На часах 3:00

***

Джисон, вообще-то, не собирался никуда ехать. Тратить выходной на слежку, которая может ничего не принести, не хотелось. Но вот оно утро, и Джисон прям чувствует: надо! После разговора с Лино Джисон не продвинулся в своём расследовании, и это его очень удручает. Это и злит, и рождает вообще-то правильные мысли всё бросить. Ему ведь чётко дали понять: прекращай, ничем хорошим для тебя это не закончится. Уж на слишком большой кусок он раззявил свой рот. Но даже находясь на работе, принимая очередную жалобу и обещая с этим разобраться, Джисон только и может думать о Лино, о Бан Чане и о Пак Чимине. Это уже походит на что-то навязчивое и нездоровое. Он даже дома создал стену, как показывают в фильмах, с фотографиями и стрелочками, разными данными. Он смотрит на неё, когда пьёт кофе по утрам, вечером, когда ест рамён. Смотрит, но ничего не видит. Это злит и интригует. Джисон даже хочет пойти к начальнику, потому что ему нужны советы. Он не знает, что делать дальше, куда двигаться. Ему не хватает опыта. Начальник у Хан Джисона вообще-то очень классный. Старше всего на семь лет, взлетевший по карьерной лестнице так быстро, что дух захватывает. Высокий, шире Джисона раз в пять. С обманчиво добрым выражением лица и смешно торчащими ушами. У него острый ум, он даёт дельные распоряжения. И может быть очень строгим, пусть и производит эффект обратного. Джисон рад бы пойти, но знает: получит по башке не только он, но и его друзья за сокрытие важной информации. И неважно, что они её всё-таки рассказали, пусть и позже. Джисона что-то удерживает ещё, и он пока и сам не понимает, что именно. Может, ему хочется самому во всём разобраться. Или же он не хочет неприятностей тому же Лино, который на удивление оказался нормальным. Джисон собирает информацию, больше похожую на слухи, с трудом и медленно. И все говорят как один: Лино больной на башку психопат, для которого человеческая жизнь ничто. И что Чан с радостью даёт распоряжения убрать то одного, то другого неугодного ему человека. Чан расчищает себе дорогу наверх при помощи Лино и своего снайпера — Хван Хёнджина. Вместо фотографии Хвана на стене висит белый прямоугольник со знаком вопроса на нём. Джисона он не очень-то интересует. Снайперы — птицы высокого полёта. До них не дотянуться. Джисон и не пытается. Просто Хван один из узелков в клубке, который Хан старается распутать. Зачем ему знать, кто ещё ходит в бизнес-центр, где Чан снимает несколько офисов, Хан не может ответить самому себе. Но вот он здесь, стоит рядом и делает вид, что рассматривает товар в витрине магазина, что располагается на первом этаже. Ценник такой, что Хан на миг подвисает. И он пропускает момент, как за его спиной, мягко шелестя шинами по асфальту, останавливается большая чёрная машина, как из неё выходит человек. И приходит в себя только в машине, куда его затаскивают за шкирку так быстро, что путь от витрины до салона не откладывается в памяти. Хлопая глазами, Джисон смотрит на злое лицо Лино напротив себя и умирает от страха. Да, вот теперь он верит, что Лино может убивать. Вероятно, он борется с этим желанием прямо сейчас. Они оба размещаются на заднем сиденье, большой салон машины позволяет это. Лино прижимает его к спинке, больно вцепившись в плечи пальцами. Его ноздри раздуваются от бешенства, а из горла доносится странный рокот, похожий на рык. Создаётся впечатление, словно в этом не слишком большом мужчине сидит кто-то огромный и сейчас очень злой. Но всё это Джисон ещё мог бы пережить. Но взгляд… Один карий глаз смотрит прямо на него. А вот второй — голубой, с чёрной точкой зрачка — крутится в глазнице, словно сканирует пространство за большим окном позади Хана. Это выглядит так жутко, что складывается впечатление, что Хан проглотил большой кусок сухого льда и тот сейчас морозит его изнутри. Впервые за всю свою жизнь он в полной мере испытывает на собственной шкуре значение фразы «оцепенеть от ужаса». Завтрак, съеденный в безопасной квартире этим утром, ползёт вверх, и Джисон уже думает, что блеванёт прямо сейчас. И охреневает от того, сколько ему будет стоить испортить дорогой салон. И охреневает от того, что способен охреневать в данной ситуации. Джисон начинает дышать, это единственное, что он может сейчас делать. Старается опустить готовый вырваться наружу завтрак. Жуткий глаз Лино останавливается, устремляется на Джисона, зрачок чуть расширяется, и теперь он смотрит на Хана двумя глазами. — Какого хуя ты здесь делаешь? Джисон ожидает услышать низкий рокочущий голос, но у Лино он мягкий, как Хан помнит, хотя всё же злой. — Я? Здесь? В машине? На этой улице? В стране? На планете? Джисон вряд ли может сказать, как его зовут. А ещё от страха он начинает икать. Лино выглядит удивлённым, видимо, на него так ещё не реагировали. — Откуда ты на мою голову, придурок! Он отталкивается от Джисона и быстро перебирается за руль. Пока Хан не очухался, блокирует двери. И вот в эту самую минуту Джисон в полной мере понимает, куда он вляпался. Осознание придавливает его к сидению, и он с ужасом смотрит, как они куда-то едут. Джисон уже думает молиться всем богам, которых только знает, обещает себе самому никогда больше не совать свой нос в такие дела, если выберется из этой машины живым. За окном мелькает обычная жизнь, в которой Джисона больше нет, а он даже не думает звать на помощь и как-то привлекать к себе внимание. Он видит только затылок водителя и правую руку на руле. Они выезжают за город, и сначала Хан думает, они поедут в подконтрольный Чану порт, но Лино ведёт машину дальше, где, как Хан помнит, есть что-то вроде набережной. Это не приносит облегчения, потому что места пустынные, люди там гуляют редко, так как никакого благоустройства нет. Джисон знает: его сейчас утопят. Возможно, сначала убьют прямо в машине, а потом утопят. Хочется плакать от того, как всё глупо получилось. Он же вообще не собирался никуда идти сегодня! Хотел провести этот день дома, посмотреть дораму. Чёрт его дёрнул пойти к тому бизнес-центру. А он ещё привык доверять своей интуиции. Вот она его и привела к тому, где он сейчас. Машина останавливается на какой-то задрипанной аллейке, Джисон не знает, где это: в этой части города он никогда не был. Вжавшись в сидение, ожидает самого худшего, готовится бороться за свою жизнь, если придётся. Но Лино сидит, сложив руки на руле и уткнувшись в них лбом. Судя по раздувающимся от глубокого дыхания бокам, Хан предполагает, что тот сейчас делает какую-то дыхательную практику. Немного неправильную, так как в согнутом состоянии дышать полной грудью проблематично. Пока Лино усердно дышит на счёт, Джисон успевает осмотреться. За окном серость и убогость промышленного квартала. Вдали видны серые пятиэтажные дома, длинный забор из сетки-рабицы. На аллее никого, мимо не проехало за это время ни одной машины. Хан ёрзает на сиденье. Оно из натуральной кожи, судя по запаху в салоне. И вообще всё дорого-богато, Джисон в таких машинах не ездил. Желудок перестаёт крутить, и, сделав глубокий вдох, Хан рискует подать голос: — Поговорим? — спрашивает он. Убивать его явно не собираются, иначе зачем тянуть время? Здесь идеальное место для этого. Ни камер, ни свидетелей. Да и у магазина вряд ли кто-то успел заметить похищение. Джисону уже не страшно, разве что чуть-чуть, ему скорее неловко. Хочется быстрее избавиться от этого чувства и Лино, от последнего хочется избавиться особенно сильно. Джисон не уверен, не почудилась ли ему та херня с глазом, возможно, от страха у него разыгралось воображение. Однако только от воспоминания этой жуткой картины по коже бегут мурашки. Лино отрывается от руля, шумно вдохнув и выдохнув, он поворачивается медленно, словно это именно он не хочет находиться в одной машине с Джисоном, но никак не наоборот. Хан именно та проблема, решение которой откладывается на самый последний момент, вдруг она решится сама собой? Однако когда Лино смотрит на него своими разными, но в этот раз нормальными глазами, Джисон понимает: пиздец его не миновал. Мужчина зол. Карий глаз словно горячая смола прожигает дыру, а холодно-голубой, наоборот, замораживает. Джисон снова ёрзает на сиденье, чувствуя себя неловко и почему-то виновато. — О чём же нам поговорить? — язвит Лино. Его голос спокоен и мягок, однако Джисон не позволяет себе расслабиться. Он смотрит в глаза, словно, если отведёт взгляд, на него набросятся. В кармане он сжимает корпус своего телефона, бесполезного в данный момент, он даже позвонить никому не успеет. Не будь он так напуган и растерян или же не будь он дураком, то мог хотя бы записывать их разговор или дать сигнал, пока они ехали. Время и возможность у него были. Были же? С другой стороны, Джисон даже вдохнуть слишком громко боится, мало ли, может спровоцировать Лино на грубые действия. В академии его учили, как правильно себя вести, если взяли в заложники, но из головы вылетело абсолютно всё. — Что ты там делал? — Ничего такого. — Ты, кажется, не понимаешь, что сейчас происходит. — Меня похитили? — Ты следил. За кем? Джисону очень хочется начать всё отрицать. Он не может гулять по улицам? Что с того, что они уже второй раз случайно сталкиваются? Пусан не такой большой город, как может показаться. — От тебя полицейским несёт, как я и говорил. — Лино окидывает его таким взглядом, что Хан сразу чувствует себя неуютно и неуверенно. Взгляд Лино скользит по потрёпанным кедам, джинсам с отнюдь не дизайнерской дыркой на колене, растянутой серой худи и простой чёрной куртке. Хан не собирался привлекать внимание, оделся просто, как-то упустив из вида, что едет на одну из самых дорогих улиц города, где все ходят только в деловых костюмах. А в таком наряде он может затеряться только среди бродяг. — Ты убьёшь меня? — стараясь не заикаться, спрашивает Хан. — Я обещаю больше не лезть в дела, которые меня не касаются! — Сейчас Хан готов пообещать всё что угодно. Лино удивляется. — Я, конечно, ем малышей-полицейских на завтрак, — ухмыляясь, говорит он, — но сегодня тебе повезло. Я сыт. Скажем так, сейчас проходит бета-версия настоящего допроса. Если хочешь разблокировать полную версию, приходи к бизнес-центру ещё раз. Если Бан Чан заметит тебя, то мало не покажется. И убивать тебя не придётся, это сделают другие. — Что? — получается слишком испуганно. — Ты знаешь, сколько людей следит за этим зданием? Лино молчит, поэтому Джисону приходится произнести: — Люди Пака? — В том числе. Его люди, люди, с которыми у нас конфликты, наши люди. И как думаешь, сколько из них не поймёт, что ты из полиции? Джисон вынужден пожать плечами. Он не знает, но догадывается, что все. — Мы, — Лино, вероятно, имеет в виду всех представителей криминальной среды Пусана, — не любим, когда в наши дела лезет полиция. Особенно глупых малышей-полицейских, которые суют нос туда, где его могут очень сильно прищемить. Джисон дуется, потому что, вообще-то, обидно. Что значит малыш-полицейский? Он вообще ого-го! Он выведет на чистую воду весь Пусан! — Меня кто-нибудь видел? — всё-таки спрашивает он. Вспоминается глаз Лино, двигающийся, как не должен двигаться, и невольно по всему телу пробегает дрожь. — Тебе повезло, но нет, не видел. — Ты мог меня убить. Почему не сделал этого? — Я не знаю, какого ты обо мне мнения, — Лино словно немного обижен, — но я не убиваю. Просто так, по крайней мере, — добавляет он с усмешкой. Ему, скорее всего, невероятно весело пугать Джисона, вон как оскалился, хотя все его эмоции отдают фальшью, что-ли. Словно они ненастоящие. Джисон тоже тянет губы в улыбке, медленно и неуверенно. — Зачем ты тогда меня похитил? — Просто отвёз подальше от посторонних глаз поговорить. Знаешь, появляться часто рядом со мной небезопасно. — Для кого? — ляпает Джисон. И, когда видит, как Лино непонимающе изгибает бровь, поясняет: — Я ведь полицейский. Что с тобой могут сделать, если узнают, что ты общаешься со мной? Спасаешь меня? — Малыш-полицейский думает, что я его спасаю? Я просто не хочу, чтобы из-за такой во всех смыслах мелочи у нас возникли проблемы. — А когда Джисон хочет возмутиться, выставляет в его сторону палец, чуть ли не касаясь носа. — Чтобы я тебя больше рядом с нами не видел. На досуге дома пораскинь мозгами, куда ты лезешь. Кто-то другой не будет таким добрым с тобой. А теперь выходи. — Что значит «выходи»? — Джисон возмущён и испуган одновременно. — Вали из машины. Конечная. Джисон уже забыл, как десять минут назад больше всего хотел свалить из машины, упирается: — Нет. — Нет? — Лино удивлён. — Вали, говорю. — Куда валить? — Джисон смотрит в окно. — Я даже не знаю, где мы находимся и как отсюда выбираться. Ты меня сюда привёз, и ты вези меня обратно. Хотя бы до ближайшего метро. — Тебе полезно пройтись и проветрить свои мозги, может, надует немного здравого смысла. Не заставляй меня применять силу и вытаскивать тебя за шкирку. — Только и можешь, что применять силу, — бурчит Джисон, дёргая дверь. Та легко поддаётся. В салон тут же проникает прохладный воздух, пропитанный запахом тухлой воды из канала неподалёку. Он выходит из машины, хлопает дверью сильнее положенного и с гордо поднятой головой шагает прочь, неуверенный, что идёт в правильную сторону. Он лишь слышит, как большая машина разворачивается, и, обернувшись, видит только её металлическую задницу, скрывающуюся за поворотом. Джисон вздыхает, но шаг не замедляет. Да, не так он хотел, чтобы прошёл его день. Хан рад, что остался цел, хотя вот сейчас хочется рассмеяться над самим собой: с чего он взял, что его хотят убить? Надо завязывать смотреть триллеры! Прислушиваться к совету Лино Джисон не собирается, с чего бы вдруг? Тот же его пугал, так? Проболтался, что за зданием следят. А если приехать туда на машине? Занять более правильную позицию, подойти с умом, а не жопой. Да, сегодня он облажался. Но кто ж знал, что в это же время Лино привезёт босса на работу? А он ещё легко отделался, ведь его даже не избили, хотя Лино мог это сделать, чтобы Джисон точно понял: не лезь. Впрочем, Хан сомневается, что подобный метод закрепления слов на нём сработал бы. «Нельзя» словно красная тряпка для него. Теперь ещё интереснее, ещё больше азарта. Он уже два раза сталкивался с Лино, про которого ходят жуткие слухи, которого боятся в криминальном мире, и ничего Джисону за это не было. Когда за поворотом наконец-то появляются жилые дома, Джисон приходит к выводу: не на особом ли положении он у Лино? А что? Кто этих бандитов разберёт. Хан усмехается собственным глупым мыслям и прибавляет шагу, когда видит впереди метро.

***

Тогда

Хёнджин думал, что будет нервничать на своём первом задании, но он спокоен. Ещё пару часов назад его бил мандраж, как бывало перед соревнованиями. Но сейчас он спокоен, как скала. Растянувшись на крыше, он чувствует холод, идущий от шиферного листа, открытого лица касается свежий вечерний ветер, а напротив светит огнями большое здание. Окна в нём панорамные от пола до потолка, штор нет, всё видно как на ладони даже без прицела. Собранная винтовка приятно и знакомо давит прикладом на плечо, под пальцами гладкий металл спускового крючка, а внутри Хвана твёрдая уверенность: так надо. Посмотрев в прицел, в большой комнате он видит Чана. Мишень становится ближе, и у Хёнджина пересыхает во рту от странного возбуждения и страха одновременно. Ему не хочется видеть лицо мужчины, что расхаживает перед Чаном, что-то говорит ему, широко жестикулируя руками. Чан сидит спокойный, зная: за ними сейчас наблюдают. Он доверяет Хвану, и Хёнджина это греет изнутри. Он ждёт знака, дрыгая ногой от нетерпения. И он очень, очень хочет увидеть знак. Ему хочется выстрелить, пустить пулю в затылок этого человека, представив на его месте тех, кто до сих пор приходит к нему в ночных кошмарах. Он не помнит лиц, и это, вероятно, к лучшему. Так как теперь у Хёнджина не ограниченная лицами возможность убивать и убивать людей, представляя других. Проходит минут двадцать, может быть и больше, Хёнджин не замечает времени, наблюдает, боится пропустить. Чан что-то говорит, Хван думает: им следует обзавестись прослушкой, мощной, чтобы Хёнджин мог слышать каждое слово, получать устные приказы. Наконец, Чан заканчивает говорить и подаёт сигнал, выходя из комнаты: касается рукой уха. И ни секунды не медля, Хван стреляет. В плечо больно бьёт отдачей, из-за глушителя самого выстрела почти не слышно, тонко бьётся стекло здания напротив, а тело — Хёнджин видит это в прицел — падает как подкошенное. Ему некогда смотреть и наслаждаться своей работой. Люди убитого тут же подбегают к телу, а потом к окну, когда понимают, в чём дело. Дураки, Хёнджин мог бы положить ещё парочку. Но он быстро разбирает винтовку, чтобы убрать в совсем небольшой чёрный чехол. Движения чёткие, как у робота, отточенные долгими тренировками. Хёнджин может собрать винтовку с закрытыми глазами, хоть в два часа ночи разбуди, поэтому сейчас, не отвлекаясь от основного занятия, он наблюдает, как люди из здания напротив перебегают дорогу. Скоро они будут здесь. Но Хван и не собирается уходить тем же путем, каким и поднимался. Он долго готовился к этому заданию и только усмехается. Он как ночной призрак — собирается раствориться в темноте. Широкими шагами Хёнджин пересекает крышу, подходит к противоположному краю, где за крюк прикреплён канат. Колеблется, потому что по верёвкам лазить — не стрелять, но тут за него всё сделает сила притяжения, ему останется только крепко держаться. Надевает специальные перчатки, чтобы не обжечь ладони, и, закинув за плечо футляр с винтовкой, делает шаг с крыши. Опускается вниз на два этажа и мягко касается кроссовками крыши соседнего здания. Скидывает перчатки и идёт к люку, ведущему на пожарную лестницу. На пути он стаскивает с себя куртку, выворачивает её наизнанку и надевает снова. Быстро спускается вниз, выходит из здания и бежит к машине, за рулём которой его должен ждать Чанбин. Но машины нет, и Хёнджин всё бежит и бежит, ощущая преследователей у себя за спиной. Они рядом, тянут руки, чтобы схватить его и утащить в темноту подворотни.

Сейчас

Хёнджин просыпается, резко садится, стараясь отдышаться. Страх волнами расходится по телу, и приходится подождать некоторое время, чтобы прийти в себя. В квартире темно, и, судя по ощущениям, он в ней один. Нащупав телефон, смотрит время и хмурится. Он проспал очень много, сейчас почти шесть часов вечера. А где Феликс? С другой стороны, так даже лучше, Хёнджин пока не хочет его видеть. Это неправильно, но Хёнджину как-то плевать. И, если вдруг Феликс бросил его, вздохнёт с облегчением. Ему чертовски надоело мучить этого человека. Выбравшись на кухню не включая свет, Хёнджин убирает с лица пряди волос, которые слишком отросли. Резинка, которой он завязывает хвостик, куда-то пропала с его руки. Заваривает себе чай, хотя не хочет его пить, смотрит в окно, где уже темно. Хёнджину нравится темнота. Почему-то вся его боль происходила под яркими лучами лампы. Он помнит, как жмурил глаза, так больно было смотреть, потом, конечно же, это отходило на задний план. В темноте Хвану уютно. В темноте его никто не трогает. В то же время абсолютная темнота таит в себе много его личных демонов, именно поэтому он всегда спит с ночником. Хёнджин пьёт чай, не чувствуя ни его вкуса, ни температуры. И думает, думает, думает. Он теряет контроль, так ему кажется. Его больше не успокаивает тот факт, что он может убивать и таким образом мстить. Это больше не работает. Этим больше не утолить голод личных демонов. И дело, вообще-то, в том, что Чан давно не давал ему настоящих заданий. Так, проследить, подстраховать. Хёнджин слушает, как Феликс распинается об их новой совместной жизни, и понимает: нет для него той жизни. Чем он будет кормить демонов? Вероятно, есть какой-то способ, но Хван его не знает. И жизни без винтовки, открытых крыш и сомнительной, но мести для Хёнджина не существует. Ему жаль, что он приплетает к этому Чана, говорит, что не может бросить его, заставляет Ликса злиться на их лидера. Ему правда жаль. Но не настолько, чтобы признаться. Хёнджин взвыл — от того, в какой тупик загнал сам себя! На ум приходит совершенно идиотская идея. Но насколько она идиотская, настолько она ему нравится.

***

Оставив Джисона в промышленном районе, не чувствуя при этом никаких угрызений совести, Лино едет в город по своим делам. И только на светофоре, случайно посмотрев в зеркало, замечает своё лицо. А на нём лёгкую улыбку. Лино не верит отражению, вертит зеркало, чтобы рассмотреть лучше. Он и правда улыбается? Даже сам не заметил, как растянул губы. И виной тому Хан Джисон. Увидев его у бизнес-центра, он… Испугался? Всё чаще и чаще начиная испытывать какие-то эмоции, Лино не может до конца понять, какие они. Он только знает: он не хочет, чтобы Чан видел Джисона. Как и те, кто, возможно, следит за зданием. Это могут быть и люди Пака, как предположил Хан, это могут быть люди конкурентов или же те же стэй, охраняющие периметр. За страхом, если это был он, пришла злость. Её Лино очень хорошо научился распознавать. Это та злость, когда перед глазами начинают плясать красные мушки, а сознание Лино отходит на задний план перед чем-то тёмным и страшным, что сидит в нём. Не заботясь о сохранности Хан Джисона, он заталкивает его в машину, едва сдерживая себя от того, чтобы не сделать страшное. Быстро, как может, осматривает пространство. Но их окружает слишком много объектов. Машины, здания, случайные прохожие. Он прощупывает всех, до кого может дотянуться. А потом просто увозит Хана подальше. Он ведёт машину в странном состоянии, словно включён автопилот. Красные мушки в глазах никуда не делись, что немного отвлекает. Он слышит частое дыхание Хана, сильно бьющееся сердце, испытываемый им ужас заполняет салон. Лино хочется врезать себе, как только представляет, как его осмотр выглядел для неподготовленного Джисона. Чан рассказывал, это жутко. Особо не задумываясь, куда едет, в итоге привозит Хана на пустую аллею. Выслушивает весь его бред, пытаясь ответить на вопрос, задаваемый самому себе: зачем ему всё это надо? Что в этом Хане такого особенного, что он так беспокоится о нём? То, что это беспокойство, Лино может только догадываться. Малыш-полицейский такой забавный в своём страхе и наглости, когда понимает: ничего ему не сделают. Да Лино мог ему, как цыпленку, свернуть шею, если бы не погасил красные точки. Канал рядом, скинул тело, и всё. И плевать на приказ Чана: не убивать без разбора, тем более полицейских. Проблем больше, чем пользы. В смерти Хана пользы вообще нет. Лино не верит, что тот может что-то такое им сделать, собрать информацию, которую не должен. Дело в том, что Пак может думать по-другому. Увидит в Хане досадную помеху. Уберёт не моргнув. Лино почему-то этого не хочется. Он не уверен, что его никто не видел, там, у бизнес-центра, как Лино Хана в машину тащил. И это вызывает беспокойство. Он сказал больше не попадаться на глаза, но что-то подсказывает ему: с Ханом они ещё встретятся. И вот как раз это вызывает улыбку. Лино предвкушает. Уже вечером он, сделав круг по городу, едет к Чану, чтобы забрать его домой. И на одном из перекрёстков его телефон оживает. Звонит их босс. Усмехаясь, Лино отвечает: — Я уже еду в твою сторону. Но то, что говорит ему Чан, заставляет улыбку пропасть с лица и сильнее утопить педаль газа в пол. Блять.

***

Тогда

Чан, раскинувшись в кресле, широко разведя колени, смотрит на Чонина, стоящего перед ним. Они словно оба не верят в то, что сейчас происходит. Но Чан видит в глазах Нини решимость. Тот вернулся из университета чуть раньше, успел только снять с себя пиджак, оставшись в форменных брюках и белой рубашке. Соблазнительный мальчик. Чонин улыбается несмело, блеснув тонкой проволокой брекетов. Чану хочется пошло пошутить, но ему не хочется портить атмосферу. Чонин встаёт перед ним на колени. Бросает пытливые взгляды из-под тёмной чёлки, игриво закусывает нижнюю губу. Чан терпит, не торопит, даёт вволю поиграться, пошалить. Знает, что потом всё равно возьмёт своё. Нини ластится к руке, лежащей на колене. Вероятно, ощущает нежной кожей щёк мозоли на ладони и пальцах. А потом выпускает язычок, чтобы пройтись по выпирающим венкам. Чан давится воздухом. В штанах всё напрягается, а терпения становится пропорционально меньше. Но он не будет давить или заставлять. Они только начали познавать друг друга, Чан боится спугнуть. Ему неизвестно, но Чонин последние дни смотрел много взрослых фильмов, чтобы знать, как и что должен сейчас сделать. Да и Чан уже пару раз ласкал его ртом. Чонин не боится Чана, он боится, что тому не понравится. А Чонин очень хочет доставить удовольствие. Он кладёт свои ладони на ноги Чана, ведёт их от коленей к паху по внутренней поверхности бедра, обратно — по внешней. Усмехается, замечая внушительный бугор, тянет пальцы к ширинке. Чан красивый везде. Его член ровный, с выступающими венками, ширина и длина идеальны для Нини. На пробу он касается головки кончиком языка, слизывая выступившую смазку. Легче было бы сейчас переместиться в постель, Чонину не совсем удобно, ему хочется ласкать твёрдый живот Чана, его напряжённые соски, доставляя больше удовольствия. Но он ничего не говорит и не предлагает. Просто берёт в рот, стараясь не задеть чувствительную плоть зубами и брекетами. Чан шумно вздыхает сверху, а на макушку ложится широкая тяжёлая ладонь, пальцы вплетаются в волосы. Чонин совсем не против, чтобы его направляли, использовали так, как нравится, устанавливая свой ритм. Но Чан ничего из этого не делает, только мягко массирует кожу головы, хваля за старания. Чану плевать на неопытность, её с лихвой перебивает старание и вид коленопреклонённого Нини. Ему не верится, что этот милый невинный мальчик его. Скользит губами по стволу, сменяет их языком, смотрит лукаво. Старается заглотить больше и предсказуемо давится. — Тише, — просит Чан. — Ты хорошо справляешься. Чонин улыбается, отстранившись. Он водит по члену рукой, давая натёртым губам и ноющей с непривычки челюсти отдохнуть. А потом набрасывается на член Чана с удвоенной силой. И Чан откидывает голову назад, стонет низко, гортанно. Боже, этот малец сведёт его с ума. И Чан едва успевает отстранить Нини перед тем, как кончить, ведь тот ещё пока не научился предвидеть такое. Сперма попадает ему на лицо, несколько капель повисает на тёмных прядях чёлки, пара капель попадает на белую рубашку. У Чонина ошеломлённый и немного испуганный вид. Он хлопает глазами. Чан ругается про себя, стягивает свою футболку и вытирает лицо своему мальчику. А потом тянет к себе на колени, чтобы помочь Чонину освободиться. Внутри его штанов горячо и влажно, хватает пары движений по его члену, чтобы Нини, тонко пискнув, кончил. Минус штаны. Благо Чан купил ему запасную форму. Всё самое лучшее для него. Чан прижимает к себе самого дорогого для себя человека, зарывается носом во влажные у висков волосы, успокаивает дыхание, качает разморённого после оргазма Чонина в своих объятиях.

Сейчас

Чан откладывает бумаги в сторону. Чёрт, как же он скучает. Прошла неделя, как они не виделись, и ему уже невозможно это выносить. Дело не в сексе, которого Чану очень хочется, чего уж скрывать. Но ему в первую очередь хочется услышать Нини, обнять его. Он переживает: как он там? Он надеется, тот в безопасности. За окном темно, Чан поднимается со своего места размять ноги и затёкшую спину. Ему не хватает знаний для руководства новой компанией, он получает знания в реальном времени. Ему тяжело пробираться сквозь цифры и отчёты, но он делает это изо дня в день. Нанял себе шустрого выпускника бизнес-школы, который с восхищением смотрит в рот. Не знает, кто такой Чан на самом деле, не боится поэтому. А ещё Чан уверен: тот безнадёжно влюблён. Но такое его мало волнует. Он уже хочет сделать себе кофе, как телефон, оставленный на столе, подаёт признаки жизни. Чан хмурится, так как от этого человека он вряд ли получит приятные новости. — Да? Он подходит к кофемашине и берёт чашку в руки, но та падает на пол, шумно разбиваясь. От услышанного у Чана разжимаются в шоке пальцы. Звонивший краток: минута, и звонок завершён. На пороге, услышав звук бьющейся чашки, возникает помощник. — Господин Бан? Но Чан не слушает его, хватает своё пальто, забыв про пиджак, висящий на спинке кресла, и сбегает. Ждать лифт не хватает терпения, он бежит вниз по ступеням, набирая Лино. Тот недалеко, но всё равно Чан успевает выкурить две сигареты, прежде чем тот приезжает.

***

Едва ли не впервые Чимин жалеет об отсутствии окна в этой комнате. Он задыхается. Стоит только оказаться одному, — Чонгук, замерший изваянием у двери, не считается — как он дёргает пуговицу у горла. Подумав, расстёгивает ещё одну. Он видит осколки ваз, которые вчера ночью швырял об стену, и Чон прав: сейчас Чимин жалеет о своей вспыльчивости и зол одновременно. На Чана. Чимин всё ещё не знает, что делать. Точнее, знает, но не решается. Колеблется, не уверен: правильно ли? Чон ему не подсказчик, сделает так, как прикажут. Чимин не хочет слухов. Он боится дёргать за верёвочки, тем самым создавая почву для разговоров. Ему не хочется, чтобы кто-то знал об их с Чаном делах. Люди будут задавать вопросы. И чёрт их знает, какие ответы они смогут получить. Зачем Пак Чимин связался с Бан Чаном, который до сих пор крышует мелкие палатки в нищенском районе? Что у них может быть общего? Пак параноик, раньше это не раз спасало его. — Я хочу раскидать крысиный яд по всему городу, — признаётся он. Просто говорит вслух, не смотря на Чона. Тот знает, когда лучше просто слушать и ничего не говорить. — Наставить мышеловок и прищемить банде Чана хвосты. У тебя есть новости? Он оборачивается к Чону и видит, как тот качает головой. Чимин фыркает. Конечно же. — Что с коробкой? — Мы не знаем, где она. Лино больше к ней не ездил, а в первый раз его потеряли. — Она может быть где угодно, я правильно понимаю? Они могут её открыть, посмотреть содержимое. Понять, для чего она. — Вряд ли они поймут, для чего, точнее, для кого она предназначена. — Заткнись! — шикает Чимин, он не хочет даже упоминать об этом, не чувствуя себя в безопасности даже в этой комнате. — Здесь можно, — успокаивает его Чонгук. — Я проверял, прослушки нет. — Так же, как следил за Лино? — ёрничает Чимин. Он прекрасно знает, что за цепным псом Чана следил не Чон, но его же люди, так? Значит, он и несёт ответственность. В любом случае Чимину нисколько не стыдно за своё поведение. — Что насчёт остальных? Хотя не отвечай, я угадаю. Ничего? — Нам не удалось найти Ян Чонина, — признаётся Чонгук. Он ненавидит расстраивать Чимина и сообщать ему неприятные новости. — Но это не значит, что мы не можем. Просто требуется время. — Время? Пока ты ищешь эту маленькую шлюху, они действуют против нас. Тебе прекрасно известно, что рычаг давления на Чана только один. — На него можно давить и через других, — не соглашается Чон. — Но Чонин да, самый действенный. Именно поэтому Бан Чан его и спрятал. — Что с Ли Донуком? — Пока ничего. Но, я думаю, скоро его люди свяжутся со мной по поводу Лино. — Блять! Вот сдался он ему. Стоп. Чимин задумывается. Всё своё время он тратит на то, чтобы подобраться к Чану, хотя коробка же у Лино. Почему он сразу не подумал про него. — Ли Донук встречался с ним раньше, — напоминает Чимин, Чон кивает. — Где они могли видеться? В Сеуле? Но у них же разные уровни, где они могли пересечься? — Мне узнать? — Сомневаюсь, что получится. Чимин ещё раз с сожалением смотрит на осколки в мусорной корзине. — Но знаешь, мне становится интересно. Лино такой загадочный, никто про него ничего не знает, даже настоящего имени. Но он успел многим перейти дорогу. Как думаешь, сколько бы за Лино заплатили те, кто хочет с ним поквитаться? — Зачем тебе это? Деньги? — Деньги? — переспрашивает Чимин. — Сейчас точно нет. Мне просто хочется, чтобы кто-то прищемил ему хвост. И пусть это буду даже не я, всё равно получу удовольствие. Знаешь, даже лучше, если это буду не я. Всегда приятно загребать жар чужими руками. Он снимает невидимую соринку с рукава. — А пока отправим Чану послание. Чонгук не уверен в правильности решения и в том, что это не принесёт новых проблем, но молчит.

***

Тогда

Лино по-странному воодушевлён. По нему, как и по Чану, этого не скажешь. Их одежда в грязи, лица в крови, но они улыбаются, как придурки. Плетутся под тусклыми огнями по старой дороге, говоря в полный голос. Вокруг старые пятиэтажные дома, которые вот-вот пойдут под снос, некоторые уже пустые, в других горит свет. На земле, в кустах, можно заметить старые поломанные транспаранты: это местные жители протестовали против реновации. Чуть дальше располагается небольшая лапшичная: сарай с одним окном, прямо на улице стоят большие деревянные катушки вместо столов, а стульями служат перевёрнутые ящики. Из каждого закутка веет нищетой, да и у них самих в карманах гуляет ветер. Но они идут вперёд, чтобы поесть острой лапши — одну порцию на двоих. Там их уже ждут, кричат, приветствуя. А пожилая хозяйка уже выносит два глубоких дышащих жаром блюда. Лино и Чан откидывают свои биты в бордовых каплях в кусты, умываются прямо из бочки дождевой водой, вытираются своими же футболками. За столом им наливают соджу, и Чан пьёт за очередную победу. Лино рядом, улыбается, как если бы тоже был рад. Имитирует. От него все инстинктивно держатся подальше, стараются не привлекать внимания, но Лино плевать. Острая лапша щиплет разбитые в драке губы, Чан смеётся, фыркает, смаргивает слёзы. Лино же нравится ощущать на языке острый вкус, хотя подозревает, что не может прочувствовать всю прелесть лапши. Они пьют долго, оставшись одни. Чан не торопится домой, вероятно, не хочет светить перед Чонином своей разбитой мордой. Лино в принципе никуда не торопится. На душе спокойно, словно он покормил большого голодного зверя и сейчас тот спит, и Лино может расслабиться и немного отпустить контроль. — Они теперь не сунутся к нам, — заверяет его Чан. Его язык уже заплетается, и Лино думает, надо искать место для ночлега. — Этот порт наш! Выпьем? Лино кивает. В какой-то момент он поднимает голову вверх, чтобы посмотреть на звёзды. Он не подвержен романтическому настроению, но в данный момент чёрное полотно с россыпью далёких небесных тел его успокаивает. В масштабе космоса все проблемы незначительны. Лино иногда думает: раньше он тоже делал нечто подобное? Ему нравилось смотреть на небо ночью? Есть острую лапшу? А драться? Прошло не так много времени после того, как он очнулся таким, и глупые мысли ещё не покинули его. Это пройдёт, он уверен. — Нам надо найти, где мы можем переночевать, — напоминает он. — Ночуем здесь. — Я не против. — Лино поднимается и тянет за собой Чана. — Но спать под открытым небом не хочу. — Не прям здесь, — Чан пьяно хихикает. — Там. Он указывает на лапшичную. Они пробираются внутрь. Каким-то непонятным образом помещаются на узкой продавленной софе. Всё тело ноет от побоев: драка вышла отличная, Лино доволен собой. Чан обнимает его со спины, согревает. И Лино отчего-то чувствует себя как дома. Во всяком случае, он идентифицирует именно так ноющее чувство под рёбрами.

Сейчас

Он не был здесь год. Чан, скорее всего, тоже. Как только они переехали в другой район, приезжать сюда не было ни времени, ни особого желания, если быть честным. Местность изменилась. Старых домов уже нет. На их месте стоят аккуратные высотки, старая дорога покрыта новым асфальтом, а вдоль стройным рядом тянутся фонари. Лино никогда не видел здесь столько света. Он ведёт машину медленно, не надеясь на свою память, опасается пропустить поворот. Чан на взводе. Его волнение и нервозность густит воздух, его можно резать ножом, упаковывать в пакеты и продавать по две тысячи вон. Лино спокоен, что, вероятно, Чана злит тоже. Он сидит рядом и нервно стучит пальцами по колену. — Тебе необязательно идти туда и смотреть, — говорит Лино. Он уже видит старое полусарайное помещение, где они раньше с таким удовольствием ели острую лапшу. Он удивляется, что здание ещё не снесли, так как его убогость резко контрастирует с новенькими многоэтажками и общим благоустройством. Лино не знал, но, оказывается, стэй всё ещё продолжают тут кушать. Не те, естественно, что особо приближены к основным членам банды. Но это место своего рода культурное наследие скизов, поэтому нет ничего удивительного, что тут ещё кто-то есть. И место оказывается куда популярнее, чем можно представить. К сожалению. — Я должен, — хрипло отзывается Чан. — Это ведь для меня, не так ли? Лино не хочется это озвучивать, поэтому он только кивает. Конечно, это для Чана послание. И им обоим известно от кого. Никто из других банд не осмелился бы поднять на стэй руку, даже на самых нижних, те, что на уровне «сбегай, принеси, не мешай». Потому что ответка будет слишком серьёзной. И только такой больной на всю голову, как Пак, у которого за спиной огромная сила, мог решиться на это. — Это не значит, что ты должен смотреть. Чан ничего не отвечает. Он всё равно сделает так, как решил. И смысл лишний раз спорить. У лапшичной вдоль дороги припарковано несколько машин. Все приезжие, человек десять, стоят в одну линию и низко кланяются, когда Чан и Лино выходят из машины. Чан кивает им в ответ и идёт к покосившемуся сараю. На нём по-прежнему горят фонарики, всё те же, что и несколько лет назад. Здесь вообще ничего не изменилось, словно время застыло. Лино даже кажется, обернись он назад, не увидит ни дорогих машин, ни строго одетых людей. А они с Чаном снова в грязной одежде, вышли победителями из очередной драки. И вот пришли выпить и поесть. Но когда они подходят ближе, они словно попадают на сцену театра ужасов. За деревянными катушками, что заменяют столы, на полу у входа, у кустов везде лежат тела. В неясном свете фонариков мало что можно рассмотреть, но Лино отчётливо чувствует запах крови. Он густо витает в воздухе, оседает на языке, вызывая тошноту. Кто-то приносит Чану фонарь. Яркий луч скачет от тела к телу, и Лино видит: у каждого разворочен затылок, влажно блестит красным на свету. Чан зажимает рот и нос предплечьем, чтобы не блевануть прямо тут от вида и запаха. Они насчитывают пятнадцать тел, все убиты выстрелами в затылок или спину. Видно, они праздновали что-то: на столах и полу много разбитых бутылок и мисок с лапшой. Некоторые, видимо, убитые первыми, даже не успели встать со своих мест. Это была подлая бойня со спины. И Чана злит именно это. Нет, он сам не белый и не пушистый. Обладает весьма условной серой моралью. Он и сам уже перестал испытывать муки совести, направляя на кого-то оружие. Но он никогда не делал такого. Хотя тут на ум приходит тот ангар, когда Лино жестоко расправился со всеми. Но даже тогда у них была возможность защищаться. Чану стыдно, но он не узнаёт лиц. Уже давно перестал следить за тем, кого набирают в стэй. Теперь это не его заботы. Возможно, оно и к лучшему, что здесь нет знакомых. — Как узнали? — спрашивает Чан у человека, стоящего на шаг позади. Тот, прежде чем ответить, кланяется ещё раз, опасливо косясь на Лино. Никто из присутствующих не рад его здесь видеть. Лино, несмотря на смрад крови, что забивает нос, чувствует их страх и даже отвращение, направленное на него. Словно он хуже, чем все пятнадцать тел с открытыми ранами в головах. Забавно. Лино бы хмыкнул, но даже он понимает, насколько это будет неуместно. — Кто-то успел позвонить. Он не успел ничего сказать, слышны были только выстрелы. Отследили по GPS. Что будем делать, босс? Чан дёргается, давно его никто так не называл. Он словно вспоминает, кем является на самом деле. Пусть он влез в дорогой костюм, сидит в чистом офисе, но он всё равно остаётся главарём, боссом самой обычной банды. И сам Чан просто бандит, одетый несколько лучше, чем пару лет назад. Лино видит, как Чан мрачнеет ещё больше. Отдаёт фонарь кому-то в руки, даже не глядя. — Вызывайте полицию, — говорит он. — Ты, — это уже к Лино, — останься и проследи, как всё будет. Остальные тоже убирайтесь отсюда. Люди переглядываются, недоумевая, но ослушаться не решаются. Лино лишь с тоской смотрит, как Чан садится за руль и уезжает, оставляя его здесь, явно даже не переживая, как потом тому выбираться из этой глуши. «Посмотреть, как всё будет», — это затаиться где-то в кустах и проследить за полицией. Куда повезут тела, какие гипотезы выдвинут. Заденет ли это как-то Чана-бизнесмена. Они могли бы спрятать парочку тел, но их слишком много. Спрятать пятнадцать трупов непосильная задача. Они все разъезжаются, увозя с собой лишние, отвлекающие Лино, эмоции. Оставшись один, он осматривается ещё раз. Его не трогают мёртвые. Ему… ну, никак. Он их не знал, хотя это не имеет значения. Лино думает, он вряд ли изменился бы в лице, будь на месте этих безымянных парней кто-то из скизов. Пусть даже сам Чан. Нет, тут бы он испытал разочарование. В себе. За свою работу. Возможно, сожаление из-за того, что теперь ему придётся менять устоявшуюся жизнь. Что-то такое точно. Но сожаление ли? Лино не знает, что это такое. И тут он представляет Хан Джисона. Вот он лежит в луже собственной крови. Его волосы слиплись, а стеклянный взгляд устремлён в пустоту. Грудь тут же сжимает стальным обручем, из груди рвётся сдавленный рык. Лино трясёт головой, прогоняя видение. Какой, к чёрту, Хан Джисон? Услышав вдали вой сирен, он отходит в сторону, прячась в тени раскидистого дерева, таится в темноте, благо свет фонарей сюда не дотягивается. Ему отлично видно всю картину, плюс он подключает своё сознание, находясь среди полиции. И, конечно же, из одной машины выходит Хан Джисон. Лино не должен удивляться, но делает это. Джисон бледный и напуганный, растерянно крутит головой, как маленький ребёнок, потерявший маму в торговом центре. Лино сосредотачивается на нём, не замечая, как с силой цепляется за ствол дерева, царапая его кору ногтями. Малыша-полицейского здесь не должно быть. Зачем кидать новичков в это дело? Лино жаль, хотя он сам не особо распознаёт это чувство, что Хану придётся увидеть то, что он увидит. А зрелище не для слабонервных. Около лапшичной останавливается пять полицейских машин. Огни маячков, установленных на крышах, озаряют округу, бегут по сосредоточенному лицу Лино, выхватывают его голубой глаз, устремлённый прямо и вдаль. Через минут десять подъезжает чёрная большая машина со специалистами, машины коронера и скорой помощи, хотя спасать некого. Разве что некоторых полицейских с тонкой душевной организацией, которым стало плохо от увиденного. Хан Джисон держится отлично, чем невольно вызывает у Лино гордость. От земли тянет сыростью из-за прошедшего накануне дождя, Лино проклинает Чана: что, интересно, он тут должен контролировать, прячась за деревом? Правильно ли натягивает сигнальную ленту по периметру Джисон? Чуть позже приезжает их старший инспектор, Лино никогда с ним не встречался, но знает в лицо. Высокий здоровый парень, известный тем, что вцепляется в дело чуть ли не зубами и не отпускает, пока не раскроет. Порывшись в памяти, Лино вспоминает его имя: Ок Тэкён. Ещё через некоторое время приезжают криминалисты, и начинается настоящая работа. Устанавливают большие фонари на треногах, они освещают весь двор перед лапшичной, показывая прошедшую бойню в мельчайших деталях. Люди в защитных костюмах начинают собирать улики, делать фотографии тел и складывать в стерильные пакеты отдельные предметы. В домах напротив уже начинает загораться свет в окнах: разбуженные суматохой жильцы смотрят с любопытством в окна, а на дороге уже появилась первая машина репортёров. Лино наблюдает, как Джисон и остальные полицейские следят за тем, чтобы никто не прорвался под ленту, стойко выдерживает вспышки фотокамер. Грядёт сенсация. Только ближе к рассвету этот адский театр начинает заканчиваться. Журналисты в своём большинстве уехали, чтобы подготовить репортажи к восьмичасовым новостям, освобождая место машине, приехавшей за телами. У Лино промокли и замёрзли ноги, хотя он особо не обращает на это внимания. К запахам сырой земли, пряной коры и увядшей листвы примешивается запах крови, он распространился и до того места, где стоит Лино. Он чувствует смерть на другом, более сложном уровне, и, когда тела начинают укладывать в пакеты, они «говорят» шелестом плотного полиэтилена. Это жутко и противно, к этому сложно привыкнуть. Не пройдёт много времени, прежде чем на телах найдут знак скизов, но сейчас это неважно. Джисона посылают в ближайший магазин за кофе. Тот, кажется, рад покинуть это жуткое место. Бледный растерянный и напуганный, он почему-то заставляет Лино идти за ним. Джисон идёт быстро по дороге, всматриваясь в дома напротив, где должен находиться круглосуточный магазин. Лино тёмной тенью следует за ним. А когда Джисон оборачивается, замирает. Хан смотрит назад, всматриваясь в деревья, что растут вне досягаемости света фонарей. В какой-то момент его взгляд останавливается на Лино, словно он чувствует его. Лино стоит на месте, хотя можно же не скрываться: они ушли от лапшичной достаточно далеко. Но он ещё сомневается: правильно ли он поступает. Лино приходится забежать сильно вперёд, чтобы не пугать бедного малыша-полицейского со спины. Но Хан всё равно вздрагивает, когда видит впереди неясную фигуру, приближается с опаской, пока не узнаёт Лино. А когда узнаёт, хмурится. — Следишь за мной? — недовольно спрашивает он. — Что ты тут делаешь? — А потом, подумав, с ужасом: — Твоих рук дело? — Он кивком указывает назад. Лино качает головой. — Нет. Конечно нет. — «Конечно»? Тогда откуда ты здесь? Лино не хочет и не знает, как ответить на этот вопрос. Он лишь говорит: — Мы что-то часто встречаемся. Я думал, та наша встреча у бизнес-центра последняя. Хан пожимает плечами, поворачивается и идёт дальше, Лино идёт следом, недоумевая. — Ты бандит, я полицейский, — говорит Джисон, слыша чужие шаги за спиной. — Неудивительно. — Это даже не твой участок. Хан оборачивается, смотрит удивлённо. Лино понимает: проболтался. Да, наводил справки об этом Хан Джисоне, сам не зная, зачем это делает. Был же уверен, что эта встреча последняя. И малыша-полицейского не должно быть здесь, в совершенно другой от его участка части города. — Откуда… — Хан мотает головой, словно отгоняя ненужные вопросы. — Мой начальник несколько лет назад расследовал такую же массовую бойню, — говорит он, вероятно, то, что не должен. Ведь, как он сказал, Лино — бандит, а Хан по другую от него сторону. Их и видеть не должны вместе. Лино кивает. Вспоминает Ок Тэкёна и его расследование того, что устроил Лино в ангаре. Тогда знатная заварушка получилась. Конечно, полиция не нашла ни Лино, ни Чана, вообще к банде скизов в то время никто не приходил даже с косвенными уликами. Тишина. Зато собак спустили на всех неугодных полиции. За месяц посадили всех, кого хотели, но по каким-то причинам не могли. И все причастные получили повышение. Общественность ликовала, полиция и чиновники потирали руки. Мерзость. Но Лино нет до этого дела. — А он, значит, позвал тебя с собой? — догадывается Лино. — Он мой наставник. Лино кивает самому себе. Ему плевать на Ок Тэкёна, но сейчас начинает испытывать к нему неприязнь. Почему? Лино не находит ответа. Они идут молча какое-то время, пока Лино не говорит: — Ты меня не боишься. Он и сам знает, что нет. В Хане нет страха. Его не пугает ни сам Лино, ни его внешний вид. Глаз и шрам, он словно не видит этого. Как и не чувствует сидящую в Лино тьму. — Почему я должен бояться тебя? — в голосе Хана удивление и веселье. Лино, не подумав, касается Хана, не рукой, нет. Он, прикрыв глаза, в нутро его лезет, желая прочувствовать то, что у Джисона на душе. Тот невольно ведёт плечами, неприятно. Но понять озноба и внезапных мурашек на коже не может. Сам же Лино «касается» чего-то тёплого и непонятного. Он не знает, что это такое. Озадаченный, возвращается, ускоряет шаг, чтобы догнать ушедшего вперёд Хана. Справа уже видны огни ночного магазинчика, и Джисон сворачивает на дорожку, протоптанную на газоне. Лино следом. Он, озябший и изголодавшийся по теплу, хочет ощутить это ещё раз. Конечно, он этого не делает, не желая доставлять Хану неудобства своим обществом. Идёт следом, задумчивый. Что же это было? — Нет, я тебя не боюсь, — отвечает Хан. — Я не знаю, чем ты занимаешься, возможно, даже чем-то очень плохим, но я не боюсь тебя. Ты мне ничего плохого не сделаешь. — Откуда такая уверенность? — Лино и правда интересно. А ещё приятно почему-то. — Хотел бы — уже давно сделал. — Наивно так думать. Тогда не хотел, сейчас могу захотеть. Ты просто мне неинтересен, малыш-полицейский. Хан уже не возмущается на своё внезапное прозвище, лишь лукаво смотрит в ответ. — Зачем же ты тогда пошёл за мной? Хотел что-то узнать о том, что там случилось? Или просто наблюдаешь? — Это допрос? — Может и так. Но он всё равно не будет иметь силы, так? Ты знаешь. Поэтому просто спрашиваю. Лино думает над ответом, не замечая, как они заходят в магазин, звякнув колокольчиком над дверью. Из-под прилавка появляется заспанный продавец, парень лет двадцати. Заметив полицейскую форму на Джисоне, расслабляется. Видимо, район, несмотря на чистенькие высотки, всё ещё нежно любим местными бандитами. Хотя после происшествия в лапшичной их тут точно станет меньше. — Кофе есть? — спрашивает Джисон, и парнишка кивает в глубь магазина. Лино кидает на прилавок несколько купюр, явно больше, чем стоит несколько стаканчиков кофе, не дожидаясь сдачи, идёт за Ханом. Там вдоль стены стоит прилавок и кофейный аппарат с разными приблудами: стаканчики, крышки, палочки, сахар в пакетиках, корица и даже пара бутылок с сиропом. Хан, собрав несколько переносок, начинает наполнять первый стакан. — То, что случилось, имеет ко мне отношение, — тихо, чуть ли не шепча Хану на ухо, говорит Лино. Зачем он это делает? Хороший вопрос. Лишнего он всё равно не скажет. — Ты же не послушал меня, да? Не бросил копаться в деле, о котором мы говорили? — О вас и Пак Чимине? — Джисон бросает на Лино короткий взгляд через плечо. — В машине ты мне это обещал, — спокойно напоминает Лино. Не то чтобы он Хану тогда поверил. Хан молчит, не хочет вспоминать свой позорный страх, испытанный тогда. Его охватывает что-то очень похожее на стыд. Да, обещал. Но в той ситуации он мог обещать всё что угодно, лишь бы вырваться из машины. Так что не считается. И даже тогда, пусть и парализованный от страха, он в глубине души верил: его не тронут. А потом до него доходит! Он резко поворачивается к Лино, чуть не пролив себе на пальцы горячий напиток, смотрит широко раскрытыми глазами и шепчет: — Это он? Это Пак Чимин? Лино спокойно отстраняет Джисона в сторону и начинает наполнять стаканчики кофе самостоятельно, про себя усмехаясь: он не только оплатил кофе полицейским, но и сам его готовит. Кто узнает, засмеёт. А потом, вероятно, объявит предателем. Лино трудно представить, что с ним сделает Чан, если узнает. Если. — Я говорю тебе это не потому, что хочу помочь в расследовании: вы ничего не докажете. Я лишь хочу, чтобы ты открыл глаза шире и увидел то, куда лезешь по собственному желанию. Направь свою энергию на что-нибудь другое. — Почему он сделал это? Кто эти люди? Лино молчит, накрывает стакан крышкой, берёт следующий. — Чьи это люди? — не унимается Хан. — Твои? — шепчет он совсем тихо. Лино не отвечает. Да и информация эта не секрет. Он смотрит на Хана. Тот близко, пожалуй, даже слишком. Смотрит перед собой, что-то обдумывая в своей непутёвой голове. — Ты просишь держаться меня подальше от этого, — отвечает Хан задумчиво, смотрит на Лино. Прямо в глаза. Без страха и открыто, как никто и никогда не смел смотреть. Не в новой жизни. — Но разве это не моя работа? Быть там, где происходит преступление? Искать и наказывать преступников? Я присягу давал, — зачем-то напоминает. — Но это дело не твоё. Не лезь. Пусть им занимается твой начальник. Ты ещё не дорос принимать адекватные решения. — Адекватные? — хмыкает Хан. — Ты думаешь, я такой наивный и не знаю, что творится в полиции? Адекватные — это когда знаешь, к кому можно применить закон, а к кому — нет? Так, что ли? Лино тянет губы в улыбке. Малыш-полицейский умный, оказывается. — Знаешь и всё равно хочешь влезть в это? Хан хмыкает. — Ты думаешь, я могу? Один против коррупции в полиции бороться? Пойти против чиновников Пусана, Пак Чимина и кто там ещё стоит за ним? — Можешь, — серьёзно отвечает Лино. Он так чувствует. В Хане ощущается и та сила, что будет гнать его упрямую задницу вперёд, и упёртость, что не позволит отступить перед трудностями. И безрассудство, способное завести его далеко. — Но что тебе это даст? Кроме нарисованной мишени на твоём лбу? И я хочу задать тебе вопрос: как далеко ты сможешь зайти, прежде чем тебя уберут? Джисон напрягается. Такие вещи неприятно слышать, это понятно. И у Лино нет цели напугать его, из его уст звучит только правда. — Кто сказал, что я один? — в голосе вызов. — Так ты ещё кого-то за собой тянешь? Не жалко? Мёртвые люди тебе ни о чём не говорят? Хан чуть фыркает на эти слова. Что они могут сказать-то? — Я тебя услышал, — отвечает Хан. — Знаешь, не думал, что ты будешь переживать за меня. У Лино чуть стакан из пальцев не выпадает. Это ещё что такое? — С чего ты это взял? — возмущается Лино, словно его поймали на чём-то неприличном. — Я говорю тебе очевидные вещи, которые до тебя не доходят. — Да-да. Хан берёт картонную переноску, наполненную стаканами, вторую забирает Лино. В свободные руки ложатся стаканчики с кофе, что они пьют по дороге к лапшичной. Хан ничего не говорит, Лино тоже. Отчего-то в тишине хорошо. Он борется с желанием прикоснуться к неведомому теплу внутри Хана ещё раз. Но не решается. — Так тебя зовут…? — неожиданно спрашивает Джисон. Вдали уже видны мигающие огни полицейских машин, свет от прожекторов. Лино туда нельзя. Он останавливается, на месте замирает, и Хан лишь оборачивается к нему. Смотрит выжидательно, действительно надеется: Лино ему сейчас скажет. Сам бы знал, не сказал. Это уже слишком близко во всех смыслах. — Зачем тебе? — Это не последняя наша встреча, — обещает Джисон. — Так как мне к тебе обращаться? — Ты можешь звать меня Лино. Другого имени у меня нет. — Для меня? Лино склоняет голову, смотрит с любопытством. Хан занятный. — Вообще. Он отдаёт ему переноску с кофе, отходит на шаг. — Дальше не пойду, — сообщает он. — Подумай над моими словами, малыш-полицейский. Джисон лишь кивает и разворачивается, идёт к своим, неся аккуратно кофе. А потом: — Эй, — заставляет обернуться, — ты же не идёшь обратно в магазинчик, чтобы убить того парня, раз он видел нас вместе? Лино щурится, не понимая: это шутка или он спрашивает на полном серьёзе. Но Джисон лишь смеётся с его растерянности и, прибавив шагу, скрывается в темноте. Конечно же, Лино не идёт никого убивать, просто вызывает такси, назвав адрес, где располагается магазин. Даже внутрь не заходит, хотя стоило бы попросить парня молчать о том, что он видел. Но кто того будет спрашивать? Домой он приезжает, когда уже рассвело. Он находит Чана в гостиной. У того расстёгнута до груди рубашка, закатаны рукава, в ухе вставлен наушник: он слушает звонившего и лишь коротко кивает, увидев Лино. Он проходит в гостиную, отмечая также начатую бутылку крепкого янтарного алкоголя. Под глазами Чана залегли тени, в целом он выглядит устало и разбито, но, конечно же, старается не подавать вида. Сбросив звонок, Чан спрашивает: — Как всё прошло? — Как обычно? — почему-то спрашивает Лино. — Приехало много полиции с нашим знакомым. — И на выгнутую бровь Чана поясняет: — Ок Тэкён. Он работал над ангарским делом. — Вспоминая, Чан кивает. Лино продолжает: — Потом криминалисты. Тела увезли, стали собирать улики. Теперь ещё сутки там возиться будут. Да ты и сам знаешь. — Я не об этом. Люди Пака там были? О! Лино на секунду теряется, почему-то даже не подумав, что Чан его оставил именно за этим. — Нет, — говорит он. — Их не было. Или я не заметил. Чан недоволен. Ему и в голову не приходит, что Лино мог его обмануть, и даже не думает сомневаться. Верит. Лино хмурится, недовольный сам собой. — Мы и так знаем, кто это сделал. Зачем людям Пака там появляться. — Меня вызвали в полицию, — сообщает Чан. Он залпом выпивает то, что было в стакане, и тянется к бутылке, чтобы налить себе ещё. — Сказали, для разговора, — смешок. — Так быстро? — удивляется Лино. — Тела должны были только-только доставить в морг. И всем известно, какая там бюрократия. Они не могли так быстро получить разрешение. — Как видишь, могли. Увидеть знак скизов на телах много времени не надо. А меня они уже давно хотели прижать. Не удивлюсь, если это именно наш знакомый, Ок Тэкён, старается. А я всё думал, кому я там так сдался. — У них на тебя ничего нет. С этим делом точно. Ладно бы с ангаром, но не с лапшичной. Чан качает жидкость в стакане, смотря, как в ней преломляется свет, улыбается хмуро. — Я приму душ, и выезжаем через час. Лино это не нравится, но решает не спорить. Ему не впервой не спать сутки, Чану тоже. Поэтому он только кивает и идёт в комнату, чтобы переодеться.