schroedin bug

В Японии разбитый фарфор реставрируют золотом, и от этого он становится ценней.

Корея. Две тысячи невестьсот семьдесят седьмой год. Небесная катастрофа.

      Юнги нравились милашки.       Пухлые губы, пустые головы, волосы, убитые под блонд, худые, не очень высокие, но и не очень низкие, с родинками на плечах, красивыми запястьями, тихим смехом, приятными улыбками. Чтобы у таких милашек обязательно стояло ограничение на желания и мечты. Они, конечно, могли учиться в университете, но не очень здорово, не те завидные стипендиатки, в общем. Нужны девчушки в туфельках и кукольных платьях, с блестящим тинтом на губах, с сумкой, в которой постоянно беспорядок (а это повод для очередной глупой шутки) и даже, может, иногда сигаретка. Но это в виде исключения, конечно. Потому что в каждой девушке должна быть загадка.       Чимину нравился Юнги.       Оно случилось внезапно, как ремонт в университетском кампусе. Это был второй курс, «сливовые дожди» и прочие прелести, сопровождающие их, буквально вымыли верхний угол учебного здания, из-за чего, конечно же, продолжать деятельность в нём стало невозможным. Оперативно объявили о переносе проведения занятий в соседний кампус, а конкретно в здание экономического факультета. Студентикам такие резкие перемены в расписании не пришлись по вкусу. Новые аудитории, лица, путаница в расписаниях и стычки с местными преподавателями оставляли лишь негативный опыт. Будущие экономисты, финансисты и аналитики с насмешками и неким снисхождением поглядывали на новоприбывших к ним искусствоведов. Они никак не могли уловить суть их многолетнего обучения и долгосрочных практик, из-за чего не стеснялись порой напрямую отпускать ухмылки. Будто бы в ответ, деятели высоких чувств совсем не понимали чужой тяги к вечной бумажной волоките и возне с акциями-облигациями. Это всё слишком неизменно и человечно. В общем, общие языки никак не хотели находиться. А ремонт никак не спешил со сроками.       Чимин был одним из тех, кто очень ровно относился ко всеобщему шуму. Он предпочитал спокойно учиться, доделывая свой очередной очерк о мастерах балета. Ему хотелось вынести эту работу под черту своей курсовой или даже диплома, поэтому трудиться приходилось больше положенного. Благо в университетских библиотеках была вся нужная информация. Просто времени на вычитку отнималось достаточно. Но оно всегда того стоило. В этом смысле Чимина очень поддерживала мама. Как только он определился с институтом и профессией, то она не стала перечить и отговаривать. Ну хочет сын в грани изучения искусства — пожалуйста. От него самого требовалась лишь хорошая учёба, ведь потянуть платное место одной только матери было сложно. Отец так и не подавал признаков жизни, будто вовсе умер или хотя бы предпочёл сделать так, чтобы о нём подобным образом думали. Из близких оставалась лишь бабуля. Но и та сгоряча уехала на постоянное место жительство в Японию. Её никак не хотелось беспокоить, хотя помогать она рвалась изрядно.       Но Чимин отлично справлялся и сам. Он никогда не вписывался в местные коллективы, потому мог полностью посвятить себя учёбе. Такое рвение помогло ему пару раз занять место повышенных стипендиатов в области науки. Заслуженная похвала. За которую опять же приходилось платить одиночеством. И нет-нет, он не был тем самым изгоем, которого шпыняли за школой, а после ещё и отпускали нелестные издёвки в университете. Среди одногруппников у него было достаточно хороших и таких себе обычных парней да девушек, с которыми они иногда могли сходить выпить в бар или же компанией съездить на выставку современных художников, а после бурно обсудить понравившиеся произведения.       Но близких отношений с Чимином никто старался не заводить. Он просто не вписывался в азиатские рамки. Эта песня брала своё начало ещё с малых лет, с детского сада, когда дети только-только принимаются осознавать свою неодинаковость. Вот у Чимина, например, чуть шире разрез глаз, округлые щёки, набор любимых композиторов, страсть к балету, хороший русский, мама с натуральными светлыми волосами и глазами зеленоватого оттенка, когда-то она плохо говорила по-корейски, но вскоре приспособилась и даже научилась различать диалекты.       Так уж вышло, что матери и отцу Чимина выпала огромная удача познакомиться на территории острова Сахалин, когда мужчину сослали туда в командировку. Он не особо рвался, если честно. Наслышанный о вечном холоде, злых людях, отсутствии демократии и в целом достаточно отсталом образе жизни, он наотрез отказывался от поездки. Однако его начальник был непреклонен. В молодые годы отец успешно работал на нефтегазовую компанию, которая видела денежное богатство в расширении связей с другими странами. Конечно, очень верные и перспективные цели. Но мутные и затратные. Одни поездки с целью деловых переговоров чего стоили. В таких вот делегациях и числился отец Чимина.       Но на том же самом треклятом Сахалине ему удалось найти совсем не нефть и не газ. На острове мужчина повстречал молодую девушку, которая на такие шумные и громоздкие предприятия попала лишь из-за ограниченности иными занятиями региона. Та, что мечтала слушать Баха, а тонкими пальчиками перебирать клавиши пианино, вдруг представляла презентации об имеющихся запасах местных скважин. Делала она это совсем безучастно, словно зачитывала вслух длинный состав лекарства на латинском языке по указке какой-нибудь вредной бабушки в аптеке. Присутствующие нарочито не обращали внимание на этакие краски характера молодой девицы. Главное, что работу свою выполняет качественно, а до остального как до лампочки. Молодой же кореец, которого силой притащили в Россию, отыскал в этой девчушке что-то очень знакомое и приятное, такое, из-за чего после конференции на ломаном международном языке хочется пригласить на чай.       И приглашается.       А дальше суматоха и влюблённость до самых звёзд. Ещё почему-то всегда кажется, что такие чувства сильные никто из всего мира не смог бы выносить, кроме двух совершенно разных, но будто бы гвоздями прибившихся друг к другу людей. Они свято (и глупо) верили, что смогут вырастить свою любовь осторожненько, под сердцем, что они не поранят и не разорвут нитей между собой. Потому что на ту пору двух окутанных чувствами связывал космос. Никакая работа, злыдни, непонимающие оглядки, осуждения и шепотки не могли расстроить их зарождающийся союз. Возможно, в этом смысле максимализм рос из каждого посаженного семечка. Оттого пейзаж замылился, и происходящее не казалось такими излишками, какими обернулось после.       Отец Чимина простецки предложил его матери побег. Он не видел в этом ничего страшного и дикого. Просто переезд в другую страну, просто новая жизнь, просто чистый лист, просто хорошая попытка начать всё сначала и наконец-то не бояться слушать Баха в полную громкость. Согласие не заставило долго ждать. Девушка плохо понимала соль ситуации, хваталась за протянутую руку, даже не побоялась сыграть свадьбу и родить ребёнка. Ей было совсем не страшно, ведь опора всегда говорила громко и уверенно. Мол, нечего тебе оставаться в бесконечно холодной зиме, я буду любить тебя и сделаю самой счастливой, давай же, собирай чемодан и пластинки, я возьму нам билеты на самый ближайший рейс, ну а дальше сплошные весна и лето, цветущая вишня, небо в фейерверках и стрекот цикад.       Правда, сладость и краски, увы, лились недолго. Чимин не знает подробностей, но после его рождения успело пройти лишь полтора года, как отец предпочёл испариться из их общей жизни. Вроде бы там было что-то связано с проституцией. Мама не очень любила об этом говорить. Она нарочно избегала любых упоминаний своей былой любви, и хотя та периодически (на первых порах) приезжала повидаться с маленьким сыном, женщина старалась уходить на балкон — даже если то были дождливые деньки — и стоять там, лишь бы не обмолвиться и парой слов с тем, кто так паршиво с ней поступил. Дерьмо в свою сторону она не прощала. Была до последнего горделива и крепка, оттого могла зарядить бывшему мужу пощёчину, если тот опять начинал ворошить прошлое.       Конечно, будучи маленьким, Чимин плохо понимал, что к чему и почему его родители постоянно ругаются. Но когда возраст взял своё, он взглянул на реальность совершенно под другим углом. Тогда отец окончательно перестал приходить. Ни единого звонка, ни открытки по праздникам, ни банального сообщения с дурацким «Как дела?». Он испарился так же внезапно, как и появился в жизни матери мальчика, прислав лишь после повестку в суд. На развод.       К тому времени мама Чимина уже успела получить корейское гражданство, поэтому проблем с местом жительства не должно было возникнуть. Но вот отношение людей со стороны, постоянные гляделки или (что очень характерно для Кореи) прямые вопросы о бедственном положении жизни вводили её в депрессивное состояние. Она уже начинала не на шутку подумывать вернуться назад, в русский холод и бесконечные леса, где ветер рвёт слезу на побережье и уносит в сторону японского моря. Хотя там совсем не ждут. От работы и родителей она буквально сбежала, потому не знала, как теперь смотреть в глаза местным и разговаривать на родном языке. В общем, получалось так, что со всех сторон их с Чимином прижали раскалёнными металлическими щипцами. Казалось бы, теперь не выбраться на старый добрый свет.       Но тут на тёмном небе внезапно мелькнуло спасение, как это бывает в сказках со счастливым концом. Оно, конечно, не наш вариант, но всё же.       Бабуля Чимина — то есть мать его отца — решила помочь им устроиться в новой жизни, насколько это виделось возможным. Эта женщина выдержанных лет была строгих взглядов, но правильных идей, оттого, полная разочарования собственным сыном, ударилась в тоску и печаль. Выход отыскался в оставшихся невестке (ну, бывалой) и внуке. Первое время она помогала им не только деньгами, но и делом: частенько навещала, отбила у нерадивого отпрыска квартирку и окончательно устроила туда двоих бедолаг, имела несколько дурную привычку внезапно наведываться в гости, но зато всегда с подарками. В этом смысле Чимин не знал отбоя от книг. Бабуля будто бы хотела через него реализовать ту самую идею отличного члена общества, какой не вышел из отца мальчика. Сам он не был особо против, хоть и любил не заумные энциклопедии про живую природу, а вот музыку да искусство с малых лет обожал (спасибо, мам!). Но бабушку расстраивать не хотелось, поэтому Чимин всегда с удовольствием принимал от неё абсолютно любые подарки, с улыбкой встречал на пороге квартиры и обнимал на прощание, приглашая вновь и вновь.       Его мать тоже пропиталась к женщине исключительно положительными чувствами. Ведь она в этом запутанном и, безусловно, грустном деле заняла не сторону сына — как заочно предполагалось бы, — а осталась с ними, и даже когда вдруг решила послушать сердце и уехать жить в Японию, не забывала звонить частичке своей семьи и долго-долго разговаривать о насущных делах да банальной ерунде. Чимину в детстве удалось лишь несколько раз навестить её, а так они успешно перебивались долгой болтовнёй, из-за чего мама порой в шутку начинала ругаться и даже грозилась перерезать провода. Страшная женщина — морозная вьюга, кислая рябина и полянка нагретого солнцем мха, вкусный запах дождя. Но к Чимину она питала огромную слабину, из-за чего в принципе на её спине год за годом рос большой горб.       Когда бабуля уехала, последняя как таковая защита пала и нападки местных жителей вновь взяли своё. Ксенофобия и ощущение того, что полные семьи всегда будут выше брошенки с сыночком, несомненно наносили свои специфические удары. Ни Чимин, ни его мама не могли вписаться в корейское общество. Женщина хоть и смогла к тому времени в отличной форме овладеть языком и прочими прелестями культуры, но всё равно чувствовала разницу менталитетов и соответствующий гнёт. Чимину тяжко приходилось даже в детском саду. Мелочные мамочки, узнавшие из слухов историю его семьи, не разрешали своим чадам дружить с ним, нарочито огораживали, да ещё и взгляды такие брезгливые бросали, когда приходили вечером забирать своих детей, что мальчик терялся и в самом деле находил в самом себе вину. Он поглядывал на отражение в зеркале и пытался отыскать хоть какое-то отличие от всех тех, кто его окружает.       Почему же в меня тыкают пальцем? От холодных ветров во мне совсем ничего, но даже оно настолько сильно отталкивает людей. Неужели я навсегда останусь таким одиноким?       Но годы шли, Чимин рос, переходил из средней школы в старшую и, на собственную радость, не оказался местным мальчиком на побегушках. Каждый год классы обучения менялись, ведь в Корее принято мешать детей между собой для установления новых и новых связей. Чимину приходилось постоянно видеть новые лица, знакомиться, объяснять, почему он выглядит слегка иначе и облагается большим количеством налогов и проблем. Одноклассники в большинстве своём относились к нему хорошо. Никто не дразнил, не издевался, если какая-то компания собиралась прогуляться или сходить в караоке после школы, то всегда приглашала его, хотя чаще всего и получала отказы.       Чимин знал, что был по-прежнему одинок. Ему не удавалось завести хороших и близких друзей. Все вокруг оказывались сплошными товарищами, а ближе будто бы по понятным причинам не рвались. Чимин не осуждал за такое и не обижался. Просто к совершеннолетию у него окончательно усвоилась привычка тотальной самостоятельности и единичности в этом мире. Он, наверное, ещё с ранних лет перестал бросать попытки завязать с кем-то дружбу. Частично иностранец с матерью-одиночкой, работающей обыкновенной секретаршей в какой-то фирме, связанной с чёрной промышленностью, — с самого начала знакомства он кажется немного не таким. Вот и остаётся без завидного багажа друзей. Хотя к двадцати годам оно окончательно стало Чимину ненужным.       Поступив в университет, он продолжил свой отшельнический путь. Да, общение было, даже какие-то общие темы, помимо учёбы, с однокурсниками имелись, но за положенные грани оно не выходило. Чимин продолжал усердно учиться, ставил перед собой большие научные цели и возвращался домой всегда вовремя, улыбаясь уставшей за рабочий день матери. Она, как и прежде, оставалась сильной и самой чудесной женщиной, успевающей и ужин приготовить, и отвезти бумаги занудного директора на другой конец города. Она всегда очень сильно переживала за своего сына, ведь, по сути, Чимин был один. Случись с ней что-нибудь страшное, и последняя стена, защищающая его от ветров, обвалится. Мама неоднократно разговаривала с ним об этом, мол, надо знакомиться, искать хорошие компании, друзей или девушку, в конце концов. Жизнь ведь стремительно идёт вперёд и совсем скоро превратится в сплошную рутину, а потому необходимо успеть насладиться молодостью. Но Чимин лишь отмахивался: «Извини, мам, но мне действительно не до этого, да и как-то особо желающих нет, сама понимаешь». И она всё прекрасно понимала.       А потом в темноте вечных отказов появилась высоко поднятая рука. То оказался Мин Юнги.       Учиться в здании экономического факультета было не так уж плохо, если не брать во внимание надменных студентов. Когда они переходили из одной аудитории в другую, то обязательно придавали большое внимание незваным гостям с отделения искусства, отпуская в их сторону колкие взгляды. Не понять им друг друга, в общем. Но ужиться пришлось. С ремонтом хоть и обещали не затягивать, но всё-таки не смогли уложиться в пару недель. Все планы портили не прекращающиеся «сливовые дожди», которые, по неутешительным прогнозам синоптиков, могли зарядить на целый месяц. Ещё и влажность стояла страшная. Учащиеся, словно сонные мухи, бродили по коридорам и постоянно пили воду в надежде, что станет хотя бы капельку легче. Футболки и рубашки нещадно липли к телу, джинсы и юбки — к стульям, непослушные волосы вились кудрями, сколько их ни выпрямляй, и даже самая стойкая косметика порой давала осечки.       Чимин, как и прочие студенты, относился к духоте очень раздражительно. Даже в тени библиотечных стеллажей от неё было не спрятаться. Но доделывать проект необходимо, несмотря ни на какие посторонние факторы. Ремонт ремонтом, дожди могут идти ещё хоть целый год, а на следующей неделе, вообще-то, внеочередной рейтинговый срез. В этот раз преподаватель поделил студентов на небольшие подгруппы, дал темы и попросил раскрыть те, опираясь на литературу девятнадцатого века.       Чимину повезло, и он попал в команду с двумя хорошими парнями и одной девчушкой, что хоть и подрабатывает чуть ли не круглые сутки, но все работы исправно сдаёт, а часть своего задания никогда не скидывает на других. Они сразу же распределили, кто чем займётся, и решили, что за пару дней до сдачи снова соберутся вместе и скомпонуют всю готовую информацию. Чимина такой расклад более чем устраивал. Всё равно он не любил все эти совместные шумные поиски и постоянную болтовню, переходящую в попойки. Ему проще самостоятельно найти какую-то часть, отстругать всё ненужное — довести до идеального состояния, — а уже потом краткосрочно со всеми это обсудить.       И пускай в местной библиотеке не так много информации на нужную тему (всё-таки не родная кафедра искусства), но парочка книг смогла его заинтересовать. Поэтому после окончания последней пары он задерживается и внимательно читает содержание книги, стараясь сразу же выцепить нужное. В помещении достаточно тихо, поэтому сосредоточиться у него получается отлично. Чимин вообще за годы одиночества преуспел в навыках самообучения и теперь без особых проблем справлялся с подобными заданиями. За старания и ответственность он заслужил доверие преподавателей, потому понимал, что, пускай у задания сроки и литература ограничены, но он обязательно справится. Добросовестное прошлое успешно работает на его настоящее.       — Привет! Тут свободно, верно? Не против, если я присяду?       С Юнги Чимин познакомился в институте, в душной библиотеке, когда сезон дождей был в самом разгаре.       С самого начала он не показался обычным студентом: слишком улыбчивый для здешних высокомерных тонов, одевается так, будто бы после пар сразу рванёт на тусовку по первому же приглашению, из тетрадок и учебников носит только одну потёртую записную книжку, куда, кажется, умещаются все лекции за семестр, привык курить в неположенных местах — даже библиотеках, — смотреть на людей с чуть заметным наклоном головы, стучать по столу пальцами и постоянно разговаривать о всяких глупых (иногда бывает, конечно, и умных) вещах. Чимин на его первое приветствие и вежливый вопрос, который с самого начала предполагал одно лишь согласие, только и мог, что кивнуть, скучковавшись. Юнги этого оказалось более чем достаточно.       Он с резким звуком отодвинул стул от длинного типичного библиотечного стола и плюхнулся на него так, будто бы до этого перекопал картофельное поле в несколько километров и жутко устал. В помещении, кроме них двоих, никого не было. Даже блюстители местного порядка куда-то подевались — или их тут никогда не было? — из-за чего, наверное, Юнги чувствовал себя совершенно раскованно. Он с грохотом сбросил на стол свою сумку, пошарился в ней очень деловито и расслабленно выдохнул, когда достал пачку сигарет. Чимин не знал, как на это всё реагировать. Библиотека пуста, садись куда хочешь, а лучше иди домой или куда ты ещё такой классный хотел, но выбор пал почему-то на место прямо передо мной. Какие-то странные ощущения. Юнги, словно читая чужие мысли, хмыкнул и, улыбнувшись, закурил. Вонючий дым медленно улетал под высокий потолок и еле различимой занавесой ненадолго задерживался там. Никаких отдушек, сплошной табак.       Чимина даже потянуло на кашель, про задание он и вовсе забыл, прикрыв книгу. Юнги поудобнее устроился на стуле и дымил, неотрывно поглядывая в сторону потерпевшего наводнение искусствоведа. Очень сильно хотелось поблагодарить сезон дождей и духоту за встречу с этим человеком. Из-за него Юнги — Юнги, что вообще-то предпочитает маленьких глупых девочек с тинтом на губах и пружинами на языках — резко заинтересовался парнями и даже сам притащился в библиотеку.       Просто до него дошёл такой душещипательный, но вместе с тем интересный слушок про этого чудика, что пропустить его мимо никак не получалось. Конечно, он не очередная юбка, но всё тот же «один из». Оттого Юнги улыбался Чимину типичными рядовыми улыбками добротного обольстителя и шёпотом на ухо звал гулять, зная, что не услышит отказа хотя бы потому, что Пак Чимин очень вежливый студентик.       Так оно и оказалось. Чимин совершенно не умел отказывать. Юнги, уяснив это правило, стал повсюду таскать его с собой, как ручную собачку, втирался в доверие, побольше рассказывал о себе, звал на всякие прогулки, смехом (или всё-таки нет) называя их «свиданиями», и даже показательно при всех гладил Чимина по голове, а ещё постоянно делал какие-то странные комплименты, наталкивающие на очень подозрительные идеи в голове мальчика, что все прошлые годы был тотально одинок.       — Ты и правда такой красивый, — говорил Юнги внезапно, совсем не к теме, когда они обедали в столовой. — Но, знаешь, мне кажется, тебе бы больше пошёл светлый оттенок волос. Твой натуральный выглядит как-то… как-то не так. Не для тебя, короче, понимаешь?       И Чимин кивал. А на конец учебной недели записывался в салон, где осветлял волосы до самого возможного оттенка, благодаря парикмахера и уверяя, что всегда мечтал о таком цвете. И сам себе верил. Ну Юнги же плохого не посоветует. Он замечательный хён и в целом человек. Вчера даже заплатил за Чимина в кофейне. Только так странно посмотрел — чуть вслух не фыркнул, — когда тот взял себе к кофе пирожное. Возможно, пора сбросить парочку килограмм?       Тогда в режиме дня Чимина появились утренние и вечерние пробежки, а также строгая диета, из-за которой на первых порах психологически приходилось очень тяжело. Нельзя сказать, что Чимин был полным и вообще выходил за пределы нормы веса. Он всегда хорошо выглядел и не имел привычки переедать. Но начитавшись форумов, взглянув на окружение Юнги и свои щёки, он принял строгое решение о том, что действительно пора что-то менять. И первая же неделя дала свои положительные результаты — минус пять килограмм. Хороший прогресс. За месяц можно согнать целых пятнадцать, и результат достигнут.       — Чимин, ты так похудел! Выглядишь очень здорово! — Юнги обходит парня вокруг, словно великий модельер, оценщик, и улыбается, кивая. — Но, знаешь, с ногами тоже надо что-то делать. Твои бёдра слишком уж… объёмные?       И правда ведь…       Чимин никогда не замечал этих мелочей. Но, начав общаться с Юнги, ему словно открыли глаза на самого себя. Ведь до него у Чимина не было ни друзей, ни любимых, ни просто близких людей (кроме мамы, конечно), которые могли помочь советом или словом каким. Теперь рядом появился такой классный Юнги. Он разбирается буквально во всём, он душа компании и просто хороший человек, так внезапно, но очень верно и нужно попавшийся Чимину на дороге жизни. Поэтому он собирается дорожить этой связью и прислушиваться к ней. Потому что Юнги плохого не посоветует. Он слишком замечательный и добрый. Ну а ещё, откровенно, Чимину нравится.       Упор на ноги вышел качественным. С бёдер ушло много лишнего, из-за чего теперь ноги выглядели по-спортивному. Да и общая масса тела вновь заметно снизилась. Вместо щёк наконец-то нарисовались скулы. Юнги всегда замечал такие хоть и крохотные, но всё-таки изменения и подбадривал Чимина, говоря, что он выглядит чертовски хорошо. Хотя его мама, например, была немного другого мнения.       На изменения сына поначалу она реагировала осторожно. Ну мало ли ей просто кажется, что он схуднул. Она постоянно пропадает на работе, начальник-зверь может и ночью по срочной надобности вызвать, потому метаморфозы в Чимине могли женщине просто показаться на бессонный глаз. Но когда все старые вещи стали ему велики, а заместо выставок и барахолок малоизвестных авторов маленького искусства он начал пропадать на непонятных ночных вечеринках, женщина забеспокоилась. Она понимала, что Чимин на самом деле очень доверчивый и простодушный мальчик, которой мог потянуться за первой предложенной рукой ввиду ограниченности своего общения в прошлом. И ей, как и любому другому адекватному родителю, очень бы не хотелось, чтобы он связывался с плохими компаниями. Она всё пыталась поговорить с Чимином на эту тему, объяснить, что люди иногда бывают очень хитрыми и лживыми, что не стоит так наивно верить первым встречным и брать их слова за истину. Но парнишка на её нотации лишь легко качал головой, мол, нет-нет, я и так всё понимаю.

Юнги-хён со мной ни за что бы так не поступил.

      А у Юнги же тем временем на этого мальчика самых морозных зим были совершенно другие планы. Как только он узнал его душещипательную историю жизни, так сразу же решил немного поразвлечься. С парнями у него до этого момента никакого опыта не было — на уме одни только милашки с глупостями и розовой помадой, — но с Чимином очень хотелось попробовать поиграть. Сразу ясно — парень гиблый. Тянется к искусству, не общается с другими, после пар торчит в библиотеке, курить никогда не пробовал, злится только на плохие новости, улыбается ярко и неподдельно, будто бы ещё ни разу не умирал. Непорядок. В общем, Юнги потянуло на экзотику. Все вокруг удивились такой его прыти, но он в своей усмешливой манере попросил молчать и не портить веселье. В конце концов, всё происходит совершенно на добровольной основе.       Без шуток — так оно и было.       Чимин не сразу, но под второй месяц общения с Юнги поймал себя на мысли, что начал в него по-настоящему влюбляться. О своей ориентации он никогда не задумывался, а так как рос в ограниченном пространстве общения, то вовсе не ожидал когда-нибудь познать симпатию на вкус, оттого нисколько не испугался, а наоборот, обрадовался такому происшествию. Хотя Юнги, очевидно, было совсем не до любви с мальчиком большого искусства. Он постоянно обнимался с девушками-красотками, которые носят короткие юбки, каждый месяц ходят к косметологу, пахнут жвачкой и совсем не понимают математику. Если поставить их рядом со скучным Пак Чимином, то выбор станет до колкого очевидным. В нём нет ничего такого воздушного и приятного. Да, он наконец-то сбросил килограммы и теперь старается поддерживать новый вес, постоянно обновляет цвет волос и старается не отказывать Юнги в ночных попойках, происходящих в тёмных тесных комнатках у чёрта на куличиках, где каждый встречный трахался с прошлым встречным. Но этого было всё ещё недостаточно для статуса возлюбленного. Поэтому Чимин продолжал меняться.       За модель он брал тех же самых милых красоток, вечно вьющихся около хёна. Голова, не забитая всяким умным мусором, привычка тихо смеяться, неброская одежда с лёгкими украшениями в ушах, подходящими под категорию «мило», вечный беспорядок в сумке (и душе), резкое отсутствие мечты и желаний, которых когда-то у Чимина было хоть отбавляй, а ещё заметное ухудшение табеля посещаемости. Да и успеваемость у него снизилась. Преподавателей смутила такая резкая перемена в ответственном и умненьком студенте, но глубоко лезть они в это дело не стали. Всё-таки их оно не касается.       Чимин же, не ощущая знака «стоп», продолжал меняться до неузнаваемости, метил в категорию тех, кто на самом деле мог понравиться Юнги. Он даже научился курить. Конечно, это самые лёгкие и беспонтовые сигареты, но уже хоть что-то общее и выдающееся. С любимой музыкой, балетом и искусством в целом пришлось немного повременить. Чимин не смог отказаться от него тотально, но зная, что хён не заинтересован в интересах других, отодвинул собственные на второй план и уже даже начал забывать, с какой ноты начинается сюита «Пер Гюнт». Но оно его нисколько не задевало, не делало грустным. Чимин был готов достигнуть своей цели любым способом и понимал, что никто и ничто не сможет его остановить.       Появился новый тип привязанности. Очень страшный. Настолько, что летающие вокруг Юнги слухи не пугали Чимина. А то была разная дрянь. И чаще всего не самая приятная. Однажды к Чимину даже подошла незнакомая девчушка. Всё, как и нравится хёну: длинные ногти, прозрачный блестящий лак, светлые волосы, мини-юбка оттенка фуксии, рубашка с предполагаемым вырезом, но застёгнута до самого верха, на веках стрелки, а на губах приятная улыбка и тинт. Милашка, в общем. Она очень боязно подошла к Чимину, оглядываясь по сторонам, и чуть склонила голову, из-за чего на её всё ещё милый лоб сползали всё ещё милые крашеные пряди волос.       — Знаешь, Чимин, Юнги совсем не тот, за кого себя выдаёт, — замкнуто завязала диалог она. — Тебе он наверняка уже начал нравиться благодаря его типичным уловкам и манипуляциям. Но ты не должен вестись на всё это дерьмо. Юнги отвратительный человек! — девушка сверкнула в глазах чем-то напоминающим грусть. — Если честно, когда-то он тоже мне очень сильно нравился. Мы даже встречались пару месяцев. Но потом он начал себя очень странно вести… В конце концов наши отношения закончились на плохой ноте. Чимин, беги от него, пока не стало слишком поздно.       — Неудивительно, что вы были вместе. Ты очень милая, знаешь? — только и мог ответить на её предостережение Чимин. Он не видел в нём никакой конструктивности и внятности. Слишком замыленно.       Уже позже, по слухам и разговорам, вероятно, специально дошедшим до его ушей, он узнал, что Юнги напоил эту девушку коктейлем с экстази и изнасиловал в сальной кабинке клубного туалета. Но эта история добровольно и очень быстро удалилась из подсознания. Потому что такого просто не могло быть. Хён добрый и замечательный человек. Он говорит, что Чимину очень идёт белый, но совсем не к лицу бежевый, а ещё ему лучше бы съехать от матери, какая-то она слишком инфантильная. Он всегда советует Чимину только хорошее, понимаете? А та девушка ну точно специально распустила про Юнги лживые слухи. Просто ей было обидно за это расставание. Оно и ясно — с таким-то человеком хочется быть как можно ближе.       И в конце концов, Чимин смог добиться своего. На очередной дымной вечеринке, на которую его и позвал Юнги, он смело решил ему признаться в чувствах. Оно, конечно, и без того всё видно-ясно, но вслух ведь искренней и честней. А если и случится отказ, то Чимин совсем не против. Всё равно он не настолько милый, чтобы просить большего. Но попробовать Чимин был обязан. Поэтому, весь такой очаровательный, с сухим, но всё-таки блондом, в синем кардигане с крупными розовыми пуговицами, однотонной белой футболке, широких джинсах и потёртых кедах он отвёл его в сторону. На фоне громко играл какой-то старенький вайбовый хип-хоп, Юнги был чуть пьяным, весёлым, но улыбался по-прежнему в своей усмешливой манере.

Он всё знал.

      Чимин не заикался, не ощущал испуга или смущения. Он говорил прямо и только правду. Как чувствует. Юнги в этот момент болтал алкоголь в стаканчике и кивал головой. Кажется, в бит песне на фоне. Или всё-таки чужим словам? Однако в конце признания и кроткого «я люблю тебя» он вцепился в Чимина и без лишних разборок поцеловал. На вкус это было как градус и сигареты, как что-то очень далёкое и одновременно близкое. Юнги без осторожности кусал чужие губы, смотрел прямиком в глаза, пока руками — до этого безответственно отбросив стаканчик со спиртным в сторону — изворотливо пробирался под тёплый кардиган.       В комнату уже вовсю ломились посторонние: они громко смеялись и ойкали, понимая, что, вообще-то, здесь уже занято. Местный траходром — место популярное. Юнги на посторонних злился, оттого цокнул в поцелуй и закрыл дверь на ключ, не желая больше отвлекаться. Чимин совсем не понимал, к чему располагала атмосфера. Ему просто нравились все эти поцелуи и объятия, которые действительно чаще были грубоватыми, но всё же расценивались им как положительный ответ на раннее признание. Юнги об этом не думал совсем. Остатками разума он вспоминал, в каком кармане у него находится презерватив, а между поцелуем просил Чимина снять с себя джинсы. И никакой романтики, никакой вам банальной гигиены. Потому что Юнги слишком пьян, и Юнги, если честно, слишком плевать на всё это.       Поэтому из своего первого раза Чимин запомнил одну сплошную боль. Да ещё такую, что слёзы брызнули из глаз на первом толчке. Юнги не церемонился, не использовал смазки, ничего не спрашивал, не растягивал и не давал выдохнуть. Уже потом выяснится, что он был слегка накурен, поэтому наплевал на всякие там тонкости. Чимин же терпел жгучую пытку.       Его словно ножом по коже резали. Он только и мог, что хвататься зубами за подушку, коленями упираться в постель, а пальцами сгребать одеяло в комья. Юнги, конечно, ничего не понимал. Или отлично делал вид. По бедру Чимина текла струйка крови. Ни о каких оргазме или наслаждении и речи не шло. Тут просто секунды считать хотелось до конца. А остановить язык не поворачивался. Казалось, попроси Чимин Юнги прекратить этот кошмар, и он уйдёт навсегда. Этого никак не хотелось. Только не когда они наконец-то взаимно ответили на чувства друг друга.       Хотя опять же — так думал один Пак Чимин.       Когда Юнги кончил, он завязал презерватив и, не побрезговав всей грязью, спокойно его выбросил. Крови не придал никакого внимания. Чимин быстро перевернулся на спину и улыбнулся ему, надеясь, что в этом сумраке его слёзы не будут так сильно заметны. Юнги лишь поцеловал его в уголок губ и сказал, что будет ждать у бара. А после вышел. Конец романтике. Ну, если та, конечно, была. Чимин не мог долго отлёживаться в кровати, ведь за дверью уже была целая очередь. На этой прокуренной вечеринке не одни они хотели трахаться. Поэтому он, превозмогая сильнейшую боль, дрожа и проглатывая слёзы, на скорую руку вытер салфетками всю кровь и оделся. В зеркало даже смотреть не хотелось. Внешний вид был окончательно испорчен. И пока за стеной следующая партия любовников на одну ночь начинала свои игрища, Чимин стоял, оперившись о раковину, и пытался привести своё убитое выражение лица в порядок.       Юнги в этот момент, пребывая в прекрасном расположении духа, распивал алкоголь из горла и громко смеялся над историями однокурсников. О Чимине он нисколько не переживал. Этот пацан слишком усердно шёл к своей цели, поэтому так быстро не сломается. Тем более Юнги ему изрядно помог. Он на протяжении этих месяцев делал так, чтобы Чимин начинал меняться и ощущал свою зависимость, чтобы он сам набрался смелости признаться и в конце концов не смог пойти на попятную. Идеальный план сработал. Теперь он привязан к Юнги цепями, даже после столь отвратительного секса находит в себе силы сидеть рядышком и улыбаться, словно ничего такого страшного не было. Ну ничего себе. Сильный малый. Юнги наклоняется к его уху и шепчет своим сухим, пьяным, накачанным дурью голосом:       — Ты мне тоже нравишься.       Чимин мило краснеет в полутьме вечеринки и прячется в стаканчике с алкоголем, даже не подозревая, что все вокруг знают об этом маленьком, но забавном спектакле. После этой ночи у Чимина наивно остались только хорошие воспоминания. Они с Юнги даже начали встречаться, что для глупенького мышки-мальчишки виделось только во снах. Но хён оказался очень близкой звездой. Он не стеснялся обнимать Чимина на людях и держать его за руку, он постоянно говорил ему о том, какой он всё-таки красивый и милый, о том, как же всё-таки здорово, что Чимин признался и теперь они могут быть вместе. Всё это больше походило на слишком хорошую сказку. Хрустальную. Её было ужасно страшно разрушить. Поэтому Чимин всеми силами старался угодить Юнги и никогда не выключал свою замечательную улыбку на лице.       Когда его порванный анус более-менее зажил, он подробно изучил тему анального секса между парнями и наивно решил постараться в ней преуспеть. Гигиена и техники минета, задержка оргазма, всевозможные эрогенные зоны, лубриканты и защита, позиции и смена локаций. Чимин хотел стать для Юнги лучшим партнёром, он не мог уступить всем его прошлым девушкам, которые, вероятно, были очень мягкими и нежными. Поэтому было просто необходимо не стать разочарованием, задержаться любовью у чужого сердца. Чимин мечтал стать тем, ради кого будут хотеть скорее вернуться домой, или тем, про кого постоянно будут всплывать мысли типа: «О, надо ему показать». Возможно, он слишком романтичен и глуп, но это не делает его худшим. Он просто хочет стать хорошим парнем для Юнги, вот и всё.       Юнги, откровенно, это не интересовало. Он, конечно, пытался показать всеми своими эмоциями, как его заводят старания Чимина, но в итоге любой их секс всё равно заканчивался жёстким сношением, при котором оргазм получал лишь Юнги, а после довольно (будто опомнившись) целовал Чимина и засыпал комплиментами. В общем, пытался залатать рану. Парнишка в обычном тоне улыбался ему и лез с объятиями. И хотя тело привычно ломило, растяжки всё также слегка не хватало, никакого настоящего возбуждения и влечения не было, но сам факт близости делал его очень счастливым. Чимину было достаточно просто спать в чужих руках. Юнги хватало пользования его телом и спокойное продолжение быта. Ни на какие ответные минеты, ласки, нежности и прочее он, конечно же, не соглашался. Отвечал напрямую:       — Я такое не люблю.       А что любит Чимин, никогда не спрашивал.       Бывали даже случаи, когда Юнги брал его силой. Чимину не нравится придавать им особое значение, да и вообще он предпочёл сделать вид, что ничего такого не было. Но оно было. Юнги просто был ужасно пьян и зол на какого-то там преподавателя. Кажется, мужчина отправил его на пересдачу. Факт плохой подготовки виден налицо. Постоянные пьянки-гулянки дали о себе знать. Но Юнги всё равно не желал признавать вину, оттого пропитался агрессией от и до. Чимин тогда милой улыбкой встретил его у дверей квартиры. Периодически он оставался с ночёвкой у хёна, и в тот день они как раз договорились вместе посмотреть какой-нибудь фильм. Юнги как увидел мальчишку, так сразу же схватил его грубо за волосы и впихнул в прихожую, где и взял силой, не заботясь ни о контрацепции, ни о чувствах партнёра.       Очнулся Чимин уже от боли. Когда рука Юнги замахнулась над его щекой. Удар, видимо, был точкой в этом акте насилия. Хён просто выплеснул на него всю свою злобу, а после, задыхаясь, смахивая со лба пот, отполз в сторону и прислонился к стене. Он недолго оглядывал Чимина, кровь под ним и на нём, его покрасневшие глаза, килограммы страха в них, дрожащие колени и слипшиеся от слёз ресницы. Мальчик выглядел потерянно и убито, он мёрз и будто бы хотел сбежать, но всё-таки оставался на месте, словно пригвождённый невидимой силой. Юнги просто сплюнул слюну на пол — в сторону Чимина, — запрокинул голову к потолку и, не выражая на лице никакого сожаления, сказал:       — Ты сам во всём виноват. Нечего было лезть под горячую руку. Видел ведь, что я в плохом настроении.

И то правда.

      Такие случаи имели тенденцию повторяться.       Чимин имел привычку о них качественно забывать.

***

      Чимин любил Юнги до звёзд и обратно, поэтому всем его колючкам не придавал особо внимания. Ну хочет он, чтобы Чимин не ходил гулять без него, хочет, чтобы тот не разговаривал с его друзьями от слова совсем, хочет, чтобы опять сел на диету и наконец-то перестал глазеть на свой балет по субботам, хочет, чтобы из гардероба исчезло всё чёрное, хочет, чтобы Чимин готовил ему обед и ужин, а вообще давно бы уже перебрался к нему жить и завязал со своей никчёмной мамашей.       — Она очень отличается от нас, — говорил Юнги, пока прощался с парнем в очередной раз. — В корейском обществе чужакам будет сложно. Тебя же я готов защитить. Чимин, ты ведь понимаешь, что кроме меня ты совсем никому не нужен, да?       И он кивал.       Но не мог окончательно оборвать все связи с мамой. Потому что она для него нечто большее, чем просто гнилое общество вокруг. Это та самая женщина, которая воспитала его, не бросила в самую сложную минуту собственной жизни и всегда улыбалась, несмотря на постоянную боль в грудине. Мама научила его любить классику и балет, понимать искусство и не бояться сложностей, она поддерживала его позвоночник, когда тот отчаянно прогибался под гнётом чужой страны. И что теперь? Неужели оно действительно необходимость? Чимин искренне не хотел бросать дорогую маму, а значит, чаша весов остановилась. Юнги ощущал, что предательски занимает второе место на собственной скоростной трассе. Поэтому ему вновь пришлось действовать.       Для Чимина новость о том, что Юнги ему изменил на очередной тусовке, не стала болезненным уколом. Он спокойно ей отобедал. Будто бы знал, что когда-нибудь такое может произойти. Конечно, внутри клокотала буря эмоций, кошки драли и без того гнилые органы, да и дыхалка нехило подводила. Но Чимин терпеливо ждал Юнги и того, что он всё-таки скажет, чем он оправдает свой поступок. Может быть, вовсе произошла какая-то ошибка, и его спутали с другим парнем? Хён ведь взаправду замечательный человек и не мог Чимина за просто так обидеть, расстроить. Верно?       А у Юнги тем временем в запасе был разработан целый план. Он трахался с милой девушкой: большая грудь, плавные переходы, тихие стоны, липкие губы и кончик носика в дури. Кончив в неё, он сам же всем и растрезвонил о своих похождениях, попросил от любимого Чимина ничего не скрывать. Потому что так надо. Один патрон — два выстрела. Секс с красоткой и новая цепь на избитой шее дворовой собачонки. Юнги наслаждался происходящим. А когда пришёл домой, то, не выжидая и слова от оппонента, принялся сыпать бывалыми и любому постороннему заметными манипуляциями. Ещё и морду такую обиженную скорчил, что Чимин готов был заплакать в тот же миг. Но сдержался.       Хён любит милых, но не плакс.       — Ты сам меня отпустил туда, не звонил, не писал. Чимин, тебе вообще плевать, что со мной происходит? Давай, скажи! Только честно! — но он молчал, склонив голову и закусив губу. Юнги, наоборот, перешёл на громкий, жёсткий голос, который отдавал звоном между мытыми чашками. — Этого всего вообще бы никогда не произошло, если бы ты меня удовлетворял.       Чимина с последней фразы передёрнуло даже. Он никогда бы не подумал, что так плох, ведь старается, чертовски старается. У него задница не заживает от ран, он буквально никогда в жизни не получал оргазма, зато знает наизусть все приёмы орального секса, из-за чего, порой, глотка содрана, а уголки губ порваны. Но на такую ерунду он никогда не обращал внимания, потому что в первую очередь старался для и ради Юнги. Только теперь, получая в лицо без наводящих тем такую вот тяжёлую правду, он только и может, что молча кивать. Мол, прости, виноват. Исправлюсь.       — Чимин, я очень сильно тебя люблю, — Юнги присаживается подле него и укладывает голову на чужие жёсткие колени. — Мне всегда хочется как лучше, понимаешь? — кивок, и слеза спешит сорваться с левого глаза. Юнги ловит её тяжёлой рукой. — Никому кроме меня ты такой не нужен, — вздыхает и нежно гладит по голове, будто бы и не было минуту назад всех этих криков. Эмоциональная качель вновь пришла в действие. — Давай постараемся больше не ругаться, ладно?       Давай.       После этого случая измен больше не наблюдалось. Или же новости о них просто не доходили до ушей Чимина. От мамы он решил всё-таки съехать на квартиру Юнги, аргументируя это тем, что так ближе добираться до института. Женщина, зная, что её сын на учёбе в лучшем случае появляется раз в неделю, слетел со всех хороших мнений и теперь просто еле-еле карабкается на одних тройках, относилась к этому переезду с огромной тревогой. Она всё ещё не знала, с кем общается Чимин, но заочно делала вывод, что ни с кем хорошим, ведь виниловый проигрыватель — что с недавних пор стал сборником пыли — он оставил в своей комнате. А когда-то считал его божественной реликвией. Оно уже было показателем того, что Чимин пропал. Но сколько бы его мать ни билась, сколько бы ни пыталась отговорить, он лишь фыркал и махал рукой.       — Ты что же, правда не хочешь моего счастья?       — Хочу… Но ты так похудел.       И правда заметно. Ещё и свитера приходится носить из-за того, что по всему телу побои — Юнги вчера немного разозлился, но оно совсем ничего страшного, — а они висят на парне вязаными тряпками. Никакого мяса — одни кости. Надо бы новой одежды купить, но хён запретил. Сказал, сам решит и купит, что Чимину больше подходит. Уж очень он заботливый.       — Так что беспокоиться не о чем, — резко отсёк Чимин, словно все прошлые мысли произнёс вслух. И хотя синяки под глазами говорили (кричали) об обратном, спутанность слов показывала, как тяжело ему приходится где-то там, в неизвестности, мать всё равно не могла его остановить.       Потому что Чимин обещал быть к ужину. Юнги любит милых, но не врушек.       Их совместный быт не стал для обоих новинкой. Просто дозы Чимина появилось чуть больше в мире Юнги, а его дозы появилось чуть больше в мире Чимина. Они стали продолжительнее заниматься сексом и гулять по вечерам, как полагается всем нормальным, здоровым, любящим парам. Иногда Юнги приводил в гости своих друзей, а значит, запрещал Чимину выходить из спальни. Их могло собраться до десяти шумных человек, обсуждающих то похабщину, то реальные проблемы экономики в стране под парочку дорожек дури. Но это так, баловство! Чимина в нём участвовать не приглашали, и оно его нисколько не обижало и не расстраивало. Наоборот, в эти часы парнишка мог урвать время на тихое прослушивание новенькой пьесы или старой, но горячо любимой русской кантаты «Весна» Рахманинова. Он никак не мог выковырять из себя любовь к прекрасному искусству, и хотя появлялся на парах ничтожно редко, но искренне этим наслаждался, чувствуя, как сердце баскетбольно заходится в груди.       За такие минутки наслаждения Чимин часто подвергался суду. Юнги имел привычку проверять его телефон и какими-то нелепыми путями находить в нём подтверждения того, что мальчишка опять забивал себе голову ерундой. Он терпеть не мог музыку, книги, частично переваривал лишь сериалы и фильмы, про театр и оперы вовсе просил даже не заикаться — от одних только слов Юнги готов был корчиться. Для него занятия Чимина — чушь, которая в будущем ну никак не пригодится, не принесёт должного заработка. Он и без того его постоянно упрекает низкой зарплатой на подработке, мол, а мог бы постараться ещё больше, наконец окончательно бросить всю эту бессмыслицу и взяться за ум. Какое значение Юнги вкладывал в понятие «ум», Чимин не знал, но всё продолжал кивать и удлинять расстояние от любимой галереи с творениями известных гениев.       В конце концов Юнги окончательно отобрал у него интересы. Остались одна только пустота и выверенный распорядок дня, который хён заранее сверял со своим. Ну мало ли Чимин ему помешает! Хотя он всеми силами старался быть тише воды, ниже травы. Говорил, только когда спрашивали, улыбался осторожно, миллиметр в миллиметр приподнимая уголки губ, носил только то, что нравится Юнги, проведя руками по груди, чувствовал кости и холод, золотые блёстки осыпались с его крыльев свободы, сожглись под огромным солнечным диском, чьи желания значились как табу. А самое главное было в том, что Чимин совсем не замечал своей болезненной зависимости, привязанности, которая давно держала у его тонкого горла острый нож.       Юнги для него есть свет и небесный Бог, который руководит процессом человечества на Земле. Чимин готов выстилаться перед ним дорогим шёлковым полотном, что, увы, уже полгода его принимают за бесценок. Все щёки в пощёчинах (хотя когда-то были в веснушку), а глаза больше не видят цвета. Почему-то мир — чёртов фильм бывалых двадцатых годов, когда все смеялись над Чарли Чаплином и ничего не знали о кислотных дождях. Сколько бы Чимин ни был вычурнен — он вторичен, неоднозначен, сорняк. На тот момент он состоял полностью из червоточин и поперечин, а сколько бы ни старался быть точен и безупречен — ему и копейки любви не оставили на чай.       Потому что как бы ты ни был штучен — ты обычен.       Ну и всё ещё, конечно, не мил.       Что игра подходит к концу, Юнги, конечно, понимал. С Чимином ему было хорошо и, самое главное, забавно. Он не ставил себе грандиозных целей, не добивался чего-то конкретного. Он просто был самим собой, забирал то, что нравится — прямо как в далёком детстве, — не боясь сломать. На людей он не разменивался большими купюрами. С ними просто было весело.       Чимин как раз таки был из числа таких. Некогда замечательный, умненький, симпатичный и образцовый парнишка превратился в бродячую по квартире куклу. На нём одежда висела мешками, жжёные волосы ломались об зубья расчёски, от еды моментально начинались рвотные позывы, секс вызывал панику и страх, интересы как таковые перестали заполнять пространство и голову, которая, кстати, начала страдать от жгучих болей. Язык Чимина онемел, а слова превратились в несуществующее нечто. Теперь он окончательный калека, постоянно тонущий и не находящий долгожданного дна.       Было ли Юнги хотя бы немного его жаль? Возможно.       Но он никогда не признается. Весь этот большой прикол остаётся всё тем же большим приколом. Это не игра, в которой главный герой вдруг осознаёт свои ошибки и резко начинает меняться. Неа. Юнги пришёл совершенно из другой касты. Можете называть его садистом, а можете обыкновенным мудаком. Но вот так ему нравится. И не то чтобы подобным образом он зарабатывает очки или авторитет. Ему и так хватает улыбок в обществе. Юнги без прикрас считает, что он чертовски хорош и пригоден только для хорошей жизни. А Чимин — это так, частый случай. Не первый такой и не последний.       И уже успел надоесть своим выражением лица. А каким таким? Ну… Тяжёлым, усталым, болезненным. Не милым. Пора бы со всем этим кончать, в общем.       — Эй, Чимин, хочешь в путешествие? — спрашивал Юнги после очередного выматывающего секса. Чимин лежал на животе, отвернувшись лицом к окну. Его бледная спина медленно вздымалась и опускалась, родинки на ней складывали свои созвездия, которые были так нагло покусаны незваным пришельцем из другой отвратительной галактики. Но Юнги не ощущал себя таковым. Он лишь насмешливо хмыкал, мол, опять ты не кончил.       Хуже — у тебя не встал.       — Хочу в Японию, — сухим тоном.       В окне рдел очаровательный закат. Юнги смотрел прямиком ему в карие глаза через отражение и кивал. С днём прощальных подарков, Пак Чимин, с днём щедрого меня!

***

/диск.2/Пак Чимин/ Мин Юнги/ загрузка… Переверните, пожалуйста, диск… Продолжить просмотр?

<ОК>