schroedin bug

      За те два дня, которые выпросил себе в личное пользование Тэхён, ничего не происходит. Тишина и спокойствие вдруг внезапно посетили квартирку детей неба, остались там очень жданными гостями и даже не просили налить чай. Конечно, подобные благие дни отчасти пугают и напрягают, потому что не показывают то, что скрывают за своими спинами. А вдруг там ураган потерь, вдруг торнадо прошлого, вдруг великий потоп, который заберёт под землю души грешных — то есть всех и сразу? Вдруг, вдруг, вдруг, вдруг. Напряжение всё равно до конца не отпускало. Оно затаилось где-то на уровне глотки. До лучших времён. Чтобы потом накрыть с головой и окончательно разрушить.       Но пока было разрешено жить, пользоваться паузой трагедий и хотя бы на несколько суток забывать о своей никчёмной судьбе. Тэхён пробовал, и у него неплохо получалось играть спокойствие. Он проводил всё своё время рядышком с Чонгуком, не отказывался от завтраков и даже несколько раз просил добавки. Повязку снимал только наедине с ним, при Чимине и Юнги шёл в тотальный отказ, фыркал и пятился, словно кот, которого вот-вот хотели выловить гончие псы. Но даже так, парни от этого «великого секрета» ничего не теряли. Оставаясь в комнате с одним лишь Чонгуком, Тэхён практически не выходил на зрительный контакт. То моря прятал в ящике со шмотьём, то резко подрывался к окну и смотрел не на его пейзажи, а в пустоту, в стекло, через которое сам же и отражался.       «Ничего во мне за эти годы не изменилось», — думал он и поджимал губу, когда опять прятался от всего живого на подоконнике.       Ему страшно перед будущим, что огромным куполом нависло над головой и вот-вот упадёт, придавит, разбивая звоном череп. Божьи глаза — их, видимо, так и в самом деле называют — есть самое настоящее проклятие, а не дар. Видеть саму Смерть совсем не означает иметь возможность её предотвратить. Тэхён понимает, что, например, от инсульта бабулю ему точно не спасти. Тромб оторвётся в нужную секунду, и сколько ни пытайся дозвониться до помощи, а у судьбы наверху свои связи — вне очереди под гробовую плиту, пожалуйста. То же самое и с большинством других заключительных глав жизни: сколько ни пытайся остановить приближающийся смерч, а он всё равно деревушку на окраине штата сметёт под ноль. Таково предназначение.       Тэхён сразу его прочуял. Ещё находясь в Нижнем Городе, понял, что способность, которую он старался прятать подальше (даже от самого себя), на самом деле есть глазок квартиры Бога, через который он поглядывает на глупых соседей по площадке и со смешком насылает тьму. Здесь нет великих целей и задач. Впереди лишь грубая реальность, с которой приходится уживаться и продолжать бояться быть раскрытым. Как оно было под землёй, например. Тэ ведь специально тогда отказывался от еды, думал, что глаза каким-то образом отреагируют на среду поклонения, на всех тех, кто в них может верить. А оказаться обнаруженным было никак нельзя. Кукла хоть и не обладала на тот момент особым интеллектом, жила, потому что дают жить, но уже потихоньку начинала развиваться, а потому ощущала страх перед глобальностью скрываемой правды. Её груз слишком велик. Ведь с помощью подобных способностей можно на огромной скорости продвигаться вперёд и выше. Если самого Тэхёна это не интересовало, то не обязательно оно и других обойдёт мимо. Не хотелось бы помогать кому-то таким поистине дурацким зрачком Смерти.       Правда, со временем, появилось одно но — чешуйчатое, переменчивое. Кукла вдруг поняла, что, если однажды Чонгук попросит её прыгнуть выше головы — она прыгнет. С глазами та же обстановка: страшно — не страшно, больно — не больно, а контрактору отказывать не хотелось и не получалось. Тэхён всё ещё не уверен в своих силах — оттого горбит спину и грызёт многострадальную губу, — а пятиться всё равно не намерен. Потому что позади стоит Чонгук, он будто бы охраняет и на любой печальный залом брови подмигивает, мол, всё будет хорошо, у нас иначе теперь и не может быть. С чего такую ерунду взял? Да сам не знает.       Но Тэхён этому незнайке верит, и когда его сомнения-страхи заглушаются чужими тёплыми объятиями, украдкой целует Гука в уголок губ и улыбается солёными морями-предсказателями шторма потерь. Контрактор укладывает голову ему на плечо и переплетает руки, путает пальцы, держит крепко-крепко и в такт общей тишине молчит.       Они, если честно, оба выторгованных Тэхёном дня молчат. Не потому, что им нечего друг другу сказать, нет. Просто незачем. И так всё ясно: в каждом жесте и взгляде, взмахе ресниц и прикосновении, поцелуе и объятии, которые железно заменили самые тёплые одеяла. Из дома парни не выходят, про свидания и прочую романтичную чехарду знать не знают, зато всегда вместе едят, смотрят в тихие окна, греются, дуют пузыри из жвачки и громко лопают, из-за чего Чимин, погружённый в думы обычного безлюбовного человека, вздрагивает. И со стороны отношения Чонгука и Тэхёна выглядят как самый странный, возвышенный акт чувств. Вроде бы ничего такого, никаких категорий «вау, а я хотел бы так же», но белая змейка-зависть всё-таки иногда посещает главного зрителя всего этого любовного действа.       Чимин без подсказок понимает, что происходит между двумя, казалось бы, бездушными детьми неба. Они красивые, готовые ко всему, омытые солнцем, какого ещё не видел мир, улыбаются одними только шагами, не путают право и лево, ложатся спать вместе и так же вместе просыпаются, зная, что соседняя сторона кровати тёплая. Они не мёрзнут. Они будто бы случайно нашли ключ от бесконечного лета и теперь безвылазно плещутся в лучистом море, игнорируя проплывающих мимо утопленников.       Чимин же ощущает немоту на кончиках пальцев. У холода, видимо, есть запасной ключ от сердца его поношенного организма, и он думает, что теперь здесь хозяин, что главный герой с фокусом основной камеры. А ещё имеет право нагло хохотать над Чимином: «Ты в шерстяных носках? Наивный. Тут нужен массивный радиатор размером с три планеты и крохотный спутник». И без сопливых знаю. Но пока есть только носки, так что перебьёмся. Ещё чуть-чуть осталось, не буянь.       Один Юнги замечает чужой холод. Чимин ведь словно стекло морозной России — родины его матери с жестоким акцентом, — он по контуру заиндевел, он весь в снежных цветах, с синеющими губами и снежинками на кончике носа. Отогреть бы тебя, милый, чаем напоить и укутать в плед. Да только ты же не дашься ни черта, ещё и покусаешь. Чимин кивает, будто бы слышит: «Да-да, и только пальцем меня тронь». Потому что они оба — совсем другой эпизод.       Если брать Чонгука с Тэхёном, то они замечательные и относительно счастливые в своей новообретённой дурости, на их немых лицах так и маячит надпись: «Ну умру я завтра и умру, зато сегодня хорошо пожили». Чимин и Юнги так не могут, с Чимином и Юнги так не работает. Они даже рядышком с теми дураками не стояли. И начинать соревноваться не собираются. Добегались уже, наигрались, сполна хватило. Поэтому Чимин помимо тёплых носков надевает ещё и свитер крупной вязки, бубнит себе под нос о том, что весна выдалась какой-то слишком уж холодной, а когда натыкается на прогноз погоды, внезапно вылезший в углу смартфона, фыркает и отбрасывает его стеклом вниз в сторону.       Плюс двадцать два, солнечно.       — Сегодня солнце слишком яркое, — констатирует Тэхён, продолжая обживать подоконник спальни.       В комнате только Чонгук. Он с того момента, как проснулся, немного не свой — нездешний. За три месяца тихого сопения возмужал, научился сдерживать порывы геройства, теперь больше слушает и вникает, если целует, то смотрит обязательно в глаза, а обнимает до скрипов шестерёнок внутри ржавой души. Он подходит к Тэхёну неспеша, тянет время, будто бы у них оно бесконечно, встаёт рядышком, выглядывает в окно на проезжающие мимо машины и кивает блеску их пыльных капотов.       — А вот завтра точно будет дождь.       — Откуда знаешь? — хмурится Гук. Хотя, если кукла ещё и ладный синоптик, то уже будет не так удивительно.       — Потому что после всего хорошего обязательно следует плохое. Баланс Вселенной всё-таки нарушать нельзя.       И то правда. Потому что после белой полосы зебры следует чёрная, день сменяется ночью, детская невинность перерастает в тревожную взрослость, а жизнь обязательно пестует смерть. Простые истины. Тут даже гадать и выдумывать не надо. Чаши весов должны уравниваться, иначе в мире возникают серьёзные поломки. Например, такие, как улыбающиеся и любящие дети неба. Б-р-р, и представить таких непобедимых страшно.       — Ещё мне кажется, что скоро всё изменится до неузнаваемости, — вдруг откровенничает Тэхён и даже смотрит прямиком Чонгуку в глаза. (Вот это подвиги). — Наш мир может стать ужасным, — повторим услышанное: «Наш мир».       — Я понимаю, что верить человеку из моего анабиозного сна до конца нельзя. Мы будем осторожны.       Чонгук не дурак и правда осознаёт, что с Хосоком им доверительными партнёрами не стать. Да, он ему обязан, должен за помощь, но всё ещё не может спокойно засыпать. Одно дело, когда его впереди всего войска ставят, а другое, когда Тэхёна. Тэхёна, который только-только научился понимать, что холодный нос можно согреть горячим чаем. Ну и какие ему бои, какие войны? Потому, если угроза будет высока, близка и не оправдана, Чонгук планирует просто схватить куклу за руку и подальше от всего гадкого утащить. И плевать на все ваши Организации и Системы. Разбирайтесь с их тайнами сами. А мы будем меньше знать и крепче спать.       Да, именно спать. В обнимочку-облипочку, в позе ложек (ты большая или маленькая?), целоваться в щёки перед первым сновидением и путаться конечностями под тёплым одеялом. Притворяться, что ничего плохого в этом мире нет и не будет. Пока мы не откроем глаза, конечно. Там реальность примет уже иной оборот — в нём жить не так сильно хочется, если честно, — и осознание грядущего нахлынет с новым жаром, с новым утром. Утром, которое приходит всегда незаметно и тихо.       А наступивший рассвет начинается ещё более странно, чем все прошлые.       Создаётся впечатление, что он знает чуточку больше других. Оно гложет. Не хочется ходить в дураках у обычных природных явлений. Но ты ходишь. Как человек в последний день календаря (дальше летоисчисление резко обрывается), и даже находишь в себе силы выпить сока. Апельсинового. Он как никогда горчит, да и на мякоть жаден. Это уже специфическая подсказка о том, что ничего хорошего дальше ждать не стоит. В идеале лучше бы сразу собрать все шмотки-пожитки и захорониться на большой срок в глубине дикого леса на обрывке планеты. Переждать библейский потоп и проводить взглядом Ноев ковчег. Просто каждой твари по паре, а я тварь одна. Значит, мимо, ждём следующее такси.       Но Юнги предлагает сесть за руль.       А, точно. Мы же в настоящем.       За скудным завтраком Тэхён вдруг объявил всем, что ему нужно домой. Прямо домой-домой, в те самые развалины, из которых его вытащили не человеком, но куклой. Никто перечить его желаниям не стал. Два дня истекли. И не то чтобы сроки сжимали глотку в тиски, но постоянное нахождение в ожидании чего-то успело проесть дыру тревоги в животе. Ещё чуть-чуть, и там заведутся черви. Так что лучше бы что-то с этим всё-таки сделать.       Тэхён понимает свою нынешнюю значимость, оттого больше не откладывает грядущее. Бежать некуда. Мир со всех сторон обнесён проволокой, которая одним касанием сразу схватит за сердце и навсегда остановит его ход. В прятки с самим собой тоже играть осточертело. Пришло время выползать на свет и им же обжигать морскую радужку глаза. Осталось только до нужного берега добраться, а там уже и смерть не так страшна. Это ведь, как говорят: «Дома и солома едома, дома и стены помогают». А если и не домой, то куда же возвращаться? Тэхёна оставили одного с собственными пугающими способностями, и единственное, что он может предложить, так это отшагать назад, в исходную точку, в место, откуда всё начиналось.       А значит, всё и закончится.       Общежитие, где долгое время прожил Чонгук, находится на Акасаке. Дом Тэхёна — по воспоминаниям и логике — где-то рядышком, квартала через два-три. Получается, район Накано. Если ехать от зеркальных многоэтажек на отшиб, на территорию жилых домишек с некогда красивыми садами. Сейчас же большая их часть продолжает гнить под завалами, плющ безжалостно окутывает куски стекла и бетона, скрепляет их между собой в массу прошлого и колет взгляд. Нет, на это правда смотреть слегка грустно. На ум автоматически приходят мысли о том, что когда-то здесь жили люди, замечательные семьи, которые любили по выходным делать барбекю на заднем дворе и играть в футбол с подросшими детишками. Нынешний Накано больше напоминает огромный пустырь. Губернатором было решено не отстраивать эту местность до прежнего вида. Все налоги пустили на центр и достопримечательности. А захудалые райончики оставили в разрухе и еле заметных фигурках умерших жильцов.       Машина тормозит около первой огромной глыбы. Она перекрыла всю проезжую часть, потянула за собой провода электропередачи и деревья, из-за чего теперь это место никак не объехать. Парням приходится оставить удобное средство передвижения и двинуть дальше на своих двоих. Чимин, как обычно, фыркает и недовольно глазеет по сторонам, опасаясь, что пыль и прочая шелуха попортят края его пиджака цвета влюблённой жабы. Он не любит резкие изменения, хотя Юнги заранее предупреждал, что, возможно, им придётся пробираться через разруху собственным путём. Потому и порекомендовал Чимину сбавить яркость внешности. Но тот лишь согласился не надевать сапоги на каблуке, а в остальном же остался верен сам себе. Теперь не то чтобы жалеет, но выглядит опасливей других и кривит рот, когда наступает на лужу мазута.       Тэхён идёт впереди всех. Сегодня он гид и ведёт своих туристов через пучины самого качественного отчаянья. Глаза, перетянутые повязкой, будто бы на ощупь исследуют местность, они помнят все её обрывы и закоулки, лапшичную на углу улицы, выемку асфальта, в которой скапливалась дождевая вода, заборчик, выкрашенный в приятный голубой, почтовый ящик со счетами, заставлявшими маму цокать и слёзно проситься в Корею, будто бы жизнь в ней стоила дешевле. Тэхён не помнит всё слишком ярко, но лицезрит бывалое буквально перед собой, только в виде огромных куч мусора, между делом прозванных небесными могилами. Никакого желания вопить печалью и тоской не приходит. Одно только сверлицо застряло в грудине и всё глубже врезается, с каждым шагом, с каждым отмеренным сантиметром, что приближает к родным окнам и саду, некогда в них отражённому.       Чонгук тоже узнаёт улицу. Зрачки слепит солнце, и в его вспышках всплывают образы из коробка, где пришлось оказаться котом. Контрактор помнит, как в далёком прошлом — шесть лет назад — он на этом самом перекрёстке оттащил мальчишку с проезжей части, ждал помощи, а в итоге встретил пугающую темноту и два морских глаза, в ней утонувших. Кто бы мог подумать, что дом Тэхёна и его семьи окажется так близко к месту расставания со счастливой жизнью.       Чонгук оглядывается: вокруг сплошной развал и труха. В тени поломанной калитки лежит кость. Тазобедренная. Человечья. Остальное, видимо, собаки поели. Тэхён замечает её и склоняет голову набок, долго смотрит на остатки чьего-то тела, мысленно надеясь, что их сюда ветром принесло. Просто не хочется признавать, что, очнувшись куклой, он даже не удосужился вспомнить о семье. Для ребёнка неба её будто бы никогда не существовало. Осталась лишь одна бабуля из лавочки моти, до которой, кстати, всего лишь пара улочек. Но Тэ не планирует прощаться. Он оставляет все сентиментальности за пределами зоны ощущений.       — Ого, да мы на финишной прямой, — шепчет Чимин на ухо напряжённому Чонгуку. Он внимательно наблюдает за происходящим, в любой момент готовый защитить Тэ от слёз, будто бы болезненных пуль. — И кто бы мог подумать, что какая-то кукла и есть ключ к скважине нашего мира, а? Было приятно иметь с вами дело, Чон Чонгук, — говорит официально, из-за чего контрактор оборачивается и удивлённо хмыкает.       Пак Чимин, а я и не знал, что ты умеешь быть искренним.       Тэхён тем временем бродит между развалин. Расположение комнат дома ему до сих пор хорошо знакомо, оттого он сразу проходит в гостиную, где зимними вечерами счастливой семьёй они грелись под котацу. Сейчас здесь один битый кирпич, покрытые сорняками и пылью частички интерьера, никаких фотографий и целых вещей не осталось, а в отражения осколков зеркал даже смотреть страшно. Оно же к несчастью. Хотя куда уж хуже? Мир закончил своё существование ещё шесть лет назад. Всё, что происходит сейчас, — новая глава. Побочное ответвление. И никто не может точно сказать, что окажется за полосой горизонта нового дня.       Тэхён снимает с глаз повязку и в каком-то еле заметном бессилии бросает её в сторону. Позади, у самого входа в дом, остался ждать Чонгук. Чимин и Юнги отошли к дороге, смотрят в обе стороны, пытаясь предугадать новую опасность, когда та вновь решит всё испортить. А она точно решит. Потому что истины без жертв не открываются. Оно как бы плата. Тэхён в этом плане беден. Ему не хочется видеть смерть и этой смертью быть. Но он обещал открыть божий взгляд на действительность и рассказать всё, что на самом деле видит. И пускай ему страшно, пускай море судьбы от надвигающегося шторма плещется под веками, он всё равно идёт до конца и, повинуясь эфемерным указам то ли своего сознания, то ли сознания высшего существа, ложится на пол, на обломки своего прошлого, и учащает дыхание.       Над ухом кто-то считает, нагоняет темп, заставляет набирать кислорода всё больше и больше — до хлопков в лёгких. Уровень углекислого газа быстро падает, эритроциты в крови толпятся около сердечной мышцы, ругаются между собой и никак не могут протиснуться в аорту. «Эй, сейчас моя очередь! Я занимал за тридцать пятым! Нет-нет, мы здесь все только спросить и по записи, не пропущу!» Тэхён промаргивается и пытается вдохнуть ещё глубже, он хватается пальцами за грязь на полу, загоняет пепел под ногти и негромко кашляет. Из левого уголка губы тянется слюна красноватого оттенка. Пахнет свежей кровью. Видимо, у эритроцитов не получилось договориться, и началась резня. Ну что ты будешь с ними делать…       Тэ не хватает на усмешку, и он проваливается в неопределённое состояние — газовый алкоз. Давление медленно снижается, сосуды сужаются, а после наступает кислородное голодание, и все переживания, которые есть в подсознании, выходят на поверхность. Они, как мёртвые трупики золотых рыбок, всплывают брюхом вверх, показывают мимопроходящим свои изъеденные паразитами внутренности.       Тэхён больше ничего не слышит, его засасывает в плотный вакуум, по ту сторону которого маячит тревожная тень Чонгука. Видимо, испугался чего-то. Кукле остаётся лишь догадываться, ведь мир вокруг исчезает, раскручивается, как канат, на мелкие ниточки и рвётся, оставляя вместо пейзажей глубокую пустоту. Тело ещё плохо слушается, оттого движения ограничены. Тэхён пытается пошевелить рукой, но получается только пальцем. Этот самый палец нащупывает под собой настоящее ничего. Ну, без шуток. Никакого холода и жара, шероховатости или гладкости, ни сухости, ни желеобразности. Под спиной одна сплошная антигравитация, из-за чего конечности на самом деле парят в пространстве.       Тэхён пробует оглянуться. Шея слабо, но всё-таки ему потакает, а потому в странной и кромешной темноте удаётся разглядеть миллиарды прозрачных линий, бесконечно тянущихся к далёкому и неизвестному полюсу. Ерунда какая-то. Почему, если повсюду властвует темнота, то видны лишь эти линии? И куда они все так дружно рвутся? Тэ пытается ловко перевернуться на живот, но его движения слишком неловкие и даже детские (ну, новые и неизученные), оттого выходит лишь слегка сдвинуться вправо, к одной из тысячи тысяч линий.       Кукла её не знает и знакомиться, если честно, желанием не горит. Зато сама линия очень даже к незнакомцу благоволит и внимательно на него смотрит. Но это уже, конечно, бред какой-то. У бесконечных полос не может быть глаз, рта, рук, ног и прочих человеческих причуд. Но Тэхён клянётся — он не бредит, — на него уставились два глубоких зрачка, с обратной стороны которых можно разглядеть мечущихся в агонии людей и их окровавленные ладони, что, словно всполохи огня, тянутся ввысь.       Катастрофически странная ситуация. Тэхён даже понять не может, где находится, оттого не знает, что делать дальше. Допустим, да, на какую-то оболочку мира ему проскочить удалось, вот экваторы всякие, вот космическая темнота, вот невесомость и давящая на перепонки тишина. Дальше-то как? Тэ неловко смотрит на линию — как бы в ответ, — моргает заторможенно своими морями и тянется рукой вперёд, хочет ухватиться, найти опору, дабы сделать хотя бы шаг в неясном пространстве.       Но соседке-линии такие выкидоны от незваного гостя не нравятся. Она неприкосновенна — это табу. Незнакомец, очевидно, не в курсе всех местных правил. Хотя имел наглость пробраться в воронку самой данности. Ох уж эти люди… Вечно они пытаются узнать то, что не граничит с доступностью, рвутся до вершин гор и там же замерзают. В одиночестве, но со знанием. Значит, готовы пожертвовать собой ради просветления?       Линия хмыкает. Тэхён клянётся — он слышит этого гулкий хмык. А после происходит резкое, неожиданное и чуть болезненное: линия меняет траекторию полёта, срывается с места и одним точным выстрелом своего непонятно откуда взявшегося конца проходит Тэхёну прямиком через голову. Черепушка трещит, по носу и щекам скудно ползёт кровь, лёгкий ветерок гуляет между извилин, там же сильно чешется, словно паразит какой своим склизким тельцем шлёпает по мозжечку и таламусу. Куклу передёргивает: она пытается ухватиться за линию и вытащить её из собственной головы. Трясущиеся руки тянут ту в обратном направлении, превозмогают невесомость и тяжесть управления конечностями в ней. Но ничего не выходит. Линия настолько крепко вцепилась в чужой мозг, что любые резкие движения могут вырвать его из костяной коробки. Тэ прямо-таки чувствует, как серое вещество хрумкает от боли, а ещё шепчет своему хозяину, что не надо ему делать больно. «Не надо делать больно самому себе».       Тэхён сбрасывает руки по швам. Он обезоружен. И никакая неожиданная помощь не придёт. Чонгук с обратной стороны мира, и досюда не доносятся даже его крики. Юнги и Чимин тоже мимо. Им не подвластно видеть то, чего нет. Тэ остаётся один на один с кровожадными линиями и местом, которое не имеет при себе ни координат, ни пейзажей. Лишь пугающая пустота. И она затягивает. Она есть огромная бесконечная яма всего мира. Сюда сливают помои цивилизации, ненужных, не таких, как надо. Тэхён в их числе. Или же их число в нём? Или вообще он вернулся на родину, в привычную среду обитания?       Но тогда почему так много крови?       — Что с твоим мозгом? — холодно спрашивает линия. И эхо её стального голоса разрезает тьму.       — А что с ним? — шёпотом. Страшно ведь. С вами вот когда-нибудь нечто напоминающее длинное подчёркивание в тетради школьника разговаривало?       — Он такой несовершенный, — линия копошится между извилин, лапает своим туловищем участки коры, будто бы пробует на вкус. Десерт оказывается недорогим. — Ты человек, что ли?       — С утра был, да.       — А сюда как попал?       — Через дверь.       Очень информативно.       — Извините, а «сюда» — это куда? — решается спросить Тэхён, всё ещё надеясь, что жив и не бредит.       — То есть ты пришёл, сам не зная куда? — линия вновь принимается ёрзать. По ощущениям это будто бы у тебя под кожей куча мелких червей ползает. Неприятно. Аж мурашки бегут наперегонки.       — Ну, у меня просто не было выбора.       — Хм… — линия, видимо, совсем не понимает, что такое «нет выбора». Такие штуки её вообще не касаются. — Сейчас ты находишься в месте, которого нет. Это пространство есть точка не соприкосновения Вселенных — Мультивселенная, — Тэ глуповато хлопает глазками. Нет-нет, такими знаниями он не обладает. — Если не понимаешь, о чём речь, то зачем тогда пришёл?       — Я хочу помочь Чонгуку.       Линия, конечно, знать не знает никаких Чонгуков. Она только предполагает, что это внеочередной человек. Люди же за людей любят хвататься. И этот пустоголовый не исключение. Если хорошо порыться в его сером веществе, можно много всего обнаружить с жизненной кодировкой «Чонгук». Но сейчас не до этого.       — А чем помочь?       — Он хочет найти свою семью и узнать, что же произошло с миром шесть лет назад. Когда упало небо.       А, вот оно как. Человек, переживший катастрофу. Заинтересованность линии заметно повышается. Она, перебираясь между швами черепной коробки, выходит одним концом через висок Тэхёна и смотрит на него внимательно, хотя глаз и иных органов, конечно же, при себе не имеет.       — Я на миг задумалась, как же ты смог сюда пробраться. Теперь вижу. Ты мораторий, да?       — Мораторий?       — Ты человек, который не только пережил катастрофу, но стал куклой, а после, пересобрав загруженные программы, совершил большой прогресс. Поэтому ты здесь и по той же причине можешь видеть окружающее пространство и даже говорить со мной, — Тэ шумно сглатывает. Он и скачок в развитии? Да вроде наоборот, все кукольные постулаты опозорил. Таких ни Организация, ни Система не ждут. Линия видит чужое замешательство, понимает, что её слова проходят мимо, а потому, уложив свою голову (?) на плечо парнишки, мечтательно задаёт вопрос. — Скажи, Тэхён, — и откуда-то она уже знает его имя, — а ты веришь в теорию случайностей? Ну или вероятностей. Как тебе проще будет.       — Это из математики?       — Можно и так сказать, — хихикает линия. — Событие — это факт, который может произойти или не произойти. Случайное явление — это такое явление, которое при неоднократном воспроизведении одного и того же опыта протекает каждый раз несколько по-иному. Верно?       — Ох, не знаю, — задумчиво пыхтит Тэхён. — Я так и не смог поступить в старшую школу.       — Разве? — линия неподдельно удивляется. Удивляется, будто бы ей известна совершенно другая информация. Она вновь неприятно елозит меж оболочек чужого мозга и продолжительно хмыкает. — Видимо, не в этой Вселенной.       — Что вы имеете в виду? — хмурится кукла, понимая, что ничего не понимает.       — Ты же пришёл за правдой? — очень нетактично отвечает вопросом на вопрос линия. Она продолжает невесомо лежать на чужом плече, при этом ковыряясь бесконечным хвостом в чужом виске. И её совсем не волнует нынешнее странное положение дел. Кажется, она к нему привыкла и питает спокойное отношение. Оттого Тэхёну слегка тревожней. Ведь возникшая ситуация ну безгранично неясная. Но он кивает. Он не может задать отрицание. Не в этой координате. — На самом деле правда всегда раздражающе простая. Отгадками является то, о чём думаешь в самую последнюю очередь. Например, Тэхён, ты никогда не задумывался о теории вероятностей, а она сыграла большую роль в твоей жизни. И я даже не стану спрашивать про Мультивселенную, а просто ударю этим фактом тебя в лицо, — линия слегка напрягается, будто бы действительно готовится к удару. — Мультивселенная — это гипотетическое множество всех возможных реально существующих параллельных вселенных. Включая ту, в которой ты всё это время находился. По теории вероятностей. По этой же теории произошли встречи, которых не должно было быть. Не то чтобы мироздание совсем протестовало, но просто знало, что всё это за собой повлечёт. Как минимум миллионы смертей. И это как минимум.       — Произошли… встречи? — переспрашивает Тэхён. Линия кивает той частью себя, которая негласно была прозвана головой.       — Эта цепочка встреч повлекла за собой наслоение двух реальностей, из-за чего произошли раскол действительности и мутации. Но вам, людям, понравилось называть это «небесной катастрофой». Звучит очень литературно. Как и всё, впрочем, прошедшее через ваши романтизированные рты. Взять, к примеру, ту же самую Вселенную. Человечеству больше по вкусу придумывать разные истории про симпатичные множества миров, в которых, например, пары обретают вечную любовь. Но это я так, всё ещё «например». В действительности же наблюдается иная картина. Вселенная рассматривается не на лирической ноте, в ней на большом экране не крутят оперы из разряда «Они встретились в этой, а значит, узнают друг друга и в следующей жизни». Звучит, конечно, очень мило и занятно, но ближе к возвышенному, согласись? Здесь же, в бесконечном пространстве множеств, Вселенная есть раздел физики и чуточку философии. Тебе, Тэхён, возможно, будет тяжеловато всё это воспринять, раз собственное образование не дотянуло даже до старших классов, но ты хотя бы постарайся навскидку примерить эту новую и бугристую информацию. Подключи свои удивительные глаза-локаторы, что ли, — раздаёт команды и продолжает. — От каждого выбора человека появляется новая альтернативная Вселенная, в которой те события проживает всё тот же самый человек. Возможные миры есть одно из средств интерпретации вероятности и гипотетических суждений. А любой возможный мир реализуется, поскольку возможность и действительность — два дополнительных свойства одного и того же мира. Соответственно, что является возможностью, а что действительностью, зависит от мира, в котором находится наблюдатель. Сложновато объясняю?       Тэхён часто-часто кивает, из-за чего кровь и, кажется, капелька мозговой жидкости вытекают из дыры в его виске.       — Тогда давай попробуем придать всем суждениям жизни. Всякую часть материи можно представить наподобие сада, полного растений, и пруда, полного рыб. Но каждая ветвь растения, каждый мускул животного, каждая капля его соков есть такой же сад или такой же пруд. И хотя земля и воздух, находящиеся между растениями в саду, или вода между рыбами в пруду не есть растение или рыба, но они всё-таки опять заключают в себе рыб и растения, хотя в большинстве случаев последние бывают так малы, что неуловимы для человеческого восприятия.       И вот представь, Тэхён: все миры следуют друг за другом в определённой очереди, они несут в себе отличную друг от друга информацию, на которой и строится вся история. Но в один момент происходит ошибка. В точную систему пробирается вирус, что путает между собой все координаты и без спросу задаёт новые. Так в одном из миров вдруг какой-то самый непримечательный человек вмешивается в жизнь другого такого же совершенно непримечательного человека и искажает её до неузнаваемости. Сбивает на машине, например. Насмерть. Я, как видишь, Тэхён, привожу лишь примеры, никаких точных данных.       Конкретно в этом мире подобного происшествия не должно было случиться. Существо по всем предписаниям обязано было прожить как минимум до старости, но погибло в неосознанной юности. Тогда у материи не оставалось ничего другого, как подбросить ещё одного игрока, раз уж такая неразбериха началась. Человека с бесконечным делением клеток. Например. Подходящий экземпляр, тоже не такой простой, как кажется на первый взгляд. Его миссией было помочь умирающему. Собственная жизнь заканчивается, так почему бы не сделать благое дело и не спасти других? Хоть какой-то толк. Должен был быть. Но тут вмешалась третья фигура. А вот её никто не ждал — её просто не должно было быть в этот промежуток времени на месте аварии. Это, конечно, вирус подмогнул.       Мирозданию не удалось заключить его в оковы, Мультивселенная терпела крушение, и ей даже было не за что ухватиться. Ещё хуже стало после, когда виновник чужих ран на другом конце города встретился со знакомым, но таким лишним на тот момент человеком. Очередная несостыковка. Вселенные начали между собой смешиваться. Слишком много незапланированных событий на один день. Понимаешь, Тэхён? Одно дело, если это обычные происшествия. По типу пустого автомобильного бака или сожжённых краской волос. Тут же проблемы широкомасштабные, они кардинально меняют исходы дальнейшей судьбы людей. Поэтому нам — бесконечным экваторам разных миров — ничего не оставалось, кроме как уничтожить вышедшую из-под контроля Вселенную.       — Уничтожить? — наконец-то подаёт голос Тэхён. Выходит еле слышимый шёпот. История линии была настолько удручающей и даже фантастической, что мозг отказывался воспринимать её за реальность. Типичная защитная реакция типичного человека. Но Тэхён ведь мораторий. Оказывается. Поэтому он борется и хочет понимать. А значит, будет.       — Ничего личного. Мы всего лишь выполняем свою работу вне зависимости от посторонних вмешательств. Ну, по крайней мере, так нам казалось. Уже чуть позже, после того, как ваша Вселенная начала рушиться, мы вспомнили, как сильно люди любят жизнь.       Да, вы странные, не можете жить без войн и драм, плачете от печали и даже счастья, любите нелюбимых и не любите любимых, вы до смешного уверены, что богатство в деньгах и славе, что существует Будда и судьба, вы стремитесь к революциям и справедливости, хотя не в силах, порой, даже уследить за собственными детьми. Человечество — штука странная. Если долго наблюдать за ним, то можно на лбу отрастить знак вопроса. Хотя, конечно, лба у меня нет.       Но вот послушай, взять, например, ваши Организации и Системы. Это что за шутка такая? Знал ли ты, Тэхён, что между ними нет абсолютно никакой разницы? Мне отсюда, из пространства пустоты, была видна вся история. После небесной катастрофы люди долго поднимались. Слишком сильна была борьба в ваших сердцах за каждую никчёмную жизнь. Нам ничего не оставалось, кроме как наблюдать за дальнейшем развитием событий. Да и вирус куда-то подевался. Видимо, был съеден пустотой. Такое тоже бывает, так что не делай резких движений.       Я видела зарождение Системы и Организации. Противоборствующие стороны, на самом деле, есть одно целое. Я буду говорить тебе сразу всю правду, Тэхён. Время у нас ограничено. Думаю, ты уже чувствуешь, как начинает кружиться собственная голова. Мозговая жидкость вытекает слишком быстро. Кто бы мог подумать, да? Так вот: Организацией и Системой управляют одни и те же руки. Мир не меняется даже после катастроф. Кажется, упади на вас ещё и солнце, а всё равно ничего не изменилось бы.       Людям нравится убивать людей, они сами себе создают проблемы и выдумывают противоборствующие стороны. Хотя, по сути, их как таковых и нет. Организация поставила перед собой цель защитить контракторов и кукол, дать им надёжный приют и подходящую работу. Система же, наоборот, борется с этой новой расой чудесных детей и в приоритет ставит обычную жизнь, безо всяких способностей. Казалось бы. На деле всё намного сложнее. Геноцид в человеческом мире не имеет конечной координаты. Всегда кого-то будут ненавидеть больше других. Сейчас под прицелом дети катастрофы. Некие главенствующие лица согнали вас в одно место, назвали его безопасной зоной, а теперь лишь ждут обозначенного времени, чтобы объявить расстрел.       И никто даже не поинтересовался: а выдержит ли Вселенная такой разбег? Мы здесь тоже не просто наблюдатели. И скажу тебе по секрету, Тэхён, если всех вас задумают убить, то катастрофа шестилетней давности может повториться. Можно сказать, вас, детишек, охраняет тот самый вирус. Он не Бог, конечно, и не друг, но что-то вроде отца или матери — кажется, так люди называют своих создателей, — которые могут лишь защищать издалека, но не быть вместе.       — И что же теперь делать? — нервно спрашивает Тэхён. От долгого монолога линии остался лишь страх и желание проснуться, не воспринимать всю пургу новой информации. Потому что, если оно действительно правда, то жить легче и проще не станет.       — Делать? Да нечего уже здесь делать. Всё кончено, — линия трясёт своей головой и, кажется, даже вздыхает. — Ты ни в чём не виноват. Как и я. Никаких пророчеств и проклятий не существует. И ДНК, и нелогичность, и третья промышленная революция, и империализм тоже идут мимо. Все люди когда-нибудь вымрут, исчезнут, потому что так устроен мир. Он стоит на разрушении и утратах. И ваше существование — всего лишь отражение этого принципа.       — И даже бежать некуда? — шёпотом спрашивает, еле двигает губами, боясь услышать металлический отрицательный ответ.       — Ну почему же некуда. Вы всегда можете вернуться домой — туда, откуда пришли.       — А откуда мы пришли?       — Из Рая или же из Ада. Только вам самим решать, — усмехается линия.       Тэхён слушает её вполуха. Тело в секунду стало каким-то чересчур тяжёлым и неповоротливым. Взгляд застилает мозговая жидкость, шея совсем не держит голову, а ноги потихоньку проваливаются в желеобразное пространство. Кажется, даже воздух заканчивается, а потому лёгкие забавно скрипят.       Окружающая темнота и сотни длинных нитей вмиг становятся какими-то слишком далёкими, ареальными, что, кажется, все прошлые мгновения были обыкновенным сном, кошмаром. Тэ не может верить нынешней реальности, не может верить и всему прошлому. Новые знания подвергают сомнениям собственную жизнь, из-за чего хочется громко просить о помощи и надеяться, что найдутся хорошие разъяснения всем услышанным вещам.       Но линия всё ещё была рядом, и она улыбалась. Улыбалась без рта и мимики, её усмешка ощущалась Тэхёном на каком-то другом уровне, и он понимал, что переиграть действительность ему не удастся. Этот странный разговор о бытие состоялся, и информация о нём хоть и травмирует неокрепший мозг, но задаёт новые позиции. Да, открылась правда, и да, она не встретила душевными объятиями. Теперь всё будет выглядеть ещё более сложным и угловатым, теперь сам мир подводится под черту знаков вопроса. Но даже так — нужно жить дальше. Линия помогла глупенькой кукле, она дала всевозможные подсказки в надежде на то, что детям неба удастся хоть как-то спастись. Тем более не обычным детям, а мораториям. Эволюция не оставит свои творения без руки помощи, им поможет сама Мультивселенная.       Поэтому линия без тревог и волнений резко вырывает свой бесконечный хвост из чужого виска. И кровь окропляет объёмную пустоту. На Тэхёна вмиг обрушивается сильный водяной поток, он накрывает с головой, топит. Тело будто бы уменьшается в размерах, мышцы и кости теряют свой недавний вид и уже не могут помогать конечностям так же хорошо двигаться, как раньше. В голосовых связках селится ржавость. Тэ хочет позвать на помощь, подать малейший сигнал, хотя бы словечко из себя выжать. Но на выходе всё равно получается детский несвязный крик, который даже великие умы на буквы не разберут. Поэтому приходится мириться с ситуацией и в паническом страхе набирать в лёгкие побольше воздуха, жмуриться и продолжать остатки своего путешествия по лабиринтам затопленной неизвестности.       И создаётся такое ощущение, что когда-то Тэхён уже бывал в подобном месте. Когда-то очень-очень давно, будучи в бессознательном состоянии новорождения. Сейчас та же история: он словно медленно движется по тёплым материнским трубам, вместе с потоком воды идёт на шумный свет, в мир, где несчастье обязательно победит. Это роды. Это насильное выталкивание человека из зоны комфорта и безопасности. Потому что дальше так хорошо греться под сердцем нельзя, нужно выбраться и пострадать, узреть плоды отчаянья и задаться колким вопросом: «А зачем вообще я есть?» Тэхён не уверен, что нашёл ответ, не уверен, что хочет вырываться в холодную действительность, но на выходе не задерживается и вдруг резко подскакивает с отогретого спиной места.       Вокруг обломки дома, ветер гоняет пыль, над головой Чонгук кричит что-то нечленораздельное, Юнги и Чимин сидят рядом и поочерёдно меряют пульс. Придурки. Тэхён кое-как вытаскивает правую руку из крепкой хватки бессмертного и касается ей виска. На нём струйка засохшей крови, но никаких дыр в черепной коробке. Значит, и правда жив. Переродился, да ещё и с новыми знаниями. Знаниями тяжёлыми в обработке и невкусными на укус. Тэхён улыбается и обращает свой неприкрытый взгляд к тревожному Чонгуку, который, словно врач года и мира, пытается выследить самые незначительные изменения в теле своего единственного пациента. И его, конечно, очень напрягают остатки крови у лба, что внезапно появились, когда кукла была без сознания. Но та, очевидно, жива и здорова, сидит на куче домашней грязи и тянет уголки губ вверх. То ли голова всё-таки пострадала, то ли действительно всё в порядке.

Всё хорошо.

      — Ну что, Тэхён? — Чимин хватает его обеими руками за плечи: не трясёт, но чувствительно вонзает кончики пальцев в чужую кожу. На его лице бешеное желание знаний, он чуточку (или даже не чуточку) не в себе, забывает моргать и дышать. — Что-то узнал?       — Узнал, — Тэхён отвечает твёрдо, приподнимается с обломков и выпрямляет спину. Затекла. Очевидно, взваленный на него груз слишком тяжёл. — Я узнал обо всём, — заключает, из-за чего Чимин приходит в ещё большую подвижность. — Никаких заговоров и теорий не существует. На самом деле небо упало не по воле божьей и не по просьбе кого-то главного в бытие. Оно просто не выдержало гнёта Вселенной. Произошли ошибочные встречи, вирус проник в одну из модальностей, из-за чего эта реальность подлежала уничтожению. Как видите, ничего толкового из этого не вышло, только куклы да контракторы появились.       Ага…       Ну… ясно.       — А как же тогда метеорит? — по голосу и выражению лица Чимина совершенно не понятны его ощущения и чувства. Пока Чонгук и Юнги переваривают информацию, не зная, как нужно среагировать, он цепляется за руку Тэхёна, за рукав его водолазки, и тянет, вероятно, пытаясь оторвать кусок ткани.       Чимин не хочет верить в такие метафизические вещи.       — Никаких осколков метеорита не было. Вероятно, людям просто хотелось иметь эту гипотезу. Ведь тяжело жить в неведении, без какого-либо объяснения сотен смертей.       — Тогда… что с культом неба?       — Это всё туда же, — кукла накрывает чужую руку своей горячей и несильно сжимает. — Людям всегда хочется во что-то верить, — Чимин делает вид, что сглатывает слюну, берёт паузу, хотя на деле в глотке колючая засуха. Его конкретно ведёт. И ведёт не в ту сторону.       — Тогда что насчёт твоих глаз? С этим-то подземцы не прогадали.       — Вероятно, уже когда-то были такие люди, как я. Или как Чонгук. Которые способны проваливаться в никуда, — Тэ нарочито не называет вещи своими именами. Почему-то ему кажется, что никто из парней пока не готов слушать про мораториев. Слишком уж много информации на один квадратный метр. — Наверняка они и рассказали церкви в Нижнем Городе многие истины, которые впоследствии были отображены в Библии.       После этих слов в разрушенном домишке воцаряется тянущая тишина. Все мифы развенчаны, и Бог — ладно-ладно, после всех истин очень сложно о нём вспоминать, но всё же — наконец-то заканчивает снимать про забавных людей кино. Объектив его камеры мутненький, а четверо молчаливых настолько за минуты выросли, что едва помещаются в кадр. Спины не горбятся, но по плечам видно, что дышать становится тяжко. Они то резко вверх поднимаются, то бухаются вниз. Кажется, кто-то бежал километры переосмыслений. И если Тэхён после близкого (даже слишком) общения с линией (обитателем системы Мультивселенной) принимает поступившую информацию за данность, не спорит и не хочет больше впадать в крайности, то остальные даже не знают, что сказать.       Переломного момента, как когда-то и предрекала кукла, будто бы не было. Тайны раскрылись невкусно. Они оказались настолько безынтересными, что теперь совсем не ясно, куда дальше идти и что делать с самим собой. Кого, в конце концов, винить за мировой траур, за миллионы потерянных жизней, за поломанного себя — себя, преобразованного в сгусток людской ненависти?       Чонгук, иногда моргая, смотрит в кусок разбитого зеркала. (К несчастью же, ну!) На него через отражение смотрит какой-то Чонгук. Или всё-таки «тоже» Чонгук? Он выбрался из коробки, но вдруг выяснилось, что всё это время жил в недобитой Вселенной, пораженном вирусом месте. И теперь боязно за завтра. Оно и так было для детей неба чересчур расплывчатым и далёким, а теперь же вовсе пугает своей хрупкостью. Этот мир беззащитен. Он хрустален. У него нет иммунитета, а следовательно, и обрушиться всё вокруг может внезапно. Это как словить приступ аллергии и умереть от отёка лёгких. Всё быстро. И если от болячек есть лекарства, то к Вселенной примочку из целебных трав не сделать. Небо упало, и назад его уже не вернуть, как и жизни некогда мёртвых. Сейчас даже броситься на поиски семьи выглядит чем-то нерациональным. Само существование этой самой «семьи» подвергается сомнениям.       А были ли у Чонгука родители, брат и сёстры-близняшки? Реально были, или же всё это шутки Вселенных?       Да и насколько реален сам Чонгук? Где доказательства его действительности?       Именно эти мысли вдруг резко начали грызть его осознанность. Самоосознанность. Да и отражение в битом зеркале, кажется, ему приветливо машет. Это болезнь или взаправду другой Чонгук этого Чонгука приветствует? Зеркалам-то вообще можно доверять? А?       Юнги думал обо всём услышанном иначе. Во-первых, он всегда допускал отгадку в чём-то абстрактном. Во-вторых, его больше интересует Чимин, нежели беды мира и его вероятностей. Всё это можно легко игнорировать и жить дальше, можно смириться с великим обманом и пережить потоп, рождение нового уголка света. Но вот если Чимин решится плакать и грустить по всем этим болючим новостям, то можно и собственной душой исстрадаться. Поэтому Юнги не спускает с него взгляда, видит, как тучи собираются тёмной компанией над чужой головой и затмевают всякий луч. Теперь разум Чимина слишком туманен, он подвержен выбросам эмоций и отсутствию контроля. Руки дрожат, губы вытягиваются в поддельную, поломанную улыбку, а тело вовсе превращается в какую-то массу, что еле ворочается, но всё-таки цепляется за только очнувшуюся куклу, как за спасательный круг.       — Тэхён, милый, а ещё… ты узнал что-нибудь ещё? — не унимается Чимин. Он хочет знать больше и страдать меньше.       Но спасательный круг никогда не обещал донести его до берега.       — Организация и Система — это одно целое. И единственная их цель — уничтожение контракторов и кукол. Что-то вроде геноцида. Мы уже его неоднократно проходили. И вот опять, — Тэ видит замешательство на лице Чимина и осторожно берёт его за руку, переживает, зная, что единственное, чем тот живёт — желание мести за все свои страхи и обиды.       — И что же теперь делать? — шёпотом от разбитого ребёнка.       — Есть шанс того, что катастрофа может повториться, — придерживаясь заторможенного Чимина, Тэ спускается с обломков и стряхивает пыль. — Нам нужно срочно уходить во врата. Ад или Рай — без разницы. Только так есть шанс пережить второе расщепление реальности и избежать новых мутаций.       — Нет! — Чимин кричит громко и эмоционально взмахивает руками, будто бы отбивается от надоедливых мошек (на самом деле, идей). — Нет, нет, нет! Я никуда не уйду, слышишь? — подходит к кукле вплотную и шипит сквозь зубы. — Я буду мстить, я буду мстить до последнего, Тэхён, — Чонгук от повышенного градуса чужого тона отмирает и быстро разбивает напряжение между парнями. Он кладёт на плечо Чимина руку и несильно сжимает ткань пиджака, из-за чего за спиной слышится скрип обнажённой катаны. — Юнги, перестань! — отдаёт приказ всё тем же грубым тоном и сам отмахивается от Чонгука. Чимин сильно сжимает челюсти, скрипит эмалью зуба, а глазами сверлит не куклу, но что-то перед собой. Вероятно, саму действительность.       — Эй, Чимин, — брови Тэхёна печально сводятся к переносице, морские глаза, что теперь открыты всему миру, выражают неприкрытую тревогу, — это всё уже никогда не закончится.       Никогда.       Чимин заторможено кивает и чуть отшатывается назад. Он понимает. Он всё прекрасно понимает, но не хочет признавать себя проигравшим. Это же, получается, столько лет впустую, столько лет бесполезных скитаний и поисков. Руки до сих пор наивно тянутся к небу, они хотят касаться облаков и в конце концов этими облаками стать. Но сверху на контрактора смотрит пустота, подделка, а каркас мира ощутимо рушится, из-за чего пятки сапог свисают с обрыва неизвестности.       А падать не хочется. Чимин планировал ещё полетать, он хотел ещё снести не одну вышку, не один маяк и доказать всем дуракам то, как ценен самовозведённый трон. Но вот Тэхён, и он тянет за рукав в сторону, хочет увести прочь от всех ненастий и бед. Переживает своими солёными морями. Только вот Чимин прирос к полу дома. Кожа на нём ходит буграми, татуировки горят, словно заражённые грязью, а внутренний склад оружия готов хоть сейчас лопнуть да захлестнуть кровавой волной каждого. В отместку. За мои разрушенные мечты и желания.       Чимин жаждал другой правды, он не был готов к трезвой реальности. Он ведь столько слёзных ночей и страданий перенёс. Получается, всё зазря? Ненависть к этому миру закипает с большей силой. Ко всем людям и организациям, косым взглядам и липким рукам, к личному делу и прописанной желательной казни в нём через повешение. Почему вообще именно Чимин был достоин всех несчастий? Тогда уж страдать должен был каждый. Если по-честному. Только тогда его сердце перестанет сильно ныть, только тогда к контрактору придёт покой — холодный и тихий. Словно снежная зима далёкой России.       — Я ненавижу всё это, — наконец-то заговаривает Чимин. Он отворачивается от парней и уверенно направляется к выходу из дома. Спина его широка, плечи ровным строем держат накинутый пиджак, походка отточена и непреклонна. Весь вид контрактора показывает лишь одну истину: я не остановлюсь. — Страдать должен каждый, — озвучивает как подтверждение и выходит на улицу. Юнги не мешкается, не взвешивает ситуацию, а идёт следом за ним. Молча, не высказывая своего мнения. Ведь и так всё ясно — он полностью солидарен.       В помещении остаются лишь Тэхёном с Чонгуком. Последний всё ещё обезоружен, полон пустоты и подвывающей тревоги. Дальше-то что? Что им всем теперь делать? И Чонгук никогда не славился своим пессимизмом, но в возникшем моменте теряется и плавится, понимая, что бесповоротно проиграл. Он проиграл огромному миру — Вселенной, — которые накрывают солнце сотней тысяч рук, гасят свет и роют личную могилу. Под метр восемьдесят. О! Кажется, для меня!       И никаких риторик, никакого смысла — одна пустая полоса горизонта. Продавцы ритуальных слёз и сочинители чёрных пьес теперь, кажется, главные в этом городе.       Чонгук чувствует, как теряет весь задор, как вмиг стареет и самолично пробивает в топливном баке под сердцем дыру. Потому что ехать некуда. Теперь каждая сторона и родина есть огромная ошибка Вселенной, таракан, которого вот-вот прихлопнут тапком судьбы. А все эти созданные куклы да контракторы — это так, между делом, случайная случайность, главные игроки войн и шоу. Они шваль, которую ненавидят всей душой. И выхода нет. Потому что речь вдруг случайно не заболеет шизофазией, мутация не затронет лица, а любой прохожий сдаст с потрохами потерявшегося ребёнка неба. Не в приют, конечно, а под нож эксперимента.       Чонгук уже и не знает, хотелось бы ему ещё пожить. Стоит ли игра свеч? Ведь в любой момент физика и философия могут придавить ногтем. А драться уже не хочется и не получается. Вроде как руки опускаются. Нет, ну а кто бы мог подумать, что они живут в полумёртвом мире, где все значения разом перепутались? Ерунда же. Сейчас ещё какой-нибудь ребёнок потрясёт этот «шар мира» — ну, который внутри со снегом и прочей мишурой — да перевернёт всё вверх тормашками. И ходить тогда мы будем по искусственному небу. Вот это не повезло.       — Нам надо во врата, — вдруг опущенную руку поднимает чужая рука и жмёт к прохладной щеке. Тэ уставший, смотрящий сквозь душу, говорит голосом отчаянья. Он знает больше положенного. — Давай уйдём, пока не стало слишком поздно.       «Слишком поздно». Получается, даже для этого мира оно существует?       И Тэхён, как никто другой, в курсе грядущих событий. Чонгук смотрит на него и набирается странного спокойствия, он мимоходом целует его в лоб, мол, проверяет, что тот не горячий. Между ладоней возникает жар, он по коже, по костям и мышцам добирается до самого сердца и шёпотом отговаривает его от томных биений. Ведь нет больше смысла так сильно переживать. Смысла как такового нет в принципе, поэтому и собственную печаль необходимо искоренить.       — Хорошо, — соглашается Чонгук, не разводя демагогий и споров. Потому что больше лететь некуда, а если выпадает возможность пожить, то надо ей пользоваться. Тем более Тэхён просит. Слёзно просит и чуть улыбается, когда слышит положительный ответ. Хотя печаль из его морей-глаз всё также волнами достигает берега.       А значит, ничего замечательного нам можно и не ждать.       Чонгук и Тэхён выходят из дома вслед за Юнги и Чимином. Думая, что парни ругаются (или добивают друг друга) где-то в сторонке. Но (увы) они катастрофически ошибаются, а после ещё несколько секунд пытаются переварить представшую картину.       В нескольких шагах от поломанного крыльца разместился Юнги. Он держит заострённую катану перед собой, колени чуть согнул в стойке, а седые волосы откинул назад, дабы прицел-взгляд не сбить. Чимин расслабленно стоит впереди него и в обеих руках держит огнестрелы, что наверняка до треска забиты патронами. Их дула обращены к двум внезапным, совершенно непрошеным гостям.       На разбитой дороге припаркована чужая машина. Видимо, она заехала на улицу с другой стороны, ведь на прямом маршруте всё завалено камнями. На водительском месте пусто, зато двери нараспашку — запасной путь отступления. Около тачки стоят двое: оба хорошо знакомых, из-за чего разряд напряжения нарастает. Тэхён сильнее сжимает руку Чонгука в своей и пятится, хоть и не хочет казаться совсем слабым, но, предчувствуя проигрыш, страшится. Контрактор уверенно заводит его за спину, выступает щитом, потому слышит со стороны машины смешок.       Намджун стоит молча, вальяжно облокотившись о капот, не выражает никаких эмоций и чувств на лице. Он просто ждёт чего-то или кого-то. Хосок же, наоборот, улыбается, расположен очень дружелюбно и приветливо машет. Чонгуку машет. Здоровается.       И вдруг создаётся такое ощущение, что мир слегка темнеет в оттенках, а до ушей доносится хруст стенок бумажной коробки. Галлюцинации. Гук отмахивается от них и хмурит брови, не знает, чего ожидать от названных гостей. Но в загнанного в угол кота он больше обращаться не намерен.

Никогда.