schroedin bug

Чем любимее кукла, тем больше износ.

Япония. Две тысячи невестьсот семьдесят седьмой год. Небесная катастрофа.

      Когда мама Чимина узнала, что он планирует полететь в Японию, то ужасно обрадовалась. Для неё эта новость показалась лучом на небе вечного дождя. Он сразу же сообщил, что хочет навестить бабулю и поздравить её с прошедшим днём рождения, но так как едет не один, то не сможет остановиться в её доме. Сразу стало ясно, что вместе с ним будет эпицентр местного яда. Оно, конечно, женщину вмиг поглотило. Она не смела произносить вслух и уж тем более просить об этом, но мечтала, чтобы Чимин наконец-то лишился этой огромной пиявки у своего сердца. Про неё никаких подробностей она, конечно, не знала, но видела, как с каждым днём, с каждым редким заездом сын становится прозрачнее и прозрачнее. Такого рода малокровие бывает неизлечимо. На последней стадии. Просто главное не тянуть. И если Чимин не слушал свою мать, то оставалась лишь надежда на строгую бабушку, которая как раз таки могла за шкирку, под крики и злопыхания, но вытащить из тины.       Сам Чимин про желания матери ничего не знал. Он лишь поцеловал её на прощание, обнял и обещал привести пластинку японского Джазтроника или ещё какой крепкой неоклассики. Юнги не разрешил ему задерживаться в родном доме, аргументируя это тем, что нужно срочно собирать чемоданы и разбираться с пропусками в институте. Получается ведь, что они неделю подряд не появятся на парах. Чимин не сразу понял суть проблемы. К тому времени на пары он практически не ходил. Не отчисляли благодаря старым заслугам и остаткам знаний, кои всё ещё блистали на зачётах и экзаменах. Но оно, конечно, будет длиться недолго. Максимум ещё пару месяцев. А вот Юнги учится хорошо, старается, даже на пары теперь ходит, хоть и с одним драным ежедневником. Ему уж никак нельзя просто так исчезать, без предупреждений!       Билеты и проживание в хорошеньком отеле на Йокогаме Юнги взял на себя. Хотя бабуля Чимина жила достаточно далеко от этого района. Просто Юнги очень хотелось побывать в местных заведениях развлекательного характера, опробовать всякую дурь, набраться забавных воспоминаний и отпустить всё немилое в забытьё. Отдохнуть, в общем. У Чимина он ради плюсика тоже поинтересовался, мол, может, хочется тебе чего-то или сходить куда не терпится. Но тот лишь пустовато качал головой. Ему просто хотелось повидаться с бабулей. На этом всё.       Вкус веселья давно потерян, дождь впитался в выкрашенные волосы и уснул в самых корнях. Ресницы незаметно для самих себя набрались за все дни странной — и незаметной для самого Чимина — печали. Никак её не проморгать. Радует только то, что рядом Юнги, держит крепко за руку до и после посадки самолёта, помогает с небольшим чемоданом, покупает кофе (Чимин, кажется, просил воды) и заказывает такси до самого отеля.       Хорошо, что рейс был не вечерний и на дорогах совсем нет пробок. Япония хоть и смотрится через зрачок Чимина, как чёрно-белая, но он всё равно замечает, какая же она всё-таки красивая. Не зря бабуля бросила своё прошлое и рванула сюда. Жизнь бурлит, поток людей, кажется, нескончаем, столб информации вот-вот пробьёт крышу машины, ветки метро протяжны и бесконечны, кварталы строятся чуть ли не друг на дружке, но каждый отличается какой-то своей особой значимостью, запахом, атмосферой. Школьники толпами, словно беспечные рои пчёл, кучкуются около караоке-баров и кофеин, о чём-то громко переговариваясь между собой, нескончаемые вывески, которые Чимин не в силах прочитать, но очень старается, опираясь на словарь в телефоне, то мигают, то галаграфично вылезают вперёд, пытаясь тебя схватить. На каких-то улочках расположены симпатичные храмы с местными значимыми божками и строгими смотрителями, парки пестрят разнообразием насаждений и лавочек, на которых уже можно встретить по несколько милых старушек, одиноко смотрящих куда-то вдаль.       Но такси проезжает всё мимо и мимо, самые спокойные райончики навигатор и вовсе обходит за версту. Ведь Йокогама — это чёртов сборник разнообразия ночной шумихи, которая по утрам обнаруживается сонными телами на обочинах дорог. У Чимина никаких планов на тусовки нет. Он приехал сюда буквально ради одной единственной встречи с бабулей, хотя вслух, конечно, этого не скажет. Перелёт не был долгим — эти полтора часа даже почувствоваться толком не успели, — но Чимин всё равно ощущает, как чертовски устал. Тело его самого не держит. Кости словно скоро треснут от портфеля за спиной, а пальцы, оторвавшись вместе с тонким запястьем и багажом, шлёпнутся прямо в фойе отеля, забрызгав блестящую плитку кровью. Поэтому, когда они с Юнги поднимаются на лифте на нужный этаж, он полностью полагается на поддержку стены и вдруг вспоминает, что, вообще-то, два дня уже ничего не ел. И как так могло получиться?       Разобравшись с вещами, Юнги, довольный, бодрый и полный энтузиазма, предлагает Чимину прогуляться, сходить в какой-нибудь бар и оставить там приличную сумму денег. Но тот лишь медленно качает головой и осторожно присаживается на кровать. Боже, а давно я так сильно устал? Я и не знал. Не чувствовал. Юнги не особо расстраивает такой расклад, но он хорошо отыгрывает совершенно иную эмоцию. С грустью и тоской приобнимает парнишку и целует его, гладит по голове и обещает принести баночку холодного пива. Чимина начинает подташнивать. Голод даёт о себе знать. Юнги, кажется, тоже в курсе этой проблемы, поэтому дразнится, и пока на него никто не смотрит, меняет выражение лица на тотальное безразличие и даже как бы холод. Такой зимы он ещё явственно никогда не показывал. Но Чимин этого не видит, лишь благодарит за предложение, но отказывается.       — Извини, что всё порчу, — говорит он, когда Юнги тихонечко засовывает в карман презервативы. — Повеселись там. И будь осторожен.       — Я люблю тебя. Как никто другой. Ты знаешь.       Чимин ему солнечно улыбается. Слишком солнечно для чёрно-белых фильмов.       — И я тебя.

***

      Проснувшись, Чимин обнаруживает холодную соседнюю сторону кровати. Время завтрака уже прошло, и близится полдень, от Юнги одно скудное сообщение, мол, не волнуйся, представляешь, я встретил давнего знакомого, и мы совсем заболтались, буду поздно. Бывают ведь такие совпадения. Кто же знал, что твоё «поздно» обозначится следующим днём? Чимин боялся первым писать и звонить, ведь помнил, что Юнги терпеть не может, когда его подобным образом якобы пытаются контролировать. Поэтому он крохотной больной собачкой просидел на краешке зимней постели ещё пару часов, повспоминал, что забыл поесть, что корни у волос отросли и скопились три долга за семестр. Ещё он так и не позвонил маме, хотя обещал ещё по прилёте, как только сядет самолёт. Просто Юнги был всегда рядом, а он не разрешает часто разговаривать с матерью, не нравится она ему, и всё тут.       Чимин не хочет выглядеть совсем плохим сыном (хотя давно им стал по всем меркам), поэтому скидывает ей длинное сообщение, стараясь расписать как можно подробнее весь прошлый день. Ещё и привирает пару раз. Говорит, что гулять ходил, по магазинам прошвырнулся и даже в баре посидел, скинул какие-то фотки, которые успел сделать из окна такси и номера, а ответ получил сразу — радостный и счастливый. От него в глотке предательски застряли слёзы. У Чимина никак не получалось их проглотить. Ещё и Юнги молчал. Его обуви так и не было у порога, а звонки в журнале вызовов сегодняшнего дня пусты. Словно и не существовало человека никогда. Испарился.       На автомате и просто, чтобы хоть как-то отвлечься, Чимин начал собираться к бабуле. В конце концов, именно ради этого он сюда и приехал. Настроение хоть и было ни к чёрту, но показывать этого никак не хотелось. Поэтому первое, что сделал Чимин, так это принял душ. Включил самую горячую воду и долго-долго грелся под ней, не понимая, почему ногам и рукам до сих пор холодно. Оно уже болезнь какая, видимо. Волосы пришлось помыть местным шампунем с ароматом отеля, который только прибавил сухости и ломкости. Чимин попытался как-то исправить это безобразие укладкой, но так и не смог спрятать проглядывающее тёмное темечко. Вот она — немилая сущность. Рвётся наружу. Дрянь. Неудивительно, что Юнги не хочет возвращаться. Кому такие облезлые нужны?       На красную распаренную кожу Чимин старательно и жирными слоями наносил тональный крем. Синяки и царапины нужно было тщательно спрятать. Его бабуля очень проницательная женщина, от которой даже вторая кожа чуть что не сможет скрыть всех дыр. А показывать собственные пробоины было никак нельзя. Чимину хотелось представить ей себя спустя столько лет совсем взрослым, настоящим, умненьким, беспроблемным и, самое главное — счастливым. Над последним пришлось изрядно потрудиться. Невидимыми ленточками подвязать улыбку, насыпать в глаза искр да блёсток, надеть пошире джинсы, побольше свитер, чтобы потом оправдываться, мол, это не я так похудел, это мода такая — покупать вещи больше собственного размера раза в два. На щёки Чимин набросал небольшой румянец, сухость искусных губ скрыл гигиеничкой, духами постарался отбить яркий запах пустоты, а проверив напоследок телефон, с сильным биением сердца обнаружил одно непрочитанное сообщение от Юнги.       12:23 [yg]: скоро вернусь.       Чимин не понимал величины «скоро», поэтому не стал ждать. Он лишь известил, что собирается навестить свою бабулю и, закинув кровать одеялом, ушёл. Он знал, что Юнги не пойдёт с ним. Просто ждал его из привычки, хотел повидать, поболтать, узнать, как вчера он посидел со своим другом, как ему Япония и её ночная жизнь. Увы, не удалось. Юнги вновь вне зоны доступа. Прямо-таки как в самом начале их знакомства: руку тянешь — вот же он, человек, совсем рядом, — а никак ухватиться за него не можешь. Ещё просто Чимин не из самых смелых. Робость проросла в нём огромными корневищами. Теперь даже о банальщине спросить страшно. Выдрессировали.       Только сам он этого не понимает и не хочет понимать. Происходит очень забавная и, конечно же, продуманная игра в слепца. Чимин с самого начала на неё успешно вёлся. Бывают такие люди, их целый пласт. Потом они страдают от обильного выпадения волос, мыслей и самого себя. Последнее назад никак запихнуть не получается. Итог чаще плачевный. Ну или около того. Тут уж как жизнь повернётся, какие люди дальше встретятся, на какую улицу прикажет свернуть судьба.       Чимин вот сворачивает на самые спокойные. Он час мёрз в метро и теперь вновь вылезает на свет, пытаясь по картам сюрпризом отыскать нужный квартал. Бабуля поселилась подальше от шума и суеты, в райончике, где из самых громких звуков может быть лишь мяуканье кота. Чимин по долгим разговорам с ней понял лишь то, что там живут одни приветливые старички, которые не ждут от мира новинок и бурь, они хотят в покое доспать свои последние года, допить последние кружки чая и довязать последние носки. Им неинтересна бурная река центра Токио, которая к ночи лишь усиливает бит. Конкретно на этом отрезке Японии хочется спокойно дышать и в умиротворении закрывать глаза, наслаждаясь тишиной и стрекотом цикад, спрятавшихся в ветках далёких деревьев.       Пока Чимин всё ещё не дошёл до пункта назначения, но чувствует, что уже где-то рядом. Это вам не Йокогама, конечно. Даже местные школьники отличаются от шумных и дребезжащих центровых. Тут они тихонечко растягиваются по дорожкам, паркам, аллеям, тротуарам, разговаривают о чём-то между собой, иногда бурно жестикулируя и вставляя акцентный сленг. Чимин ни черта не понимает, но ловит с этого всего чёткую ностальгию, вспоминая, как и сам совсем недавно ходил в школу, одиноко пожиная плоды знаний, искренне ненавидя математику и превознося какой-нибудь «Венецианский карнавал» Паганини.       — Эй, Тэ, ты опять забыл переодеть сменку! — на чистом корейском откуда-то сбоку. Чимин оборачивается, но в толпе школьников, снующих из стороны в сторону, не может разглядеть того самого «Тэ», который забыл снять при выходе из здания сменную обувь. С ним такое тоже частенько случалось, чёрт!       Как задумаешься о чём-нибудь, пройдёшь мимо шкафчиков, так и всё, до самого дома шлёпаешь в школьных тапочках и только в прихожей понимаешь, насколько сильно облажался. У Чимина ещё фотография осталась с того времени: вот он стоит на пороге, весь такой рассеянный и неловкий, но всё-таки старается улыбаться, в левой руке держит портфель, а правой устало опирается о дверной косяк, мол, как же эта жизнь меня молодого помотала. В тот день мама заставила замереть Чимина в этой позе, быстренько отыскала старый плёночный фотоаппарат (потому что так атмосфернее) и повеселилась в своё удовольствие, оставила на долгую память, что её сын тот ещё недотёпа.       Чимин вдруг резко тормозит на полдороги.       Он, вообще-то, эту память притащил с собой в Японию. Нет, серьёзно. Помимо того, чтобы просто попрощаться с матерью, успел зайти к себе в комнату и порыться в старых вещах. Там он нашёл толстенный такой альбом с фотографиями, который и решил привезти с собой как один из презентов. Бабуля всегда дичайше дорожила воспоминаниями, а моменты, связанные со своим внуком, она берегла с ещё большей силой, потому была бы счастлива повидать фотографии былых, но всё-таки счастливых времён. Чимин задирает голову к солнцу и устало вздыхает. Наказание за наказанием. Он вообще не удивится, если на его голову небо упадёт или типа того. День ведь с самого начала показался смурным, сколько парнишка ни старался убедить себя в кипятке душа в обратном.       И от обиды, какой-то накопившейся усталости на глаза просятся слёзы. Закрытые веки их гонят прочь, а слюна старается протолкнуть внезапный ком в горле. Чимин стал очень ранимым. Любая ошибка очень травмирующе сказывается на его состоянии. Будто бы прямо сейчас сзади кто-то с тяжёлой рукой и снисходительным взглядом огреет его по затылку куском металла, из-за чего треснет череп и наружу просочится кровь.       Но за спиной пусто — Чимин даже оборачивается для собственного спокойствия, — и решив, что фотографии это очень важная часть его поездки к бабуле, он вызывает такси до отеля. Денег не жалко, их сейчас хватает, а вот улыбок дорогого человека — огромный пустой бак. В нём уже как год слышится холодное эхо.

***

      Юнги провёл отличную ночь. Без шуток — он давно так не отдыхал. Травка и электро, ездящее по ушам, милые девчонки, привкус помады на языке, сорванный от криков в потной толпе голос, местный алкоголь с привкусом чего-то фруктового и тонны нелепостей из-за разницы языков и культуры. Юнги всё это безумно нравилось, он оставлял чаевые в каждом пропитом баре — а их за ночь вышло с десяток, — дышал самбукой и цеплял всяких, умея выстраивать коннект даже на одном переводчике и тягучей ухмылке. Неудивительно, что такая корейская душа компании пришлась по вкусу многим, из-за чего список контактов Юнги всё пополнялся и пополнялся, а коробочка с резинками близилась к пустоте.       Чимину он отписался лишь единожды, когда понял, что до номера точно не дойдёт. Очередные ребята, которые его к себе зацепили, вовсю звали шляться по мотелям, намекая на то, что знают хорошенькие места. Юнги не хотел возвращаться к Чимину, что иногда вздрагивает от его прикосновений и до сих пор не научился принимать удары (судьбы и не только) без всхлипов. Бесит. Юнги не ожидал таких ранних разломов в чужой коре, оттого не чувствует прежнего веселья. Видимо, с этим экземпляром окончательно покончено. Поэтому он без зазрения совести пьёт, курит и трахается всю ночь напролёт, познаёт Японию в её самом отвратительном неоне и только что не доходит до дикого Китайского квартала. Там бы, возможно, ещё на пару дней задержался.       Приходит в себя Юнги после полудня в какой-то хорошенькой тачке. В одних трусах и кедах, запачканных спермой. Он лежит на задних сидениях, а рядом девчушка — полностью голая, второй размер груди, татуировка в виде чего-то абстрактного на пояснице, размазанная по щекам тушь, съеденный блеск, светлые волосы в ночном и немного страстном беспорядке, на внутренней стороне бледного худого бедра заметны следы всё той же засохшей спермы, из десяти длинных розовых ногтей мизинец сломан, а на указательном забавное кольцо с фиолетовым кроликом. Хм, мило.       Юнги, конечно, размазанно помнит предвестников нынешней картины, но его всё фантастически устраивает. Тачку он, кажется, взял в прокат, поэтому никаких проблем не возникнет. Он до сих пор немного пьян, с дурью и прочими развлечениями в крови, но соображает прилично. Если сделать серьёзный вид и найти футболку с джинсами, то вообще от адекватного не отличить. Хотя ещё не мешало бы помыться и глотнуть воды с аспирином. Он выглядывает в окно: какая-то тихая подземная парковка с тремя машинами в трёхсот метрах отсюда. Вокруг ни души. Уже круто. Повертев головой, Юнги находит на переднем сиденье горку вещей. Там и его кошелёк, кстати имеется. Открывать немного стрёмно, но надо бы ориентироваться на будущее. Рядышком валяются чуть влажные — не хочется думать почему — права и телефон, на экране которого уже вовсю маячит надпись о низком заряде батареи.       Ещё раз глянув по сторонам, Юнги выходит из тачки. А, тойота камри. Что-то из среднего сегмента. Остаётся только надеяться, что за её прокат не содрали всю плату за их с Чимином проживание в отеле. О. Чимин! Юнги жмурится, как будто стоит на пляже, на самом ярком солнце, и вздыхает. Одно воспоминание об этом помятом и пустом мальчишке вгоняет его в апатию. Не хочется возвращаться. По-хорошему, бросить бы Чимина прямо здесь, оборвать все связи, а дальше пусть как хочет гребёт. Но чует Юнги, так просто оно не получится. Нужен повод или шанс, как хотите называйте. Он слишком его перевоспитал, так что теперь любая оплошность не выглядит как таковой. Юнги надо уйти красиво и оставить Чимина виноватым — в общем, в круглых дураках.       Пока никто не пришёл, Юнги быстренько одевается и в зеркало заднего вида пытается поправить свой помятый вид. На пассажирских сидениях слышится шорох. Миленькая японка наконец-то соизволила открыть восходящие к солнцу глазки. Юнги кивает ей, мол, утро доброе, как спалось? Языковой барьер по-прежнему свеж. Она привстаёт на локтях и её покусанная кем-то — действительно, кем? — грудь привлекательно предстаёт чужому взору. Всё ещё тот самый не гей, но который уже долгий срок успешно забавляется с парнем, не хочет отрывать глаз от милой блондинки в этой душной и пахнущей сексом тойоте. Девушка тоже не прочь повеселиться, и хотя Юнги пересел на водительское, она видит, как в джинсах дёрнулся его член.       Японка неоднозначно толкается языком в щёку и проводит руками по талии, бёдрам и лобку, тихонечко постанывая. Её вообще ничего не смущает и ничего не заботит. Глупая и милая. Юнги усмехается, кивает — он совсем не против. Только вот проблемка есть. Он быстро набирает её суть в переводчике и передаёт телефон девушке, надеясь, что тот не облажается с контекстом. Она пробегается глазами по написанному и кивает. По выражению её лица вообще видно, что ей абсолютно плевать. Но с Юнги так не работает. Ему нужно вернуться в отель. Об этом прямо сейчас он пишет Чимину, коротко и ясно. Тот отвечает сразу же. Видимо, ждал. Эх, дорогой, любимый пёсик. Даже немного жаль, что нам вот-вот придётся расстаться.       И всё-таки — в чём же суть сообщения Юнги, обращённого девушке? Что такого важного и принципиального он хотел сказать, что трахаться в тачке теперь стало нельзя?       Просто созрел план. Вернее, на горизонте появился тот самый очевидный шанс. В такие мгновения будто бы разрозненные пазлы в голове складываются в единую картинку. Юнги смог представить, задействовать всё своё отвратительное воображение на будущее: какое разбитое лицо будет у Чимина, если он увидит в их номере постороннюю, совершенно незнакомую девушку. Он сразу же догадается, что к чему, сложит очевидные значки-циферки и наконец-то достигнет дна. Ведь одно дело, когда про измену любимого ты узнаёшь от кого-то третьего, но абсолютно другое, когда ты лично видишь её отголосок подле себя. Чимин как раз написал, что собирается навестить свою бабушку. Неизвестно конкретно, сколько он собирается пробыть у неё с гостями, но в запасе у Юнги явно есть часа три. За это время он вдоволь успеет натрахаться, так ещё и историю с однозначно… слабым, да, точно-точно, слабым мальчиком закончит.       В городе Юнги ориентируется плохо, поэтому показывает отрешённой и незаинтересованной ни в чём, кроме секса, девушке на картах отель, где он остановился, и на языке жестов и эмоций просит помочь с дорогой. На свой телефон надежды уже нет. С минуты на минуту он окончательно вырубится и станет бесполезен. Японка миленько хлопает нарощенными ресницами и, накинув на голое тело пропитанную дымом ветровку, указывает в сторону выезда с парковки, мол, давай-ка сначала выберемся из этого подземного города. Юнги ей кивает и уверенно продолжает следовать чужим указаниям, попутно пытаясь флиртовать и смазанно целоваться. Девчушке совсем не стыден внешний потасканный вид даже на проезжей части шумного города. Им ещё везёт, что задние стёкла тачки затонированы, иначе бы проблем точно себе нажили. Оба ведь до сих пор ни разу не трезвые, точно под остатками экстази и головокружительного джоинта.       В какой-то момент милая японка решает срезать путь до отеля. Это становится ясно, когда Юнги приходится ехать через тихие улочки, где редкий раз можно встретить пешехода, и тот окажется безобидной букашкой. Кто бы мог подумать, что здесь, в Йокогаме, тоже есть подобное спокойствие? Хотя в салоне машины его нисколько не прибавляется. Девушка не умеет чувствовать атмосферу и, очевидно, ждать. Её руки с тонкими запястьями тянутся к водителю и пытаются проникнуть под футболку, к тёплому торсу, который после вчерашней ночки точно обзавёлся парочкой отметин-засосов. Она целует Юнги в шею, ведёт носом по ключице, совсем не сидит, как положено, на пассажирском и чертовски отвлекает от дороги. Был бы презерватив, то они давно припарковались бы на обочине. И плевать на местных. Грани дозволенного всё равно оставлены позади.       Юнги сворачивает на соседнюю улицу в тот самый момент, когда японка решает резко и неожиданно нырнуть рукой ему под джинсы и резинку трусов, несильно сжимая эрегированный член. Мгновение, какая-то нелепость, алкоголь и наркотики в крови, секс на уме, двое не самых свежих в тачке, взятой на прокат, и маленький мальчик, решивший перейти дорогу. Всё по правилам, конечно. Пешеходный переход и зелёный сигнал светофора. Просто Юнги не успел затормозить. Его взгляд был прикован к раскосым глазам девушки, которая так и лезла за влажным поцелуем, так и просила себе внимания.       Сейчас же по тихому кварталу разноситься скрип тормозов. Юнги плохо помнит, как среагировал, но точно знает, что сбил. Он сбил того мальчонку. Не насмерть, конечно. Но зацепил конкретно. В такие эпизоды голова соображает туго — если она работает после весёлых ночек, то соображает в два раза хуже, — поэтому перед глазами были одни вспышки, а в ушах — крики и вопли на незнакомом языке. Японка вцепилась в ворот его футболки своими точёными ноготками и заодно содрала всю кожу у шеи, пока пыталась удержаться на месте во время резкого поворота. У обоих спёрло дыхание, почему-то вместо насыщенного ароматизатора хвои в салоне запахло кровью.       Но Юнги и не думал останавливаться. Вокруг раскинулся обычный спальный район огромного мегаполиса. Пустая песочница, качели, погашенный к утру фонарь, разлапистые старые дзельквы, ухоженный общественный туалет, совсем недавно построенная шестиэтажка, красный автомат напитков с эмблемой «Кока-колы», нелегально припарковавшийся зелёный старичок «Фольксваген», электрические столбы с проводами — пожалуй, ничего необычного, ничего нового. Обычный шум машин, обычная городская иллюминация. Но прямо за поворотом, если сделать с десяток шагов, валяется побитое тело ребёнка — выглаженная рубашка, форма, как у всех в классе, на дом задали сочинение, портфель валяется где-то около бордюра, у висков следы крови, во рту пустынно, телу холодно, а ещё очень-очень страшно и одиноко. Мама, мама, где же ты?       Японка продолжает вопить что-то нечленораздельное, ей страшно, ведь она соучастница. Юнги молча выруливает на главную улицу, вливается в поток машин и встаёт на светофоре. Взглядом он тревожно бегает по местности. У лба выступили капельки пота. Как назло где-то рядом какой-то полоумный забивает гвозди в стену молотком. Тук, тук, тук — без остановки. Очень крепкие гвозди в очень твёрдую стену. Какому идиоту приспичило заколачивать гвозди в центре Йокогамы? Юнги нашёл силы оглядеться, но ни стен, ни людей с молотками поблизости не увидел. Лишь через несколько секунд он сообразил, что это стучит его сердце. Получив сумасшедшую порцию адреналина, разгоняет по всему телу новую кровь — и колотится так, что можно оглохнуть.       Но до отеля один пролёт, всего ничего осталось. Юнги нервно дёргает ногой, не удержавшись, всё-таки даёт девушке затрещину и одним только жестом приказывает сидеть молча. Она забивается в уголок тойоты, блестит в такт поворотам серёжками в ушах и ведёт себя тихо до самого номера. Юнги сейчас не нужны истерики, он и сам на грани. У него характер не из терпеливых и совсем не из тех, кто привык всю вину брать на одного себя. Поэтому его дрянные шестерёнки усердно трудятся и думают, как бы теперь чистеньким из всего этого дерьма выползти.       Помочь бедолаге мальчишке он точно бы не смог. Во-первых, пришлось бы сразу признаться в употреблении спиртного и наркотиков, а как следствие, вождении в нетрезвом виде. За такие приколы не то что штрафы, за них вроде как реальные сроки дают. Во-вторых, Юнги не исключает вариант того, что пацана он задел нехило, а значит, тот и помереть может с часу на час. Получается, к нему на шею вешается знание об убитом. Этого, наверное, больше всего не хотелось. Юнги ведь хочет жить спокойной и мирной, весёлой и замечательной жизнью, а не памятью о том, что кого-то там когда-то убил.       В номер отеля оба залетают как ошпаренные. Девушка сразу же достаёт из кармана ветровки телефон и быстренько принимается в нём что-то печатать своими трясущимися руками. Самым забавным образом выясняется, что тачку в прокат Юнги взял не как подобает, через какой-нибудь салон, а оформил на одном столе с белёсыми дорожками у левого чувака со вчерашней шумной тусовки. Он, как оказалось, подрабатывает на всём этом деле и как-то по-своему проворачивает оформление так, чтобы выгода и салону вышла, и его не обделила. Юнги, конечно, он тоже особо не надурил. Просто получилось так, что все документы и чеки они — по пьяни или чисто ради смеха — оформили на… Пак Чимина. Девушка с трудом вспоминает его имя, но когда это делает, то заметно выдыхает и говорит, что осталось разобраться только с камерами. Если в том районе они вообще были. В спальниках их чаще раз два и обчёлся, поэтому так сильно можно не переживать. В остальном все беды на голове неизвестного Пак Чимина.       — И, кстати, кто он? — спрашивает девчушка на японском.       Юнги, кажется, в этот раз прекрасно понимает вопрос без переводчика, но увиливает. Он чувствует, как его медленно отпускает. Будто бы из тайного ящика фокусника после трюка вынимают все двадцать острых лезвий. Судьба опять на его стороне. С учётом того, что японка была слишком подвижна, Юнги точно не мог хорошо получиться на снимках камер. Его качало по салону из стороны в сторону, он был занят обменом слюной, но никак уж не дорогой. Против него все доказательства. Каким бы мудаком он ни был, но на Чимина тоже не собирался валить вину. У него наверняка будет алиби. Он же у бабули торчит, поэтому они оба со смертью этого мальца пролетают.       Юнги улыбается растерянной и до сих пор немного напуганной японке в своей тягучей, привлекательной манере, а после целует её без спешки и, не обнаружив сопротивления, утягивает на кем-то заботливо заправленную кровать. Их окончательно отпускают страх и вина. Кажется, концентрация алкоголя и наркотиков ещё слишком велика, раз чужая возможная смерть так легко замыливается. Девчушка вновь ведёт себя размазанно и распущенно, её щека горит от недавнего тяжёлого удара, но она предпочитает его тактично забывать. Юнги не любит целоваться долго, но в этот раз целуется, будто бы снимает стресс, пытается таким образом провести специфическую задержку дыхания, что приводит в норму все внутренние органы. Он ни о чём не думает, руководствуется какими-то подсказками, поступающими из головы, а потому принимается искать презервативы. Их он с собой набрал сполна. Не из-за того, что хотел ночи напролёт развлекаться с Чимином, а потому что знал о своих прогулках по левой стороне набережной.       Входит в девушку он, как и в другую любую пассию, жёстко, без прелюдий, без ласк и банальной смазки. Её это, кстати, нисколько не волнует. Напротив, подобное отношение ей очень даже нравится, и она начинает громко стонать, обхватывая бёдра Юнги ногами, тем самым ещё ближе прижимая у себе. Но происходящее между ними больше походит на акт выплёскивания накопившегося. Если до момента «встречи» с мальчиком они на полном серьёзе собирались заняться сексом, то теперь это делают словно для галочки, будто бы больше для внутреннего, окончательного успокоения, наивно надеясь, что вместе с оргазмом настигнет окончательный штиль.       Юнги уже даже не думает ни о каком расставании с Чимином, у него в голове лопнул огромный гелиевый шар, и теперь эхом от швов черепной коробки отражается треск. Он не собирается размышлять о том, что произошло на дороге буквально минут двадцать-пятнадцать назад, он просто хочет, чтобы ему кто-то помог. Кто-то близкий, кто-то, кто знал любимую марку кофе и то, что Юнги, на самом деле, терпеть не может экономику со всеми её авуарами. Кончикам пальцев до сих пор холодно, и чужому милому телу совсем не получается их согреть. Кажется, будто бы холода России, Сахалина и каждого лесного закоулка добрались до этой снятой комнатушки в Йокогаме и теперь морозят пятки до наступления гангрены. Сейчас бы тёплые вязаные носки надеть, варежки да шубу, сесть у камина и долго-долго ждать наступления весны или какого просветления, чуда, а не трахаться с первой встречной, которая хоть и старается, но понимает, что взаимозаменяемая.       Юнги охватывает оргазм неожиданно и быстро. Он настолько был погружён в свои мысли, настолько был не здесь, что не заметил, как достиг пика и кончил. Ещё одно доказательство, что секс — совсем не то, в чём они оба сейчас нуждались. И хотя приходится натянуть изнемождённую улыбку — поддерживать марку, вид, имидж тоже дело не из лёгких, — на деле ничего такого устало-вкусного не ощущается. Юнги лишь машинально, как привык за все годы измен, снимает презерватив и завязывает его, бросив куда-то в сторону. Покрасневшая японка чуть приподнимается, хочет глянуть, не угодил ли снаряд на её одежду, но так и замирает, растерянно хлопая длинными пучками ресниц.       А Юнги-то всё думал, почему холод России ощущался так близко…       Чимин стоит в проёме комнаты. И выглядит, как всегда, очаровательно. Корни блонда отросли, сам цвет стал ближе к золоту, под глазами всё те же самые синяки, что были вчера и даже месяц назад, покусанные губы, сомкнутые в тугую нить, брови-домики не хотят подниматься вверх для выражения ужаса, расстройства или удивления, свитер крупной вязки висит на чужом теле как инородный объект, который так и хочется поскорее содрать, широкие джинсы не обтягивают бёдра, но удлиняют и без того длинные ноги, что имели привычку раздвигаться специально перед Юнги. Чимин всецело сомкнут и молчалив. Он не умеет в драму или истерики. Он просто смотрит на безусловно милую японку, её, очевидно, хорошенький тип и что-то там для себя подмечает. При этом в его глазах нет ни одной солёной блёстки. Хорошо держишься, дорогой, прямо как никогда прежде.       Девушка не до конца понимает, что происходит, но отчётливо ощущает оголённую струну, прошедшую между двумя парнями. Кажется, это тот самый Пак Чимин. Очень красивый в своей усталости. Она тихонечко и смущённо кланяется, прикрывается одеждой и выскальзывает из номера, не оставляя после себя даже номера телефона. Одно только послевкусие ванильных духов и специфический запах душных ночных клубов. Юнги недвижимо сидит на прежнем месте в одном нижнем белье, бесстыдстве и неточности. Только к Чимину успел лицом повернуться, так и замер. Слов не находит. Ещё и в животе из яиц вылупляются маленькие змеи и начинают травить всё в округе. От этого к горлу поступает тошнотой весь вчерашний день и сегодняшний секс с японкой, чьё имя явно мелодично, но так и не узнано.       Происходит внезапный диссонанс. Юнги впервые так сильно трясёт. Кажется, даже горизонт немного косит и вокруг слышны неистовые вопли всего человечества. Один Чимин стоит недвижим. Из-за того, что оконное стекло с шумом бьётся, лучи солнца выливаются на его кожу без преломлений и создают картину небесного ангела или ещё какого очень милого и, безусловно, сильного творения. Юнги слабеет перед этим видом, будто бы даже строгим — на деле безумно уставшим и окончательно уничтоженным — выражением лица и даже тянет к его золотому блеску руку. Но рушатся стены и потолок, небесные плиты хрустят от натуги и, не в силах выдержать гнёта Вселенной, обваливаются, рушат отельчик и каждую комнату в нём, придавливая заодно и постояльцев.       Юнги не знает, почему и как, но его тело реагирует само по себе в тот самый момент, когда огромный плоский камень голубого цвета с мелкими вкраплениями облаков летит прямиком на голову застывшего и всё ещё тихого Чимина. Он подскакивает с кровати и успевает оттолкнуть его в сторону именно в миг, когда булыжник ровнёхонько приземляется на него самого и давит до самой смерти. Кровь брызжет в стороны, а кости хрустят от веса неба. Юнги умирает секундно, без страданий и мук. Чимин же недолго смотрит в сторону, где расплющило его тело, и внезапно ощущает какую-то прекрасную лёгкость. Трогает спину. Нет, крылья не выросли.       Просто отпустило.       Осознание того, что Юнги теперь труп, жгучим счастьем расходилось по телу Чимина, и даже падающие на него куски неба не могли прервать этот экстаз. Он чувствовал себя как никогда хорошо, прекрасно — он чувствовал себя свободно. Скрученный когда-то кислород, как нить, снова начал поступать в мозг. Язык, что прятался за зубами, облизнул кровь с улыбающихся губ, смеющихся над собственным треском суставов. Парашют — на самом деле собственный капюшон — наконец-то раскрылся. Падение не оказалось страшным испытанием. И пускай Чимин терял сознание долго и тягостно, но не мог отделаться от мысли, что злая шутка кончилась, наступают хорошие дни. Дни, которые станут ответом за все прошлые страдания.       Я рассыплюсь на куски лишь для того, чтобы восстать вновь. Поднимусь древней скалой под бормотание песни колыбельной, сплету паутинкой мелких трещин полотно настолько неоднородное, насколько и прекрасное.       Я возведу красоту Хаоса в Абсолют.

***

/диск.1/Пак Чимин/ Мин Юнги/ информация загружена… Повторить программу?

Отклонено.