schroedin bug

      Намджуна и Хосока не ожидал увидеть никто. Даже Чонгук успел со всеми новостями позабыть про данное обещание. С ним-то, возможно, и возникнет главная проблема. В лучшем случае Хосок просто не поверит в слова Тэхёна. В худшем — всех засунет в коробку. Ну или ещё какую чертовщину натворит, ибо он всё-таки полицейский и стоит позади Намджуна. Хотя просил их диалог в моменте заточения времени оставить в секрете. Чонгуку ничего не понятно. Он не знает, где чья сторона, насколько они, дети неба, смешны в глазах присутствующих лиц закона, а потому не бросается раньше времени в бой. Война — это ведь тоже своего рода тонкое искусство.       — Отличная работа, — напряжение прерывают одинокие аплодисменты Ким Намджуна. Его ничего не беспокоит. Он всё ещё в своей деловой форме, с жетоном, ровным голосом и умением держать осанку лидера. Этот человек заранее знает, что победил. Только вот в какую конкретно игру и с кем он играл? — Вы проделали долгий и длинный путь, чтобы в конце концов оказаться здесь, правда?       И только откуда ему об этом знать? Чонгук зыркает на Хосока. Тот в унисон своему напарнику обходит всякое беспокойство стороной, будто бы заранее знает, что владеет ситуацией. И он даже не скрывает, что с Чонгуком имеет какие-то точки преткновения. Первым это замечает вечно мнительный Юнги. Но молчит. Приказа убивать свыше не поступало всё-таки. Потому так они все и стоят по разные стороны в ожидании опасности и непредвиденных действий со стороны потенциального врага.       — Не нужно таких злобных взглядов. Мы пришли сюда без намерения убивать, — оправдывается Намджун, выходит на тропу то ли переговоров, то ли сладких сказок. — Тем более у вас с Хосоком был уговор, верно?       Все молчат.       Чонгук кивает.       — Рад, что помнишь, — Хосок кивает Чонгуку в ответ и, как придурок, зачем-то приставляет к макушке головы ладони, тем самым изображая уши кошки. Спасибо, что не мяукает и не мурчит. И без этого дерьма всё ясно.       — Мы спешим, — нить диалога умело пытается перерезать Чимин. На курок не жмёт почему-то. Очевидно, решил подключить в работу серое вещество.       — Мы, откровенно, тоже, — Намджун дежурно улыбается. — Поэтому позвольте перейти сразу к сути, — и звучит это без вопросительных интонаций, конечно. Все понимают, что названных гостей придётся выслушать при любом раскладе. Шум наводить невыгодно. — С нашей стороны вам была оказана очень весомая помощь, — и один Чонгук понимает, о чём речь. — Теперь, думаю, более честным будет помочь и нам, — Намджун делает паузу, будто бы ждёт раннего протеста. Но все по-прежнему молчат. Ведь момент, в котором они все оказались, безумно странный. Никто не знает, чего ждать в кульминации. Тем более после всей поступившей минутами ранее информации. — Нам всего-то нужен Ким Тэхён.       Всего-то.       — Не припомню тот день, когда мы вели переговоры на таких условиях, — Чимин держит себя в привычном грубом тоне, что не уступает в наглости и спеси. Он, конечно, понимает, что упускает какую-то важную информацию, но нарочито это игнорирует, собираясь играть вслепую. Не впервой.       — Переговоров, Чимин, не было в принципе. Мы всё-таки не люди цивилизации, давно уже не они, — Намджун отталкивается от капота тачки и делает несколько уверенных шагов навстречу к парню. Тот и с места не дёргается. — Мы всего лишь следили за вами издалека и ждали, когда на божьи глаза покажутся истины, — Тэхён на этом предложении отводит взгляд в сторону. — Мы не герои и не злодеи, а обычный класс человека с большой мечтой. Вы ведь все тоже хотели докопаться до правды, узнать, на чьих плечах держится небо, и отомстить. У нас примерно тот же план.       Примерно.       — Система и Организация должны пасть, — Намджун подводит итог громким голосом, не боясь, что его могут услышать остатки жителей. — Для этого необходимо что-то или необходим кто-то свыше. Контракторы, например. Или же куклы. В общем, дети катастрофы.       Например.       — Но для этого необходимо заслужить доверие обычных людей. Как минимум неплохо было бы обнародовать какую-нибудь секретную информацию. У вас она теперь точно есть, верно? — Намджун склоняет голову набок и смотрит прямо на Тэхёна. Чонгук ему уверенно преграждает путь.       — Не горю желанием делиться с вами нашими честно собранными знаниями, — Чимин не уступает в этих своеобразных переговорах. Он всё ещё не в восторге от правды, но и управлять собой не может позволить. — У меня есть свои планы.       — Больше у вас нет «своих планов», — громко обрубает Намджун. Хосок позади него улыбается спокойной, но вместе с тем неприятной и даже гадкой улыбкой. — Вы никто и уже давно под прицелом спецслужб. Одно неловкое движение — и на землю упадёт четыре трупа, — Юнги отводит взгляд в сторону, услышав это чудно́е заявление. Он, даже если и захочет, то не сдохнет, так что жизнь явно на их стороне. — Тем более, Чимин, ты же сам так хотел падения Системы, краха Организации и череду людских страданий, какие дети неба терпели все шесть лет. Разве оно не так? Теперь у тебя появился отличный шанс. Идиотом будешь, если не воспользуешься.       Чимин понимает, к чему Намджун клонит. Его планы, возможно, и слегка заоблачны, но интересны. Человечество за последние годы зажало контракторов и кукол, со слов Тэхёна, Организация и Система вообще одно целое, а полиция и прочие службы давно хотят истребить всякий выбивающийся из числа нормы скот. Внутри Чимина скопился мощный ком обиды на весь мир. Он живёт мыслью выплеснуть его на каждого живчика и под землю костями утащить. Потому что никто не заслужил таких страданий, такой глубокой печали и паники в полночь, когда вспоминается какая-то крупица прошлого. Чимин точно знает — он не должен был оказаться на этом месте. Его вытянули, выбросили, сбросили с прежнего уютного лежбища, и теперь он одиноко влечёт своё существование, не зная, с какого ужаса начнётся завтрашний день. Именно поэтому планы Намджуна ему симпатичны.       — Не думаю, что все эти идеи приведут к ожидаемому итогу, — вдруг подаёт голос Чонгук. Он заметил мешканье в осанке Чимина, вот и встал ещё одной стеной рядом. Ведь верить Ким Намджуну и Чон Хосоку — бред полнейший. — Я и Тэхён уходим, — твёрдо оглашает и смотрит прямо перед собой, не боясь, что лбом словит пулю или разрыв пространства. Потому что он Тэхёну уже обещал не исчезать. А обещания нужно — так по-человечески — учиться держать.       — Не тебе решать, и я, кажется, уже об этом говорил, — Намджун слишком уверенный и на чуть загорелом лице не показывает не единой эмоции.       — Это уже дерьмо, — Чимин звучит так, будто бы весь диалог подводит под красную черту. Он сделал вывод. Юнги, что всё это время молчал, тоже понимает его настрой, оттого принимается быстро шевелить зрачком в поисках путей отступления.       Но драки, очевидно, не миновать: обе стороны, как ни посмотри, настроены агрессивно, у каждого в периметре разрушенного дома семьи Ким напряжены мускулы, словно у пантер в момент прыжка за добычей. Остаётся только ждать того, кто сделает первый шаг, кто осмелится бросить вызов. Все голоса за буйного Чимина. Но тот странно притих и неотрывно смотрит перед собой. Тэхён стоит позади Чонгука и в страхе осознаёт, что бежать им, вообще-то, некуда.       Создаётся такое гнетущее чувство того, что всё вокруг — огромная подстава. Кажется, будто бы Намджун заранее знал, где ему лучше нагнать парней и вывалить на них собственные интересы. Сейчас повсюду жилые (и не очень) дома, оборванные кабели электропередачи, огромные куски убитой шесть лет назад дороги и покрытые пылью да сорняками развалюхи-машины. Спрятаться негде. Если только найти временное укрытие и уже из него отстреливаться. Это если рассматривать плохой сценарий. Есть ведь и хороший. Просто Тэхёну какая-то внезапно возникшая чуйка подсказывает, что на этом моменте все сказки кончились, можно больше не играть в мальчика-надежду. Первую катастрофу пережили, но не факт, что переживём последнюю. Или лучше будет сказать — «следующую». Потому что «последних» катастроф не бывает, как войн, как революций, как чисел в бесконечном пространстве множеств, как пуль в магазине профессионального убийцы.       Тот самый убийца сейчас быстро меряет шагами некогда чудесный сад семьи Ким, пока за его спиной слышится лязг катаны. И в воздухе осыпается парад электрических искр. Это уже постарался кто-то второстепенный. Ким Намджун не боится раскрывать карты с самого начала потасовки. Догадаться о том, что он контрактор, а не обычный госслужащий, было просто. Чонгук, как только увидел приветливого Хосока, как только понял, что тот нисколько не скрывает их некий уговор, то сразу же и повесил на Ким Намджуна клеймо ребёнка катастрофы. Оказалось, совсем не зря. Он уверенно и без опаски проиграть бессмертному бойцу имеет власть над потоком электричества, перед которым катана ну совсем бессильна. Намджун может управлять своими способностями контрактора издалека, с шагов десяти от Юнги. И этого оказывается достаточным, чтобы заставить его крутиться, как волчка, не способного продвинуться дальше дозволенного.       У Чонгука нет с собой апельсинового сока — платить нечем. Помимо прочего, он без плаща со своими изученными вдоль и поперёк ножами, да и нет хорошей возможности взвесить опасность врага. Один Хосок стоит миллион очков. Просто пока он подозрительно отсиживается в сторонке. И очень глупо, конечно, рассматривать это как шанс на нападение. Чонгук совсем не глупый боец, а матёрый. Правда, давненько на настоящих войнах не бывал. Но, как оказалось, подобные мелочи поправимы. Он между делом щёлкает полного смятения Тэхёна по кончику носа, мол, не унывай, сейчас разберёмся, и, не дождавшись, пока кукла крепко схватит его своей фарфоровой тревогой, сходит с крыльца дома, перехватывая у идущего навстречу Чимина два кольта. В этот же момент до Чонгука долетает стайка высоковольтных искр, которые ещё бы чуть-чуть, и успели коснуться кожи. Но рефлексы сработали быстрее осознания, а потому контрактор успел увернуться, прижаться к огромному булыжнику, каких в этом районе навалом.       Юнги принимает ту же позицию сокрытия и, избегая периодических нападок от разорванных повсюду проводов, пытается ближе подойти к источнику манипуляций. Катана — оружие ближнего боя, а стрельбу можно оставить на Чонгука. Он уже успел разделить себя на несколько десятков однотипных фигур и одновременно двинуться вперёд, в направлении двух непрошеных гостей, которые, кстати, нисколько не растерялись. Потому что они знали о способностях звезды jk-997. Чёртовы служебные псины. Но Чонгук тоже не промах: пока его двойники раздражают и мешают сконцентрироваться на нём настоящем, он, путаясь в собственных телах, пытается подобраться к Хосоку. Его нужно убрать. Срочно. До сих пор до конца неясны способности этого контрактора. Но зная то, как просто он смог вытащить Чонгука из разрыва временного пространства, просто так оставлять его никак нельзя. Один Намджун на своём электричестве далеко не уедет, ставки явно сделаны на способности тихого напарника.       Того же мнения был Чимин. Сейчас он наблюдатель, и перед его глазами предстаёт довольно странная картина: пространство около дома полностью заполнено фигурами одного и того же человека — очевидно, контрактора, — его всячески пытаются прибить, но каждый раз попадают мимо цели, а точнее в её доскональную копию. Каждая такая копия будто бы обладает собственным мнением и разумом, оттого движется не по указке и без посторонней помощи легко обнаруживает главную цель. Для них это Намджун, что так хорошо управляет напряжением в проводах и не подпускает к себе даже пули. Их рикошетит током куда-то в бок или же, как назло, в обратную сторону, прямиком к отправителю, из-за чего один из клонов Чонгука растворяется в пространстве на мелкие частички, в конце концов, полностью исчезая. Если кто-нибудь из местных увидит эту перепалку — а они увидят, ведь шум в округе стоит страшный, ещё и перебои с подачей электричества явные, — то точно поседеет, да нагонит спецслужб, которые станут лишь дополнительной проблемой. Битва и без того катастрофически затягивается.       Сразу вспоминаются слова Тэхёна о том, что в их затянувшихся поисках истины не будет значимого переломного момента. Всё пройдёт без привычного для любителей боевиков экшена, но всё-таки с точёной болью, с которой только и познаётся правда. Сейчас эти его выражения как никогда ясны и явны. Потасовка между контракторами больше походит на что-то отдалённое и лирическое. Да, каждый из них получает рану за раной, оттого понятно, что драка происходит в действительности. В воздухе чуть заметно пахнет кровью. Но даже так Чимин не может избавиться от мысли о том, что он находится в ограниченном аквариуме. Он типичная дешёвая рыбка, которую купили маленькой девочке на день рождения. Таким животинкам чаще всего не везёт, и они встречают трубы канализации уже спустя неделю. Чимин не то чтобы боится, но будто бы знает, что сегодня тоже может угодить в вонючий слив.       Но даже так — сейчас не время для раздумий и выдуманных опасений. Чимин быстро хватает потерянного Тэхёна за шиворот и уводит обратно в дом, за булыжники, чтобы сразу было не поймать. Кукла, видно, переживает и постоянно ворочает шеей в разные стороны, словно ищет что-то важное. Но из-за того, что не находит, прямо-таки киснет на глазах и слегка дрожит. Чимин снимает с себя пиджак — строгий Versace с еле заметными золотыми вставками на рукавах — и накидывает его на чужие плечи, добродушно улыбаясь. Тэхён замирает и внимательно смотрит на контрактора. Смотрит так, будто бы в последний раз. А Чимин быстренько выгребает из живота и лёгких (так себе зрелище, если честно) оружие, проверяет патроны и рассчитывает дальность выстрела. Вообще, он может и винтовку из своего виртуального склада вытащить, но это уже постараться нужно будет. С ней-то как раз и управиться быстрее выйдет.       — Чимин, я всегда говорил, что ты хороший, — вдруг ни с того ни с сего говорит Тэхён. То ли за пиджак так своеобразно благодарит, то ли страх окончательно в голову ударил.       — Тэ, сейчас не время, — отмахивается Чимин, выбирая калибр пушки. Он сможет прикрыть парней с дальнего расстояния. Глазомер у него отличный — видимо, надбавка к основной способности контрактора, — целится он безошибочно и на убой. Так что, если Юнги не сможет катаной Намджуна порубить, то пулей прямиком в лобешник его всегда добить можно. Хосока можно оставить на Чонгука. Чимин не знает его способностей, оттого на риск не идёт. Нет смысла подвергать себя опасности, когда ситуация не достигла апогея отчаянья. — Сейчас ты тихонечко посидишь здесь, — раздаёт приказы, пока быстро, автоматически наполняет магазин винтовки пулями. — Как ситуация возьмёт вес в нашу пользу, побежишь к Чонгуку, а там куда подальше. Остальное можете оставить на нас с Юнги.       — Тебе просто в прошлом не повезло, верно? — Тэхён гнёт своё, напрочь игнорируя инструктаж Чимина. А тот бледнеет на глазах. Он медленно, под обстановку, полную шума и дребезга, переводит взгляд с оружия на куклу. Карий цвет заливается металлом. Это отчётливое нежелание раскрывать то, что уже успело раскрыться каким-то невероятным образом.       — С чем это?       — С любовью.       Тэхён отвечает уверенно и непоколебимо. Его знание уже не изменить, не поддать критике, оттого становится ещё опаснее. Чимин даже предположить не мог, что в один из дней практически посторонний человек прямо скажет ему такое. Разве могут — имеют ли право — обыкновенные стандартные людишки видеть насквозь? В прямом, чёрт возьми, смысле.       — Ты видишь? — шепчет Чимин. Хочет удостовериться. И в чужих морских глубинах положительно булькает золотая рыбка, подгоняемая кудряшками водорослей.       — Мне жаль, Чимин, мне правда очень жаль, — только и отвечает Тэхён, а после нападает с крепкими объятиями, жмёт контрактора к груди, укладывает его голову к себе на плечо и гладит, гладит, гладит по тёмным корням отросших светлых волос.       На фоне продолжается бойня.       Юнги вроде как ранен: его кровь всегда специфически пахла, что-то вроде мертвечины, тухлятины, непереваренного несколько лет назад мяса, которое только сейчас гнилое нашли в пакетике. Чонгук сносно справляется. И хотя добрая часть его клонов успела пострадать от электрических проводов-змей, но он здорово продвинулся вперёд и вот-вот войдёт в зону обладания — точного попадания — Хосоку в грудь. Дело тонкое. Второго шанса может не быть, потому важна осторожность и точность.       Чимин и Тэхён в этот абсолютный хаос не вписываются. Они обнимаются, застывшие, чужие друг другу и одновременно совсем свои, тихо дышат, боясь потревожить момент и сорваться. Чимин сорваться на бег от внезапного напоминания-воспоминания прошлого, которое сейчас ну совсем тяжко даётся. Тэхён в противовес боится сорваться на крик в надежде на то, что он остановит вращение самой планеты, а вместе с ней и всякий кошмар.       И словно по указке, словно мольбы куклы услышал кто главный — мировой вселенский судья, — по округе разносится невыносимый писк, тянущий за собой огромный солнечный луч, похожий на вспышку фотоаппарата. Улыбнитесь, вас снимает сам Бог! Этот свет исходит с неба, будто бы Просвещение, он заполняет пространство, купает в озере блеска, что, если хорошо постарается, у обычного человека может вызвать слепоту своей резкостью. Основное скопление этого феномена приходится на то самое место, где Тэхён минутами ранее погружался в странное место, где имел возможность говорить с одной из линий Вселенных. Лучи, словно на магнитах, притягиваются друг к другу, собираются в длинный хоровод, плотно-плотно жмутся, скворчат, прижигают чужие любопытные зрачки, образуя в конце концов некоторое подобие входа, пустой рамки цвета небесного перламутра.       Земля под этой рамкой расходится трещинами и начинает потихоньку проваливаться. Всё живое вокруг замирает, прислушивается, изучает, пытается соотнести свои догадки с реальностью. Контракторы и куклы на это внезапное снисхождение святости реагируют более остро. Они в ней ощущают что-то родное и близкое, какое за одним столом со счастливой семьёй чувствуешь, пьёшь чай с тёплым пирогом да ведёшь разговоры о прошедшем дне. Чимин на чужом плече ворочается и внимательно смеряет эту небылицу, напоминающую дверцу, уставшим, но горячим, довольным, дождавшимся своего взглядом.

Врата открылись.

      Пока не разобрать, ведут они в Рай или Ад, но оно и вторично, впрочем. Сейчас перед реальностью, перед глазами застывших в момент драки возник слух наяву — то, чего любой ребёнок неба просто так мимо себя бы не пропустил. Чимин вообще на этих вратах в своё время качественно помешался. Он искал их долго и сумасбродно, а теперь, когда видит на расстоянии трёх вытянутых рук, то только и может безотрывно смотреть, ставя галочку в своём мысленном потёртом блокноте желаний. Всё-таки не был он конченым психопатом на сто процентов. Врата действительно существуют, и теперь их двери пригласительно открыты передо мной. Очень мило и гостеприимно.       Только вот я никуда не пойду.       — Видимо, это последний наш с тобой разговор, — Чимин (нехотя) отклеивается от Тэхёна, смотрит в его волнующиеся, полные не камней и потонувших кораблей, но тревоги моря. — Эй, Тэ, — он с силой сжимает его плечо и улыбается искренне, — постарайся не сдохнуть, — пауза. — И начни уже носить классные шмотки, — Чимин подаётся вперёд и прислоняется своим горячим лбом к чужому, такому же горячему лбу. Их глаза чуть ли не в облипку смотрят друг на друга, но не слезятся, потому что верят в лучшее. Хотя Тэхён знает, что никакого «лучшего» уже можно не ждать. Он его просто не видит. Но даже так, кукла шёпотом обещает:       — Я буду, я обязательно буду, — как следует просовывает руки в рукава винтажного пиджака и уверенно поднимается с места. Тэхён возвышается над Чимином впервые — он в победителях, — а тот без злобы машет ему рукой на прощание, после шустро устраиваясь с винтовкой на пологом камне. Собирается прикрывать.       Тэхён кидает в сторону Чимина последний осторожный взгляд. Они всё-таки больше не увидятся. Не в этой жизни. Но греет мысль, что где-то в соседней Вселенной. Возможно, им удастся там встретить друг друга в совершенно другой обстановке. Тэхён очень бы хотел стать обычным студентом, который радует маму и папу успехами, заботится о младшем братике, подрабатывает в круглосуточном, любит один раз и на всю жизнь, а дружит с шумной компанией, эпицентром эталонов моды в которой является какой-нибудь Пак Чимин. Он бы обязательно носил леопардовые костюмы с наглаженными стрелками и кожаные сапоги, зная, что для обычных исписанных парт института это как-то чересчур гротескно.       Но как раз в этом-то и есть весь Пак Чимин. Пак-я ненавижу, когда целуются, если целуются не со мной-Чимин-и выше моего слова/мнения одно только упавшее небо. Тэхён думает, что такие люди — единичный экземпляр. Их выливают самыми тёмными ночами из самого жгучего железа отчаянья. А после покрывают золотом для лучшего вида. Только внутри остаётся всё та же железяка. Возможно, поэтому сейчас Чимин так креп сердцем и в первую очередь думает о том, как бы посторонним кукле да контрактору помочь сбежать. Что за слабина такая в твоих, казалось бы, непоколебимых чувствах?       Вирус же, ну.       Тэхён осторожно подходит к открывшемуся входу и через его прозрачность поглядывает на соседнюю сторону улицы. Там заминка боя переросла в гонку, кубком в которой станет первоочередность у врат. И здесь больше всего везения у Чонгука, конечно. Он умело пользуется своей способностью: часть клонов заставляет бежать вперёд, путаться под ногами и сбивать с толку, пока остальные большим препятствием встают перед Намджуном и Хосоком, продолжают стрельбу и пиздецки замедляют их продвижение. Чем люто злят, безусловно. Здесь необходима многозадачность. Пока один клон надоедливого контрактора так и норовит пустить пулю в твой лоб, необходимо игнорировать месиво одинаковых лиц, а искать настоящее, которое, добравшись до врат, не только одержит победу в гонке, но и заберёт с собой кукольный трофей. Последнее есть единственное, ради чего двое некогда блюстителей закона вдруг решили переметнуться на сторону абсолютного мрака.       Чонгуку их причины измены конституции не интересны. Он резко меняет цель и движется в обратном направлении, словно маленький мальчик, только что доплывший до середины моря и осознавший, что нужно возвращаться назад, на берег. Феномен врат до сих пор неясен. Они, как и растаскивали слухи по всему миру, просто внезапно появляются в определённое время в определённом месте. Кажется, только жители Нижнего Города могли примерно рассчитать координаты их следующего расположения. Каким образом? Загадка. Тэхён так же знал, что врата скоро должны показаться. Но об этом ему сообщило нечто в подсознании, которое, в общем-то, тоже остаётся тайной, покрытой мраком. Как итог — врата непонятная, подозрительная, немного пугающая штукенция. Но любой ребёнок неба непременно хотел в них попасть. Почему же? Есть такое крепкое поверье, что внутри врат у контракторов и кукол начинается совершенно новая жизнь. Какую конкретику под этой «совершенно новой жизнью» понимать — неизвестно. Но у всех есть непоколебимая уверенность лишь в том, что тамошний мир для местных изгоев станет счастьем.       Чонгук не хочет быть наивным простачком. Но хочет верить Тэхёну. Оттого давно изменил курс. Он пробирается сквозь двойников вперёд, пытается не выделяться и механически — под стать всем остальным — отбиваться, в случае чего. В эти мгновения очень помогает Чимин. Его винтовка с длиннющим стволом и оптическим прицелом отбивает от внезапных электрических атак не только настоящего Чонгука, но и всех прочих. Намджуна это очень сбивает с толку, Хосока же пока ситуация вообще не задевает. Он продолжает стоять у машины с задумчивым, отвергающим всё действо видом. Ведёт себя странно, если честно. Есть такая догадка, что он просто поддерживает между парнями некий рубеж, поэтому Чонгук и Юнги не могли дотянуться до них, а они теперь не могут добраться до домика и, соответственно, врат.       Потому что у всех плюсов обязательно появятся свои минусы.       Возможно, только благодаря им Чонгук первым добирается до заборчика дома семьи Ким, возвращается туда, откуда так рвался минутами ранее, делает слишком большие шаги для бега, не боясь навернуться на первой же ступени. Намджун отстал где-то позади, удачно затерялся в копиях, из-за чего только и может, что трещать током, убивая иллюзии, но не того самого. Чимин продолжает отыгрывать роль хорошего защитника с дальних дистанций. Он, очевидно, хочет сохранить жизни названных гостей, дабы после что-то из них для себя важное выпытать. Он во врата нисколько не собирается. Хотя все годы рвался и так сильно их искал, а теперь, когда они буквально лежат на ладони, воротит нос. Видно, нашёл подходящую лучшую цель для сумасбродства.       Юнги пропал с радаров после чудесного появления врат. Нет, без шуток — он прямо-таки испарился в воздухе. А как мы знаем: нет тела — нет дела. Значит, жив и где-то шкерится, думу думает. Это в его вкусе. Тэхён стоит около входа в светлую неизвестность, терпеливо ждёт Чонгука, из тела не выходит духом, хотя давно уже мог помочь. Просто понимает, что сейчас за его оболочкой будет некому присмотреть и лишь больше трагедий прирастёт. Поэтому он только и может, что с силой сжимать челюсти, игнорировать боль в висках, будто бы какая-то разговорчивая линия насквозь их проходит, не бояться, верить и крепко хвататься за руку измотанного смертельными догонялками Чонгука.       Они ведь правда играют в кошки-мышки. И не понятно, кто в конце концов останется с хвостом. Что по летальности — тоже без догадок. Приходится действовать наугад. Чонгук просто помнит, что Тэхён с самого своего пробуждения от странного забвенного сна сразу же предложил — или верным будет сказать «попросил» — поскорее уходить во врата, которые вот-вот должны появиться. Во все эти сказочные шестилетние байки кукла, конечно, не верила никогда, но в тот момент была серьёзна, оттого Гук так подорвался и теперь вновь рядом, ждёт дальнейших распоряжений. Воевать смысла нет, если будущее, возможно, не настанет. Такой вариант страшит, а не думать о нём не получается. Всё произошло слишком резко и по-дурацки. Намджун ещё этот с Хосоком… Они вообще не вписываются в общую суматоху.       Чонгук понимает, что он всего лишь бывший контрактор Организации, потому не собирается доводить дело до конца. Он крепко держит Тэхёна за руку, во рту чует едкую горечь — начало нужды по апельсиновому соку, а значит, плата близко, — из врат несёт чем-то тёплым и знакомым. Они спокойные, приглушённые откуда-то взявшейся тенью, нисколько не пугают и даже наоборот, словно приглашают в гости. Чонгук, если честно, не любитель новых мест. Но выбирать не приходится. И ещё чуточку — вообще-то, катастрофически сильно — его смущает чуть заметный циферблат, замерший у верхнего края рамки врат. Как мы помним, у контрактора со временем с недавних пор большие путаницы и беды.       — Что-то не так, — Чонгук внимательно смотрит на Тэхёна, словно у него есть ключ от каждой тайны.       На часах врат еле заметно различимы стрелки. «Следуй за стрелками», — проносится в голове шёпотом чужим голосом. Но вот проблема — здесь, на верхушке врат, они не идут, а показывают жаркий полдень, разгар суток. Чонгук слишком часто наблюдал, как часы переставали ходить и эти разговоры продолжались не только наяву, но и во снах, оттого теперь реальность немного поддаётся сомнению.

А точно ли Чонгук выходил из той коробки?

      Происходит заминка.       Крохотная такая заминка, но достаточная для того, чтобы кто-то хитрый и очень сильный начал действовать. Чимин, который метко и без пауз отбивает клонов Чонгука от электричества, конечно же, не мог дополнительно уследить и за Хосоком. Он не настолько многофункционален. В этом смысле была надежда на Юнги, но он, кажется, опять не оправдал надежд и из-за какой-то мелочи свалился в предсмертное состояние. Из-за всего этого никто не заметил, как Хосок, который всё это время просто тихонечко отсиживался в сторонке, достал свой служебный пистолет и, недолго примеряясь в дальность, выстрелил, угодив прямо в цель.       Кажется, он воспользовался своей способностью и как-то разрезал пространство, иначе никак нельзя объяснить то, как его приветливая пуля добралась до Тэхёна. Чонгук даже не успел ничего понять, как левый глаз куклы брызнул осколками цвета самых синих морей. Боль пронзила нерв и ушла отдачей глубоко в мозг, отчего Тэ слегка пошатнулся и чуть не свалился назад. Контрактор вовремя подхватил его и суетливо прижал к себе дрожащими руками. Крови не было совсем. Этот ребёнок неба не переставал удивлять. Возможно, оно Хосок и хотел увидеть (подтвердить информацию), потому что больше не целился и в бой не лез.       Чонгук же показательно сходил с ума: в его объятиях всё ещё живой, но ужасно пострадавший Тэхён, нечестно лишившийся своего божьего зрачка, который так не по-человечески разбился стеклом и отлетел в сторону. Никакой помощи уже не вызвать, не вымолить. Куклу лечить не станут, да и случай тут необычный. Оттого Чонгук больше привычного — больше дозволенного — трясся и что-то бесконечно долго шептал кукле в висок, будто бы успокаивая и умоляя остаться. Тэ не понимал всей этой суеты, ведь чудесным способом был лишён чувства боли. Он лишь чуть отодвинулся от стучащей груди Чонгука и заглянул оставшимся зрачком в его полные глубокой печали глаза.       — Эй, Гук, прекрати, — он осторожно проводит ладонью по чужим вспотевшим от беготни волосам и заводит их за ухо. — Это всё ерунда, — говорит спокойно, будто бы и не потерял одного объектива на мир. — Я буду жить, пока стрелки часов вновь не начнут идти. Так что пошли, нам пора, — Тэхён крепко держит Чонгука за руку, он нисколько не ослаб от такого серьёзного ранения. Контрактор окончательно потерялся в реальности и происходящем. Он уже и не вспомнит, когда ощущал себя настолько маленьким и беспомощным. Но Тэ вырастает перед ним глыбой большой поддержки. Он ещё плохо ориентируется в пространстве из-за его заметного сужения, но уже готов рваться вперёд и вовсю тянет Чонгука в сторону врат.

Пора уходить.

      Страшно, конечно, так резко менять полюса жизни. А незнание будущего пугает с ещё бо́льшим давлением. Но рядом Тэхён, и он легко улыбается, мол, всё с нами обязательно будет здорово, уж я-то точно знаю. Ему, как никому другому, хочется верить. Потому Чонгук, придерживая раненую фарфоровую куклу, заходит внутрь врат, в их золотой свет, который на ощупь словно тина, оттого затягивает двух детей неба — изгоев местных государств — и поглощает прямиком с макушкой, из-за чего через секунду около необычной рамки становится пусто. Будто бы и не было тут никого вовсе. И одни только стекляшки цвета чистейшей морской воды напоминают о двух беглецах, что когда-то так рьяно пытались отыскать правду, но в конце концов вышли на желание утонуть в покое.       Все двойники Чонгука исчезают в один момент. Они, словно статуи из песка, осыпаются мелкими частичками и оседают на тротуаре, траве и одежде оставшихся по эту сторону мира. Чимин опускает винтовку, возвращает её на прежнее место на складе бесконечных запасов оружия, взамен выбирая лёгкий револьвер для самозащиты, в случае чего. Он провожал побег двух детей неба бестревожным взглядом, а теперь и вовсе ощущает себя всемогущим. Он вновь остаётся без слабостей и должен защищать лишь самого себя, оттого поднимается из-за каменного обломка, смахивает пыль с колен брюк расцветки раннего барокко и улыбается. Позади щель света врат становится всё уже. Они закрываются. Вот такая смешная шутка. Хосок даже не торопится бежать — так и стоит, не шелохнувшись, на прежнем месте, — а вот Намджун (уже давно разгромлено) продолжает настойчиво вышагивать вперёд. Двойники Чонгука больше не мешают, да и Чимин снял с прицела — получается, все условия для достижения цели соблюдены.       Но даже так все в курсе, что Намджун не успеет. Врата-хитрюги ещё быстрее исчезают с его приближением. Они не хотят пускать контрактора таких гнилых желаний. Потому захлопываются прямиком перед чужим носом. Извините, у нас дресс-код, вход только по билетам, полный зал, перерыв, да и вообще, сегодня выходной. Как-то так. Намджун буквально остаётся ни с чем. Но почему-то нисколько не меняется в лице. Он только тормозит перед местом, где мгновение назад светились врата, ворочает головой из стороны в сторону, будто бы просто разминает шею, а завидев Чимина, тянет недолгое «а», вспоминая, очевидно, нечто важное.       Он машет в воздухе Хосоку рукой, отдавая тем самым лишь им понятный приказ, а сам подходит к местному моднику, что случайным образом на поле боя остался один. Но близости врага не боится. Чимин, наоборот, выпрямляет спину, насмехается, а когда Намджун подходит совсем уж близко, то кивает, мол, чего ты от меня хотел? Если расплаты за неудачу, то это точно не по адресу. Но служащий лишь спокойно отмахивается, а после, не отводя от контрактора взгляда, указывает рукой в сторону разбитой проезжей части. Чимин хмурится, но ведётся, всё-таки поворачивая голову.       А там Юнги.       Он лежит на краешке некогда проезжей части дороги, недвижим, прибит чужой силой, катана отброшена куда-то в сторону, а выражение лица хоть и слегка расплывчато, но всё-таки странно. Чимин проводил с ним слишком много времени, чтобы сразу не уловить резкую разницу его привычной смерти от нынешней. Сейчас Юнги как-то отстранён. И вообще, кажется, жив. Просто не движется. Замер в пространстве, притаился, словно в засаде. Только вот место выбрал не самое подходящее — у всех на виду ведь валяется, идиот! Чимин цокает недовольно и хочет уже двинуться в сторону бессмертного, как вдруг чужая рука тяжестью падает на его плечо. Намджун стоит позади, обезоружен, но ощущается будто бы в победителях.       Он легонько улыбается, подаётся вперёд, пристраивается горячим дыханием у перепонок Чимина, а тот показательно не страшится этой близости. Пускай. Чонгук с Тэхёном уже успели сбежать, а врата исчезли. Намджун не такой сильный боец, поэтому бояться его незачем. Чимин знает, что перевес на его стороне. Да и в любую минуту он может начать пальбу. Так что переживать не о чем.       Казалось бы.       — Не думаю, что от Юнги теперь будет толк, — шепчет Намджун на ухо. Чимин хотел бы от его слов отмахнуться, как от надоедливой мухи, но останавливается, заглушаемый желанием дослушать. — Ты был слишком увлечён защитой недавних знакомых, понадеялся на бывалого напарника или кто он там для тебя. Ты думал, что он неуязвимый, бессмертный, познавший вечность, верно, Чимин? — Намджун продолжает свой монолог, не ожидая ответов и реакций. Чимин же молча смотрит в сторону недвижимого Юнги, лицо которого никак не удаётся разглядеть. И на него безумно давит тон чужого голоса. Он полон примесей судейства, будто бы Намджун собирается вынести приговор, обвинить во всех грехах и обозначить Чимина главной проблемой произошедшего. Отчасти так оно и есть. — Но, на самом деле, и у способностей Юнги есть свои слабости. Просто мы, контракторы, как правило, узнаём о своих пробелах в момент уже произошедшей катастрофы. Вот взять, к примеру, бессмертного человека. Очень интересный экземпляр. Ни бури ему не страшны, ни пули, ни ножи, ни годы. Казалось бы. Хвалёную неубиваемость легко может поработить простая логика, — Намджун хмыкает и поднимает правую руку, заводит её перед грудью Чимина, показывает, как по служебной чуть мозолистой ладони проходятся заряды тока. — Благодаря электричеству я могу не только моментально расправляться с ненужным мне человеком, но и выбирать способ его смерти. Это, кстати, очень важно. Особенно в случае с Мин Юнги. Долго думать не пришлось — я же всё-таки полицейский, и дедукция мне сродни завтраку, — да и избавляться от надоедливого паренька с катаной надо было в кратчайшие сроки. Не до него, сам понимаешь. Потому объектом атаки я выбрал мозг, — Чимин на этих словах шумно сглатывает и оборачивается. Намджун спокоен, как матёрый серийник. — Это всё уже дело отточенное: проявляешь заряд и пускаешь его по человеческим сосудам, сердце неожиданно обходишь мимо, прямо по лёгочной вене. Главное ещё не застрять где-нибудь на полдороги. Ток, знаешь ли, штука очень капризная. Решит просто тромб образовать и всё, хоть убейся! — Намджун цокает, неподдельно делится своими специфическими проблемами. Чимин же холодно цепляется за него взглядом и никак не реагирует. — Но с Юнги сработало всё на высшем уровне. Весь вольтаж благополучно добрался до нейронов головного мозга и пожёг их большую часть. От такого обычные люди сразу же умирают. Но мы ведь имеем дело с долгожителем, — он усмехается и, обойдя Чимина, устремляет взгляд в сторону одинокого тела. — Сейчас мозг Мин Юнги цел. Все клеточки, узлы, бугры и извилины восстановлены в прежнем порядке. Но сбой уже успел произойти. И это, увы, неизлечимо. Иными словами — перед нами человек в состоянии овоща. Только слюны из уголка рта не хватает или типа того, — Намджун оборачивается через плечо, наблюдает за изменившимся лицом собеседника и кидает напоследок, как кость собаке. — Мозг — штука неизученная, Пак Чимин, — и уходит, не видя в дальнейшем присутствии здесь никакой выгоды.       Намджун догоняет Хосока, который всё это время сидел на пассажирском их служебной машины, усаживается за руль и принимается раздавать какие-то приказы. Краем уха можно услышать, что они не теряют надежды угнаться за вратами и откуда-то знают их дальнейшую точку появления, а потому громко дают по газам и исчезают с горизонта, оставляя после себя лишь ощущение чего-то потерянного.       Чимин ещё недолго стоит в развалинах дома, не шевелясь, тихонечко дыша и хлопая угольными ресницами. Ветер собирает по улицам пыль, в голове почему-то играет «Зимний путь» Шуберта, солнце встаёт на востоке и заходит на западе, из тьмы приходит заказное письмо без обратного адреса, но с понятным содержимым внутри. Конверт чёрный, приглашение на похороны, очевидно. Чимин никогда ещё не бывал на таких праздниках, но когда-то придётся начинать. Сегодня, кажется, тот самый день.       Он, словно свергнутый царь, спускается со ступеней дома семьи Ким. Никто его не провожает ни добрым словом, ни тёплым взглядом. Ещё Шуберт, как назло, продолжает свой полный сдержанной скорби тон, тревожные восклицания и отрывистые минорные фразы. В голове неполадки. Кто-то в ней поставил эту нещадящую пластинку, а Чимин теперь мучается и даже не может твёрдого шагу ступить, ломается от мелодии, что завершается горестным вопросом.       Вопросом: всегда ли ты выглядел таким слабаком, Юнги?       Юнги всё также недвижимо лежит на дороге, пустым взглядом устремившись в высоту искусственного неба. Его конечности на законных местах, одежда пускай местами и потрёпана, но в этот раз не запачкана кровью, макушка по-прежнему седая, как у стариков, готовых в следующую субботу отдать свою жизнь Богу или ещё какому чёрту, в которого они так свято верят. Вокруг глаз ни одной морщинки — вечно молодой наглец, — челюсти разжаты, никакого напряжения в теле не чувствуется, дуги-брови не хотят даже капельки удивления показать, мол, вот это я, конечно, облажался, сам от себя такого не ожидал, ну честно.       Чимин носком обуви тычет в чужое бедро. Зовёт. В ответ тупое молчание. Юнги дышит, Юнги живёт, Юнги, кажется, всё-всё понимает, но не может шевелить языком. Вот незадача-то. Чимин цыкает. Слабак. Он ненадолго закрывает глаза и затягивается воздухом, будто бы жгучим сигаретным дымом. В грудине начинает неприятно подвывать. Вот сука. Чимин по привычке сплёвывает — но спермы не оказывается в собственной слюне, — и сделав несколько шагов в сторону некогда середины проезжей части, он поднимает катану. Та всё такая же тяжёлая, блестящая, пахнет жжёным металлом и вонючей кровью, людским мясом. Оно точно не оружие Чимина. Ему всё бы пушки да свист пуль. Потому катану он бережно возвращает обратно в чехол, который на постоянной носке находился позади спины Юнги. Прирос, второй хребет. Ох уж эти самураи.       Чимин ещё раз на пробу несколько раз щёлкает пальцами у лица бессмертного контрактора. Хлещет по щекам, ставит на лбу отпечаток подошвы — один, два, три, — со своей высоты на правую щёку отправляет очередной ошмёток слюны, притворяется адекватным и всё-таки меряет пульс, но потом показательно машет на всё это дело рукой. Нет, правда, как замахивается ладонью, мол, как ударю тебя дурака безмолвного сейчас, тогда будешь знать, как безумным — без умным — притворяться. Но рука останавливается в сантиметрах от чужого лица. Жалость, что ли, играет шутки?       В конце концов Чимин просто взваливает на свои плечи этот пустоголовый груз и тащит прочь с дороги, обратно в дом. Внутри он бросает Юнги на первый попавшийся камень, из-за чего тот смачно ударяется об его острый угол затылком и, не проронив ни слова, заходится кровью. Чимин недолго смотрит на всё это действо сверху вниз, моргает часто-часто от летающих повсюду соринок, вдруг тихонечко начинает кашлять и нащупывает рукой стену — опору, — по которой же и сползает на пол. Холодно. Семья Ким совсем не топит свой уголок. Ещё и в глотке какой-то странный порошок, никак не получается его отхаркнуть. Чимин им буквально давиться и царапает кожу горла снаружи ногтями, будто бы оно помочь должно. Пока, конечно, такие методики делают лишь хуже.       — Юнги, ты не шутишь, что ли?! — кричит Чимин, хотя ему так совсем не кажется. Собственный голос не воспринимается вообще. — Скажи! — трясёт за плечо, хватает за волосы и трясёт в разные стороны, оставляя в ладони седину. — Ну скажи, скажи хоть что-нибудь! — лицо Чимина меркнет, словно быстросжигающий всё на своём пути вирус схватил его за нос, за бровь, за губу и ресницу, из-за чего теперь вечно надменное выражение разбито и уничтожено, оно без остатка стёрто в пыль.       А Юнги… А Юнги молчит.       Его мимика полна покоя, ручки-ножки сложены, грудь мерно вздымается, зрачки устремлены по-прежнему ввысь, а с пробоины на макушке сочится кровь. Чимин дышит так, будто бы пробежал без остановки расстояние между двумя планетами, сидит на коленях около контрактора, глазами бегает по его ране, осматривает, считает секунды, с которыми она затягивается. Регенерация у Юнги всегда была отличная. Хоть каждый день голову руби. Но вот плата… Его плата Чимина всегда выводила из себя. Зато теперь он тревожно ждёт, когда настанет её час, когда бессмертный контрактор опять бросится к ногам со своей ненужной любовью. Юнги ведь всегда в эти моменты был таким забавным и угловатым — на него безумно хотелось наступить, раздавить, порубить на части, пересчитать голыми пальцами органы и без прощаний выбросить. Чимин чувствовал над ним обладание и силу — власть. Теперь дрожит, не зная, как удержать себя в здравии и согласии с умом, когда чужая рана затягивается, а плата так и не взимается.       Банкомат сломался.       И неужели теперь никто не починит?       Чимин ощущает, как теряет возраст с минутами. Он опять немощный мальчик пятнадцати лет и не знает, куда дальше идти. Потому что один. Юнги, сколько его ни тряси за плечо, сколько ни угрожай пулей да остриём, не отзывается. Он тупо выглядит и походит на беженца дома кукушки, где каждый первый обязательно с послужным списком грозных болячек. Чимин не понимает, как должен с ним разговаривать. Орёт ещё несколько минут в пустоту, заставляет встать, прекратить весь этот цирк и прочее. Но жонглёр его сердцем и не думает о конце выступления. Юнги окончательно ушёл в себя.       Чимин, милый, пойми, это бесповоротно. Мозг всё-таки штука неизученная.       И это, конечно, полное, кораблекрушение. Чимин хватается за волосы — но уже собственные — и отползает назад, лопатками с болью врезается в бетон, не ощущая, как дыхалка опять начинает подводить. Паничка бродит где-то рядом. Слова Намджуна наконец-то возымели вес. Ведь он, оказывается, не врал. Ведь он, оказывается, Юнги превратил в калеку, в немощного бродягу, на которого все привыкли смотреть с сожалением, а про себя думать: «Ой, слава Богу, со мной такого не случилось». Чимина очень больно бьёт осознание того, что он окончательно остался один. Раньше о таком он даже не задумывался, ведь рядом всегда был Юнги. Но теперь его как бы не стало, и всё окружающее резко пошло крупными трещинами.       Конечно, на мир Чимин и до этого смотрел не через радужную стекляшку. Он жил странными понятиями, мыслил чуть поехавшим рассудком, предпочитал злость и ненависть всему прочему, а Богов вместе с остальными возвышенностями порицал. В Китайском квартале он прослыл самым настоящим психом, которого настоятельно рекомендовали обходить за версту. А то мало ли язык вырвет или твоё «Я» излюбленными манипуляциями покромсает. Да, безумие Чимина сожрало его разум, ни разу не поперхнувшись. Но никто даже представить не мог, из какого Ада оно его вытащило. Это не проклятие неба — оно его самый настоящий дар.       Он был и жил таким, какой есть. Чимин сильный и отважный мальчик, ему бы собирать серебро да мёд до самого заката, опускать ступни в реку, где звёзды купаются по ночам, и жить в городке без злых людей с простым, улыбчивым лицом, замечательной душой, без кровавого запаса желаний у самого сердца. Конечно, всё поменяла катастрофа. И вот уже корни у волос снова отросли. А подкрашивать нет никаких сил. И желания, если честно. Чимин смотрит на свою ладонь. В этот раз там собственные пряди волос. Да уж, плохой из него парикмахер. Ещё и соль какая-то поганая по щекам ползёт. Уходи, тебя не звали!       Но нет никаких сил воевать, ведь правда?       Своё уже отслужили. И в эпицентрах страшных войн бывали, и пули, будучи в сознании, вынимали из-под кожи, и заново отращивали конечности, учились ходить, рвались до полётов, чтобы быть выше всех и прочего. Но теперь от прошлых подвигов остались лишь одни ордена на груди. Они побрякивают, когда Чимин вновь подползает к Юнги и нависает над ним, пытаясь обозначить для себя хотя бы малейшие изменения за минуты дрожи. Но тщетно. Ты, конечно, в проигрыше, но вот, возьми ещё одну медаль — за отвагу. Её игла насквозь протыкает рубашку и входит в кожу у сердца. И как-то оно необычно больно. Чимин такой насыщенной боли давно не ощущал.       У него же, знаете, все прошлые годы болячки, если и были, то телесные. А тут наклёвывается мозоль на оболочке чувств, из-за чего трясёт всё тело, как от передоза. Кто бы знал, что Юнги на такие травмы способен. Этот чёртов пёс! При жизни только и умел размахивать мечом, а как слёг, так и самого стойкого подкосил. Самое дикое, что Чимин даже за это не может его ненавидеть. Он вообще не может понять, какие конкретно знаки — плюса или всё-таки минуса — вращаются у его мнения в сторону бессмертного. Ясно только одно — ему бесконечно жаль и ему бесконечно страшно, будто бы дома и матери лишили за один заезд. Хотя Юнги, конечно, в родные ни разу не метил. Он был слишком плох даже для сравнения с той, что припеклась солнцем Сахалина, а после сбежала в Корею, прижав к груди пластинку «Аппасионаты» Бетховена.       Чимин смахивает с чужого лица пылинки седых волос. В ответ по-прежнему никакой реакции. Не то чтобы он очень сильно надеялся, но всё же хотелось бы вновь поймать на себе тот самый взгляд Юнги, которым он так преданно любил глазеть. В нём всегда так открыто читалось безумное обожание и неприкрытое влечение, какое в книжке по психиатрии обозначили бы синдромом. У Чимина уже была привычка слыть зависимостью кого-то. Потому теперь, когда эта самая привычка отпадает, он неприкрыто теряется и опускает руки, путая стороны света. Потому что больше идти некуда. Порочный круг — адово колесо — прерван. Останавливается, получается, даже плата за контракт. Чимин своё уже наверстал, ведь успел чуть испинать и исплевать неподвижного Юнги, но вот загвоздка — никакого вдохновения и расслабления, как раньше, не чувствует. Наоборот, на шею кто-то с неба набрасывает петлю и тянет. Тянет, тянет, тянет. В этот раз Смерть не олицетворяет Чимина — она сама зовёт его в гости.       Ведь делать тебе больше в этом мире нечего.       И то правда.       Неожиданно, конечно. Но что поделаешь? Так уж вышло. Чимин зачем-то пожимает плечами, хотя собеседников рядом нет. Видимо, до сих пор думает, что Юнги каким-то чудесным образом сможет его понять. Но оно огромный и качественный обман. Контрактор своей отсутствующей мимикой и движением сливается с местностью. Аж зыбко становится. Чимин ёжится. Ветер мурашами пробегает по его атласной спине. Пиджак остался подарком на плечах Тэхёна. Как же здорово с ним получилось всё-таки. На память. Хочется надеяться, что долгую и счастливую. Не как у них с Юнги вышло.       Чимин рукавами рубашки развозит по щекам остатки слёз. Для него необычайная редкость — вот так открыто по кому-то тосковать. Тем более по живому. Юнги ведь ещё живой, вообще-то! Вот же он — тёплая кровь, грудина вздымается, сердце бьётся, а глаза периодически моргают. Его, может быть, просто к врачу какому хорошему отвезти да парочку шестерёнок местами поменять, и всё — как новенький! Но Чимин в ответ на эти мысли отрицательно качает головой. Никуда он его не потащит. Достаточно с них со всех драмы. Такого, как Юнги, даже если и вернут в обычное состояние, то либо на опыты пустят, либо так и будут всю жизнь растить в лучах нелюбви. Чимин в этом абсолютный спец, он уж точно постарается. Поэтому нет, наигрались.       Он принимает решение метко и уверенно, словно всю жизнь готовился к этому дню, знал, что окажется в ситуации, когда Юнги тотально лишится рассудка и выбирать дальнейший путь придётся самостоятельно. Чимин пропускает волосы через пальцы. Они убиты краской. Нос забит и хлюпает. Небо по-прежнему поддельно светло, но скоро начнёт вечереть. Пора бы уже разобраться со всем дерьмом. Рукой, на ладони которой набито твёрдое YES, он вновь достаёт катану из чехла за спиной Юнги. От того ноль реакций. Не жалко, значит. Лезвие меча привычно остро заточено, оттого поблёскивает и сильно пахнет закалённым металлом. Чимин без осторожности проводит по нему указательным пальцем. Даже при лёгком касании на коже образуется рана, и начинает идти кровь. И вот катана выглядит как средство массового поражения. Юнги почему-то так и не полюбил пистолеты. Он решил овладеть мечом, словно крохотной изюминкой, отличительным знаком, который будет чёрным слухом пугать каждого знающего о бессмертном контракторе. Чимин никогда этих игр с «отличительными чертами» не понимал. Это ведь так смешно — самому себе их придумывать. Разве не лучше и проще жить так, как действительно хочется, пользуясь головой, а не мнениями?       До последнего он в этом смысле остаётся верен себе. Ну, то есть думает головой, когда хватает катану за рукоять, а лезвие разворачивает лицом к себе. Целится в живот. Вроде бы так самураи демонстрировали своё мужество перед лицом боли и смерти, чистоту своих помыслов перед Богами и людьми. Иными словами — делали себе харакири. Чимин тут, конечно, немного перегибает палку. Всё-таки до самурая ему далековато, да и катану нужно держать не за рукоять, а за часть лезвия клинка, обернутое бумагой. Но контрактор не настолько силён в истории этого искусства, оттого следует инструкции какого-то давнего артхаусного фильма. Потому, наверно, так неудобно.       Приверженцы религии дзен-буддизма считали, что хранилищем души человека является живот. Поэтому смерть через его вспарывание считалась благородной, а помыслы искренними. Чимину, опять же, до таких высот далеко, но он очень сильно хочет постараться. У него не осталось надежд и сожалений. Разве что балет давно не радовал глаз. В последние недели было слишком много дел и открытий. Не до любимых наслаждений, в общем. Только сейчас Чимин так обидно цыкает, что не успел хотя бы одним глазком посмотреть ещё одну — хотя бы коротенькую — оперетту, а после руки его, не дрогнув, погружают лезвие катаны глубоко в левую сторону живота. Острая холодная боль пронзает тело в ту же секунду. Она бесконечная и тупая, она имеет лишь нарастающую прогрессию, от которой уже не спрячешься, не убежишь. Чимин, не проронив ни слезы, ни вскрика, глубоко вздыхает и проводит лезвием направо с резким восходящим надрезом в конце. Всё как по сюжету фильма.       Только вот самураи намного сильнее духом. У Чимина же руки трясутся и скользят от пота, из-за чего надрез выходит кривым. Душа выходит — а вернее, внутренности — с неимоверной болью, ужасом, тошнотой и огромной потерей крови. Сознание почему-то никак не хочет покидать контрактора, хоть уже и не остаётся предельно ясным. Он хрипит, кашляет, размазывает кровь по любимой одежде и коже, чувствует в глотке ком рвоты от собственных увиденных завитков кишечника. Или вся эта тошнота ему лишь кажется. Чимин елозит в слякоти и, будучи сидящим на коленях, вовсе валится назад, падая почти мёртвым около Юнги.       Была бы сейчас ночь, то на небе начала мигать звезда pj-995. После она бы и вовсе упала, что успели зарегистрировать службы Системы и Организации.       Но теперь Чимину до этого совершенно нет никакого дела. Он, сотканный из страданий и убитых мечтаний, становится мешком для сбора мух. Этим подружкам всегда нравилось свежее мясо. Особенно когда оно с кровью. М-м-м, не жизнь, а сказка. Чимин закашливается. И только тогда понимает, что во рту пусто. Слюны нет. Ещё и пить хочется. Засада. Даже сдохнуть нормально не дают. Родился в дерьме и кровавом массиве, в этом же во всём и умирает — какая, однако, ирония. Улыбнуться только жаль не получается. Мимика поломалась. Тяжко.       Но ты, Чимин, не переживай — Юнги совсем не прочь улыбнуться за тебя пару раз.       — Харакири не совершить в одиночестве, — голос с лёгкой хрипотцой режет перепонку Чимина. Он не в силах даже повернуть голову, но знает, кто с ним говорит. Оттого становится бледнее ещё на оттенок. — Если чтить традиции, то харакири совершалось при множестве свидетелей. К тому же над самоубийцей стоял кайсяку — воин, который после всего действа должен был отрубать голову самураю, дабы никто не видел искажённое от боли лицо убитого.       Юнги поднимается с земли, словно все прошлые мгновения просто дремал. Он бодр и свеж, без тупого отрешённого взгляда, с зажившим затылком, подвижными конечностями и очень даже приятной улыбкой. Кровь на его щеке засохла, не пахнет и считается старой, в отличие от свежего разлива Чимина. Волос по-прежнему сед, губы бледны, осанка прямая и уверенная, плечи расправлены, а по краям радужки глаз прыгает огонёк жизни. Чимин сплёвывает алую слюну на камень рядышком и скалится, не показывая ничего того, что минутами ранее так ярко ощущал.       — Значит, ты всё-таки в порядке?       — В полном, — уверенно отвечает Юнги. Даже капельки сомнения — ну ради банального приличия — нет. — А ты, смотрю, совсем захворал, — кивает на кровищу и завитки души (кишечника). От такого, вообще-то, надо бы сознание терять. Но Чимин из сильной породы, потому ещё что-то понимает, видит и даже пробует говорить. Хоть и получается сухо да отрывками.       — Всё идёт по плану.       Хотя плана, конечно, никакого не было. Чимин следовал за тем, что хотел, и даже сейчас от этого не отказывается. Это видно по его спокойному лицу и взгляду. Да, паника и толика злости пробежались по эмоциям в момент, когда Юнги вдруг перестал ломать комедию, но всё практически сразу же оборвалось, вернулось в безразличие. Жалости и печали до совершённого у Чимина нет. Так было нужно. Он готов всё отпустить и отправиться в Ад, в предназначенный ему горячий котёл. До самой старости всё равно жить не планировал. Это ведь так дико и так страшно — умереть в возрасте, когда все растут и множатся вместе с амбициями, а ты, наоборот, уменьшаешься и сохнешь, как изюм. Лучше уж по молодости отойти в могилу, пока таскаешь леопардовые пиджаки и трахаешься с первым встречным.       Только один Юнги не был в восторге от такого спокойного принятия происходящего Чимином.       — Попроси меня помочь тебе, — Юнги говорит с высоты своего роста, жёстко, холодно, глядит в упор, словно давно обладает над умирающим. Он больше не похож на ту псинку, которая прочёсывала город неделями по приказу своего любимого хозяина. Юнги вдруг откуда-то набрался металла, стал ещё более мерзким и резким, позволяет себе усмешки и кривые улыбки над больным, потешается. — Умоляй! Я единственный, кто теперь сможет протянуть тебе руку помощи! — кричит и даже показательно тянет навстречу Чимину одну правую. Но слишком она далеко для взаимного ответа. — Сейчас не время язвить и вытирать об меня ноги. Так что давай, — Юнги чуть склоняется, и в глазах его играет безумие, — скажи, что нуждаешься во мне, скажи хоть что-нибудь.       Чимин в ответ спокойно хлопает сухими угольными ресницами. Жизнь уверенно покидает его. Крови потеряно слишком много. После такого живчиками не остаются. В голове такое чувство, что рвутся нейронные связи. Прямо-таки слышен их хруст. Возможно, это одно из наказаний контракторов и кукол — специфическая смерть. Соображать получается туго. В голове до сих пор играет Шуберт, а холодные ветра России воют в грудине. Чуть ниже совсем мороз. Конечности будто бы опустили в улей с пчёлами. Всё зудит и потихоньку отмирает, кровь не поступает, оттого пропадают чувства, ощущения.       Чимин поднимает свой взгляд на Юнги. Тот полон спеси: возвышается, дышит рвано, никакой гордости и красоты, хочет быть победителем, но с самого рождения ходит в проигравших. Покорно ждёт ответа. Его бледные пальцы то сжимаются в кулаки, то вновь разжимаются — этакий мотор для разгона. Ещё чуть-чуть, и гляди ударит. Хотя Юнги всё ещё слишком слабый для таких крутых поворотов. Чимин легонько усмехается своим же мыслям, из-за чего приводит бессмертного в замешательство. По его выражению лица секундно пробегает глупость.       — Я тебя никогда не любил.       Юнги стынет.       Ну, ты ведь просил «сказать хоть что-нибудь». Получай.       От таких слов даже бессмертного посещает холодок чего-то близкого к миру за гранью. Он моргает пару раз, сжимает крепко челюсти и на колени падает рядышком с Чимином. Чужая кровь с огромным удовольствием настигает его одежду и пачкает, пачкает, пачкает. Юнги смотрит так, будто бы ему в глаза зарядили пулями и теперь там зияют пустые дыры с тянущим холодом.       Заместо одеколона от него пахнет жгучей обидой и бешенством. Псина заразилась. А прививки ей по молодости, конечно, не делали. От таких, увы, уже ничего хорошего ждать не стоит.       — Я настолько тебе противен? — шепчет, приближаясь, но не касаясь. Чимин играет в молчанку. Нет, он бы и ответил чего в своей отвратительной манере, да только силы окончательно иссякли. Он вот-вот потеряет сознание. И Юнги, конечно, эта безответность раздражает. Он замахивается кулаком, но никуда не бьёт, роняет его в лужицу крови и принимается кричать. — Да ты… Да ты меня за эти шесть лет даже ни разу не поцеловал! Чимин, я был готов отдать тебе всё, я желал тебе только лучшего, и ты сам это прекрасно знаешь! Я не чурался жизни пса и все шесть лет не отходил от тебя ни на шаг. Чимин, разве я был так плох? Разве в твою сторону мной было отпущено нечто непоправимое? — Юнги кричал. Не рыдал, не бился в истерике, но был очень близко к этому. Его некогда надменное лицо исказила гримаса огромной обиды и жалости. Кого конкретно ему было так жаль — непонятно. — Я всегда помнил, что ты любишь кокосовое молоко и ненавидишь морковь, куришь только тонкие сигареты, если засыпаешь, то под утро, а просыпаешься ближе к вечеру. Пиджаки леопардовые, обувь на высоком каблуке, массивные украшения, жирная подводка для глаз, каждый вторник уходящего месяца стрижка, а иногда ещё и коррекция татуировок. Ты же любишь, когда ярко. «Аппассионата» Бетховена, мотета Вивальди, Шопен, композиция №15, Рахманинов «Франческа да Римини», Стравинский балет «Пульчинелла». Стереосистема всегда в идеальном состоянии, а вот в голове неразбериха. Мы ведь и ссорились постоянно из-за какой-то ерунды, а могли просто сесть и обсудить причины проблем, понимаешь? Разобраться. Я ведь единственный, кто был готов провести с тобой целую вечность и даже больше. Я умирал за тебя сотни тысяч раз и просыпался с намерением умереть столько же, — Юнги вздыхает и опрокидывает лицо в ладони.       Кровь окончательно затопила пространство и воняет. Это начинает раздражать рецепторы. Контрактор подбирается к Чимину ещё ближе, нависает над ним, в жалких миллиметрах от чужих губ, рассматривает, как зверь добычу. В зрачках никакой ласки.       — Эй, Чимин, а почему говорю только я?       А Чимин не дышит.       Силы окончательно его покинули. Не в такой атмосфере, конечно, хотелось бы умирать, но, увы, выбирать не пришлось. Чимин смог услышать только начало монолога Юнги, а дальше его охватил дичайший холод, словно полюса кто-то сверху поменял, не спросив разрешения. Визуально оно наверняка заметно не было, но изнутри он весь дрожал. Цепкие мураши покрывали его органы, словно хотели заморозить частичками, а потом по дешёвке сбагрить на просторы чёрного рынка. Ну, какая жизнь — такая и смерть. Просить вариантов лучше язык не поворачивался. А как голос Юнги исчез из ушей, так и вовсе Рай наступил.       Чимин ни о чём не жалеет. Своё последнее дело он завершил с огромным успехом. Расплата оказалась дорогим, но сладким подарком. Он шёл к этому долго, а как разлился по асфальту массивом под чужие вопли, то так весь и разомлел. Идеалы достигнуты. Гонка, конечно, была виртуозной. Чимин в ней забирает первенство и все награды, исчезая за облачным горизонтом вместе с падающей звездой. Напоминанием после себя он оставляет лишь раны да слова-иголки, которые навечно вонзились в чужое сердце.       Юнги так и не смог поцеловать его в холодные губы.       Он отпрянул от Чимина, как только понял, что пульс того иссяк, поднялся из речушки крови, откашлялся и размял шею. Устал. Тяжёлый денёк всё-таки выдался. Ещё и запачкался весь. Бессмертный контрактор спокоен и мягок, размеренно дышит, пока возвращает свою катану в чехол, не отряхивая ту от телесных выделений мертвеца. В поры и ямки на его руках просочилось знакомое ДНК. На вид оно такое же, как и у всех прошлых. Юнги проходится языком по линии жизни своей правой ладони. Да, на вкус кровь Чимина нисколько не отличается от крови любого другого человека. Он проглатывает её вместе с собственной слюной, как последнее воспоминание, и, не обернувшись, уходит.       Кровавые следы одинокого ребёнка неба уводят взгляд очевидцев местной катастрофы на юг города.

И я иду по дороге, Несу твое тело в огромном мешке. И мне по-прежнему больно Но, главное, что уже не больно тебе…

***

Запись 1. Запись 2. Выберите, пожалуйста, нужный диск с воспоминаниями… /диск.2/Пак Чимин/ Мин Юнги/ информация обрабатывается…