На часах 3:00

***

Феликс стоит у квартиры, прислонившись лбом к прохладному полотну двери, и не находит в себе сил открыть её и зайти. Он потратил куда больше времени на свои дела, чем рассчитывал, а потом ещё новость о массовой бойне стэй придавила его к земле. Из него словно разом пропали все силы, когда ему позвонил Чанбин и описал ситуацию. Он предупреждал, чтобы они, Ликс и Хёнджин, были ещё осторожнее, ведь Пак наглядно показал, насколько серьёзно настроен. Феликсу плевать на Пака и его серьёзные заявления. Но ему не плевать на стэй и на то, сколько людей погибло по их вине. По вине Чана и Феликса, если быть точным. Ликс нисколько не снимает с себя ответственности: он пошёл на контакт с Паком, он не рассмотрел в нём опасности. И он готов разделить это с Чаном. Нетрудно представить, как себя тот чувствует, Ликсу даже его жаль. Чуть-чуть, на краю сознания. А ещё Феликсу страшно заходить в квартиру, ведь Хёнджин проснулся без него. Не собираясь задерживаться и надеясь вернуться ещё до обеда, Ликс ему даже записки не оставил. И ему не хочется думать, как себя чувствовал Хёнджин, проснувшись после длительного сна и тяжёлой ночной истерики в одиночестве. Нет, Феликс просто обязан был быть рядом, но у него не получилось. И даже сейчас он тянет время, не желая переступать порог квартиры. Он устал. От проблем, которые, как снежный ком, множатся с каждым часом. У него нет моральных сил сталкиваться с тем, что его ждёт. Нет сил на Хёнджина. Правда. Ликсу стыдно за это, но ему нужна подзарядка, ему тоже нужен тот, кто сможет поддержать. Он не может вывозить всё это один. Стискивая зубы, Феликс поворачивает ключ в двери, заходит в квартиру и замирает в темноте и тишине. Он даже думает, что в квартире один. Вряд ли Хёнджин ещё спит. По спине ползут неприятные мурашки, словно Ликс дотронулся до мерзкого насекомого. Его передёргивает. Против воли его охватывает страх. Это не страх темноты, а того, что можно в ней увидеть. Конечно, ничего хорошего никогда не думаешь, когда оставляешь психологически нестабильного, склонного в прошлом к суицидальным поступкам человека в одиночестве. И Феликс пусть и не совсем успешно, но старается купировать страшные мысли. — Хёнджин? — тихо зовёт Феликс, но в ответ тишина. Звенящая, тёмная, она длинными холодными пальцами гладит по загривку, приподнимая короткие волосы. — Джинни? Первые шаги даются с таким трудом, словно у него в коленях заржавевшие металлические штифты, и приходится буквально ломать кости, чтобы продвинуться вперёд. В горле пересыхает от частого дыхания: он дышит ртом, иначе начинает задыхаться. Сердце в груди то начинает биться часто и сильно, то замедляется и как будто поднимается вверх, чтобы начать пульсировать под горлом. Феликс сглатывает вязкую слюну. На пороге в комнату Ликс наступает на что-то. Это звякает под ботинком, скрежещет по паркету металлом. Феликс наклоняется, чтобы подобрать… Ножницы? Металл холодит пальцы, и Феликс думает, что не выдержит того, что ему предстоит увидеть. У каждого человека есть свой предел, и Ликс уверен, он уже очень близко подошёл к черте. А что дальше — он не знает. Феликса на поверхности держит только то, что ножницы самые обычные, чистые, словно их просто обронили. На них нет следов крови, так что о самом страшном пока можно не думать. Пока. Ликс знает, Хёнджин способен творить страшные вещи. Больше страшные для Феликса, чем для себя самого. Ведь что для Феликса боль, то для Хвана может стать освобождением. Он замечает тёмную тень в углу. Приходится прищуриться в попытке рассмотреть. Он почему-то не решается включить свет, чтобы не увидеть всё сразу чётко и ясно, пока не будет готов. Он хочет получать свою порцию кошмара дозированно. Последний метр Ликс преодолевает на коленях. Глаза уже привыкли к темноте, теперь он видит Хёнджина более отчётливо. Тот сидит, подтянув к себе колени, одетый в чёрную худи, с капюшоном на голове. Феликсу кажется, он даже слышит его дыхание. Уже хорошо. Руку вперёд, чтобы подтянуть ногу ещё ближе. Пока его пальцы не касаются на полу чего-то странного. Он подбирает это, смотрит, перетирает на пальцах. Что это? Волосы? Целые пряди коротких волос. — Джинни? — он умоляет его о чём-то. Просит, спрашивает. — Нет, — отрицает. И только когда Феликс совсем близко, Хёнджин поднимает голову. Ликс уже готов увидеть очередной пустой взгляд, увидеть блестящие, как у куклы, зрачки. Феликс думает: это и будет та последняя веточка, что сломает ему спину. Он не способен вынести больше. У Хёнджина блестят глаза, да. Но они не искусственные, а живые. И блестят от того, что он плакал, а значит, чувствует. Значит, всё ещё здесь. Ликс тянет к нему руку, та дрожит ощутимо, даже стыдно. Он собирает всё своё мужество, что в нём ещё теплится, всю силу, что ещё в нём есть, и снимает с головы Хёнджина капюшон. Судорожный удивлённо-испуганный вздох не удаётся сдержать. Хван прикрывает глаза, словно страх и удивление на лице Феликса делают ему больно. Он не хочет причинять тому такие чувства и сейчас винит себя в том, что Ликс страдает из-за него. Такого не должно быть. Хёнджин отстриг себе волосы. Ликс смотрит на торчащие во все стороны неаккуратные пряди и не может в это поверить. В коротких волосах нет ничего ужасного, Ликса больше пугают причины, привёдшие к такому. Он не считает это нормальным. Он проводит по голове Хёнджина, ощущая, как непривычно короткие пряди колют ладонь. — Зачем? — шепчет Феликс. Он не может не винить себя. Он оставил Хёнджина одного. Он не уследил. С какими мыслями тот очнулся, какие выводы сделал, что это закончилось вот так? Хёнджин ожидаемо молчит. Да и как объяснишь то, что он чувствовал? Как хотел таким поступком успокоить себя: он ещё может что-то контролировать в своей жизни. Пусть то будет просто длина его волос. Хван и раньше не особо мог словами сказать, что и как происходит у него в голове. Почему поступает так и не иначе. И не потому, что думает, Феликс не поймёт, хотя отчасти это правда. Разве может Феликс понять, что сидит внутри Хвана? Что съедает изнутри каждый день? Феликс может только догадываться, с какими демонами Хёнджину приходится каждый день бороться. И Хван милосердно не желает делиться этим. Ликс не заслужил такого. Он и так испытывает слишком много боли. Прибавить ещё будет жестоко. — Ты вернулся? Почему? Хочется спросить. Почему не сбежал, когда появился такой подходящий момент. Просто уйти и никогда не оглядываться. Снять с себя груз ответственности, расправить плечи и начать жить своей нормальной жизнью. Любовь? Хёнджину ли не знать, какой силой она может обладать, ведь он любит. Так сильно, что готов отпустить Феликса, никогда больше не увидеть, но знать: тот счастлив. Хёнджин готов на такую жертву. Так даже лучше, ведь ему кажется, он с каждым днём тянет Ликса в темноту, где живут его личные демоны. Они будут только рады впиться клыками и когтями в новую плоть. Они просто оба сойдут с ума. — Конечно я вернулся. Как будто он может не. — Вставай. Хочешь чай? У меня плохие новости, надо поговорить. — Как так получилось, — размышляет Хван, поднимаясь, — что в нашей жизни не осталось места хорошим новостям? — Эй, — Феликс поднимает голову Хёнджина за подбородок, заставляет посмотреть себе в глаза, в которых ещё плещется пережитый страх. Но сейчас там больше облегчения, нежности и … — Я люблю тебя, — говорит он, — разве это не хорошая новость? — он улыбается, заставляя улыбнуться и Хёнджина. — У тебя есть я, у меня есть ты. И это уже немало, да? Пошли, я ужасно замёрз, да и ты тоже, — говорит Феликс, когда касается озябших рук Хвана. — Пошли, я тебе всё расскажу.

***

Всю ночь Джисон наблюдает за чужой работой. Начальник приказывает, Джисон делает. Говорят, первое дело с трупом запоминается навсегда, особенно если ты его раскрываешь. А если это пятнадцать трупов? Хан и сам знает, не забудет. Допивая остывший кофе, он смотрит, как криминалисты снимают с тел отпечатки пальцев, вешают информационные ярлычки. У всех заметных улик уже стоят жёлтые таблички с номерами, от них пестрит в глазах. Как и от яркого света прожекторов. Позже им разрешают подойти к телам. Хану не хочется этого делать. Но Ок Тэкён тянет его за собой, озвучивая свои наблюдения: — Обрати внимание: все выстрелы со спины. В голову, чтобы сразу и насмерть, без единого шанса на сопротивление. Стрелявших больше двух, возможно, четыре, видишь, некоторые успели встать со своих мест. — Хан кивает. Ему совершенно не хочется смотреть на затылки трупов, где волосы намокли и потемнели от крови. К слову, ни мозгов, ничего такого не видно, хотя стоило ожидать. Но обычно пуля на входе оставляет маленькое аккуратное отверстие и только на выходе показывает себя во всей красе. — Могу сделать вывод, что это очень хорошо спланированная засада, разборки между бандами. Хан Джисон сосредоточен на рассматривании оттопыренных ушей начальника, которые смешно светятся розовым, когда тот встаёт перед прожектором. Джисон не боится мёртвых, ему просто досадно, что погибли люди, он не хочет смотреть на них, чтобы не чувствовать вину. И, конечно же, он не может забыть про Лино, как и то, что убитые — это люди Бан Чана. — Смотри. — Тем временем Тэкён закатывает на одном из тел рукав куртки, показывая Хану татуировку. Буквы «С», «К» и «З», забранные в круг. — Скизы. Хан кивает. — Уверен, на остальных телах такие же тату. Что думаешь? — Как вы и сказали, это похоже на разборки банд. — Выглядит больше как предупреждение. Напали исподтишка, внезапно. Показательная казнь. — Как тогда, в ангаре? — вырывается у Хана. — Да. Похоже, но и не совсем. Тут куда более однозначно. Засели в кустах, подождали, пока придут ужинать, и просто расстреляли. — Но кто? — Хан знает кто. Но не хочет и не может сказать. Ему тогда придётся слишком многое объяснять. Да и кто ему поверит? — Вызовем на допрос их главного, вряд ли он скажет, но нам сейчас любая информация пригодится. Устал? — внезапно спрашивает он, рассматривая бледное лицо Хана. Он качает головой, нет, не устал. Просто как-то опустошён морально, а ещё ему хочется в душ, смыть с себя запах чужой крови. Но домой поехать не разрешают. Они отправляются в участок, где Хану предлагают принять душ и отдохнуть, но дают на это два часа. Что ж, два часа всё же лучше, чем вообще ничего. Поэтому Хан плетётся в душевые, где быстро ополаскивается, надевает спортивную форму, в которой тренируется, ведь запасного комплекта одежды у него с собой нет. Необходимые бумаги ещё не подписаны, но уже негласная бойня у лапшичной передана в их отдел, который уже с утра стоит на ушах. Срочно расчищают конференц-зал, чтобы иметь возможность принять всех, кто войдёт в специально сформированную группу. В спортивном костюме Джисон чувствует себя не офицером полиции, а студентом, когда он только и делал, что смотрел со стороны. Сейчас он занимается тем же самым. В руке ещё один стакан с кофе, в сон клонит неимоверно. Он, будучи студентом, отдавал сну не больше трёх-четырёх часов в сутках, но тогда он не уставал так, как сейчас. Закрывая очередной зевок ладонью, Хан чуть не давится воздухом, когда видит, как в их участок входит Бан Чан. За его спиной он замечает Лино, идущего уверенно: они оба словно у себя дома. Бан Чан выглядит устрашающе. Даже не сам он, а уверенность и сила, которые исходят от него. Среднего роста, но он будто заполнил собой весь коридор, перед ним расступаются полицейские, оказавшиеся на пути, застывают с раскрытыми ртами. И тут же опускают глаза, чтобы не встречаться взглядом с Лино. Тот идёт, словно не замечает, а возможно, он просто привык, реакции на себя. И только Хан смотрит на него прямо, едва ли не улыбается (он всё же помнит, где они находятся) и сдерживает желание помахать рукой. В допросную Чан заходит один, а Лино остаётся у двери. У Джисона нет особых дел, пока Ок Тэкён допрашивает лидера скизов, он может отдохнуть после тяжёлой ночи. Однако он идёт к автомату с кофе, покупает два стаканчика и направляется под удивлённые взгляды к Лино. — Он из автомата, но весьма неплохой. Или же я просто привык его пить, — говорит он, протягивая стакан. Лино лениво, словно до этого он спал вот так стоя, поворачивает к нему голову. Хан замечает, как в голубом глазу увеличивается зрачок, такое он уже видел в машине, когда Лино его похитил. Что он делает? Лино смотрит на стакан в протянутой руке, словно не до конца понимает, чего от него хотят. — Кофе, — подсказывает Джисон, дружелюбно улыбаясь. — Что-то мне подсказывает, что тебе его не хватает. — И что же тебе подсказывает? — Лино усмехается, но кофе принимает. — Не боишься, что пойдут слухи? — Он кивком показывает на коридор, где несколько полицейских с любопытством на них смотрят. Джисон поворачивает голову, и те, кто наблюдал за ними, резко отворачиваются, мол, они не при делах. — Я тоже могу вести своеобразный допрос, разве нет? Может, я пытаюсь войти в доверие, предложив тебе кофе. Не думал, что вы так быстро приедете, — замечает Хан. — У нас много дел, решили разобраться с этим как можно скорее. Это только формальность, ничего для нас не значащая. — Мы нашли на телах знаки вашей банды, — сообщает Джисон. — И мы все знаем, кто её лидер. Лино отпивает кофе, прежде чем ответить: — Вы можете знать всё что угодно. Но это ещё надо доказать, не так ли? И это действительно допрос? То, что мы с тобой несколько раз общались, не делает из тебя кого-то особенного. — Я так и не думал. — Я просто сообщаю. Ты, как и говорил, полицейский, а я — бандит. И этим всё сказано. — Я не хочу каким-то образом выудить у тебя информацию, — Джисон усмехается. — Просто угостил кофе, потому что мы знакомы. По глазам Лино видно: не верит. — Тебя становится слишком много, — Лино словно жалуется. — Эти сутки ещё не закончились, а я уже дважды тебя видел. — Разве это не замечательно? — Хан словно издевается, но улыбается вполне дружелюбно. Смотрит в глаза без страха, и Лино хочется снова потрогать непонятное тепло внутри Джисона, но не решается. Снова. — Скажи, — голос Хана становится тише, словно их может кто-то подслушать: — Вы будете мстить? Нам готовиться к ещё одной партии трупов? Спрашиваю лично для себя, чтобы быть готовым. Лино тянет с ответом, словно раздумывает: соврать или сказать правду. Ему, если честно, немного жаль малыша-полицейского, который так некстати сразу после академии попал под жернова полиции и банды скизов, да ещё и Пак Чимина сверху. — Я тебе уже говорил: не суйся в это дело. И твой начальник идиот, раз лезет сам и тебя за собой тянет. — Это наша работа, — напоминает Хан, словно Лино мог забыть из-за того, что сейчас Джисон одет в гражданскую одежду. — Лови мелких воришек, больше пользы, — отвечает Лино. — И безопасно. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — обиженно. Ну что за ребёнок! — Мы будем разбираться с Пак Чимином своими методами. Это всё, что тебе следует знать. А теперь отойди, ты дискредитируешь себя перед другими. Хану хочется ответить, что ему плевать на других. Ему почему-то страшно. Не за себя, а за стоящего перед ним человека. Они собрались идти против Пак Чимина. Пусть Джисон сам не до конца знает и понимает, какую из себя величину представляет Пак Чимин, и так даже лучше, но что-то подсказывает: всё куда серьёзней, чем может показаться. Он задумчиво смотрит на Лино, в его глаза, хотя тот отводит их каждый раз, на щёку со шрамом, почему-то переходит к губам. Быстро одёргивает себя и отворачивается. — Если я могу помочь… — всё же говорит Хан, но его перебивают. — Что конкретно в словах «не лезь» тебе непонятно? — зло и грубо, так грубо, что Хан поворачивается, смотрит удивлённо. — Забудь. О. Пак. Чимине. — Дело трупов у лапшичной официально передали нам, — ровно и спокойно говорит Хан, хотя внутри всё бушует от обиды: он же помочь хочет. Да, помощь сомнительная, тем более они же по разные стороны, но всё же. — А значит, всё решить можно законным способом. Так, как положено. Почему бы полиции не дать просто делать свою работу. Лино усмехается наивности Хана, но находит милым его забавное выражение лица. — Я знаю, что Бан Чана сейчас уже сложно назвать бандитом, — сообщает Хан. — Вся его деятельность, та, что на виду, законная. Это не значит, что он бандитом перестал быть, но мне кажется, он хочет распрощаться со своим прошлым. Разве нет? А случившееся тянет обратно. — Только за эти слова ты можешь серьёзно поплатиться, — Лино говорит тихо, угрожающе понизив голос. — Тебе, малыш-полицейский, всё это игрой кажется? Если он узнает, что ты под него копаешь, не отделаешься простыми покатушками на машине и разговорами. Я тебя не запугать хочу, а предупреждаю. Мы очень ревностно храним свои секреты. А насчёт остального: ну попробуй, заикнись про Пак Чимина своему начальнику, расскажи всё, что знаешь, даже можешь про наши разговоры поведать. Посмотрим, что он сделает. И как долго вы двое проживёте. — Не пытайся меня запугать, — говорит Хан, голос его вибрирует от волнения, но Лино ощущает: действительно не боится. — Пошёл бы я в полицию, если бы боялся? Почему про меня Бан Чану не расскажешь? Почему сам со мной не расправишься? Знаешь же, не остановлюсь. По глазам вижу, знаешь. Каким-то образом всё чувствуешь. И тебя я не боюсь. Знаешь почему? — Удиви. — Потому-то ты мне ничего не сделаешь. Откуда знаю? Просто чувствую. Лино на это даже ответить нечего. Он только смотрит на мальчишку перед собой, что аж раскраснелся и тяжело дышит от своей речи. Правильный и гордый, не боящийся сильных мира сего. Думается, пойдёт и против Пак Чимина один, не задумываясь о последствиях. И откуда он такой на голову Лино? — Ты просто глупый для того, чтобы бояться, — спокойно отвечает Лино, сминая пустой стаканчик в кулаке. — Спасибо за кофе, — и отдаёт его Хану. Тот берёт смятый картон, смотрит на него непонимающе, потом поднимает такой же взгляд на Лино. Он уже хочет сказать что-то колкое и оригинальное, заставить Лино растеряться. Но дверь рядом с ними открывается, и из допросной выходит Бан Чан. Хан замечает, как Лино тут же напрягается, как сурово смотрит на него, словно его бесит только одно присутствие Джисона. А потом до него доходит: Лино просто боится, что Бан Чан сейчас увидит их вместе. Увидит Хан Джисона. Джисон тут же коротко кланяется, убирая руки со стаканчиками за спину. — Ты чего тут? — это уже спрашивает Тэкён. — Сказал же отдыхать. — Вас жду. Только пришёл. Чан смотрит на него, потом на Лино, хмыкает и, не прощаясь, уходит по коридору к выходу. Лино следует за ним. — Какой же мутный тип. — Они стоят и смотрят на две удаляющиеся спины. — А телохранитель его просто жуткий. Аж мурашки по коже от него. — Да, — задумчиво отвечает Хан. Он же заметил, что реагирует на Лино совсем не так, как остальные. Для него Чан куда страшнее, чем Лино. Для других же наоборот. Лино считает его глупым, но Хан не собирается сообщать начальнику известную ему информацию. Он уже давно решил: расследование только для него. И если кто-то и пострадает из-за этого, то только он сам. А Лино… Джисон, стараясь скрыть улыбку, думает: Лино и сам не понимает, что просто заботится о нём.

***

— Как тебе? — спрашивает Чан, когда они отъезжают от полицейского участка. Лино никак, потому что он слышал только начало допроса, потом его отвлёк Хан со своим кофе. — Всё же стоило взять с собой адвоката. — Зачем, — Чан фыркает. — Если берёшь на допрос с собой адвоката, они автоматически начинают подозревать тебя в чём-то. Сразу же решают: ему есть что скрывать. Нет, тем более нас с телами у лапшичной связывают только татуировки и всё. Лино ведёт машину молча, поддержать разговор у него не получается. Благо он всегда немногословный, Чан даже не замечает его молчания. — Они вызвали меня, потому что у меня, видите ли, есть такое же тату. И, по их данным, я лидер. — Чан устало трёт лицо. — Сказал, что тату — лишь ошибка молодости. Вряд ли поверили. Попрошу Чанбина проследить. — У них ничего нет. — Да, но их внимание не вовремя. А что за парень стоял рядом с тобой? Мне показалось, вы разговаривали, когда я вышел. Лино стискивает руль сильнее, борясь с неприятными мурашками вдоль позвоночника. Именно таких вопросов он и хотел избежать. Чан может сейчас спрашивать ради любопытства, но если понадобится, вспомнит и сделает выводы. — Разговаривал со мной? — всё же отвечает Лино, издав неубедительный смешок. — Он просто подошёл. Чан слишком устал, чтобы концентрироваться на такой незначительной мелочи, как и обращать внимание на какого-то там полицейского. — Едем в офис, — командует он, у него много дел сегодня.

***

Массовое убийство во всех новостях, на всех телеканалах. Говорят в основном одно и то же, показывают кадры, снятые на месте преступления. Кто-то озвучил одну из версий, что это разборка местных банд, и все подхватили, хотя официальной версии ещё нет, как и заявлений от полиции. Чонгук думает, те пока не успели собрать пресс-конференцию, прошло не так много времени. Чимин не в духе с самого утра. Чонгук же только немного раздражён тем, что неправильно выполнили его приказ. Почему его люди обычное «припугнуть» поняли как «убивать всех», он разберётся позже. Сейчас же он с опаской смотрит на Чимина. Всё-таки тот в первый раз оказался замешан в дело с убийствами. Фактически это произошло по его желанию и приказу. Чимин пока не готов принять на себя эту ответственность. Чонгуку проще. Ему приказали, он сделал. Пусть не совсем так, как предполагалось, но сделал же. И улыбается даже, когда представляет, как себя чувствует Чан. Жаль, не посмотреть, как тот рвёт и мечет. Как сотрясает воздух пустыми угрозами, ведь всем известно: ничего он не сделает. Не в состоянии. Даже если в полиции расскажет всю правду. То, что тот уже побывал в полицейском участке, донесла слежка. — Поешь, — просит Чонгук и, когда Чимин не реагирует, приподнимается со своего места, чтобы, перегнувшись через стол, нарезать стейк Пака на мелкие кусочки. Но Чимин делает очередной глоток вина. Он всё утро только пьёт. Чонгук ему пока позволяет это, подумав: неплохо, если тот потом просто ляжет спать. — На вечер отменить приглашение на выставку? — спрашивает Чон, садясь на своё место. Он смотрит на идеальную среднюю прожарку стейка. У него так никогда не получалось. — Останешься дома. — Нет. Я хочу пойти. — Чан может попытаться отомстить. — Это твоя забота. — Чимин смотрит на Чона. — Как и твоя ответственность. Началось. — Я понимаю, что ты на стадии отрицания. Но не ты ли ещё вчера кричал о том, что раскидаешь отраву по всему городу? Ты это сделал. Хватит об этом думать. — Тебе лучше заткнуться, — тихо, но угрожающе произносит Чимин. — Слишком много я тебе свободы дал. И во что это вылилось? — Ничего не случилось. Чимин делает большой глоток вина. — Да, ничего не случилось. — Чимин! — Господин Пак! — Чимин смотрит на Чона, прищурив глаза, взгляд предостерегает от каких-либо возражений. У Чонгука нет проблем с подчинением, точнее, с тем, чтобы сделать вид покорности. Он замолкает и старается не показать, как зол на самом деле. Как ему хочется что-то сделать с несносным боссом. Нет, Чон никогда не сможет сделать ему больно, ударить, например, хотя порой очень хочется. Чимин безэмоционально смотрит на напряжённые плечи своего телохранителя, на его скрещённые на груди руки, на раздувающиеся от злости ноздри. — Что с Ли Донуком? — спрашивает Чимин, допивает вино в своём бокале и тянется к бутылке. Ему кажется отличной идеей напиться с утра пораньше, хотя он так давно встал, что для него слово весь день уже прошёл. Для Чимина люди Бан Чана не имеют значения. Ему плевать, живы они или нет. Ему не нравится быть причастным к этому. Он дорожит своей репутацией, всем тем, что создал, «Чёрным лебедем». Ему плевать, что творится в его тайных комнатах, пока это не станет известно общественности, а такого не произойдёт никогда. Чимин сомневается, что Бан Чан укажет полиции на него пальцем, но всё равно ситуация заставляет напрягаться. Он пьёт вино, как компот, не смакуя маленькие глотки, как делает обычно. Пьёт, как холоп Чонгук. И ему плевать. — Пока тихо, но думаю, после случившегося он выйдет на связь. — Думать явно не твоё, мы уже это выяснили, — язвит Чимин. Он зол и прекрасно знает, на ком безнаказанно может выместить злость. Чон многое может стерпеть, а Пак прекрасно чувствует грань, за которую лучше не заходить, хотя и очень хочется. — Что с остальным? — Все приближённые к Чану поменяли телефоны. Их не отследить. Чонина мы тоже пока не нашли. — Неужели Пусан такой большой город? — Достаточно большой, когда за дело берётся Чанбин. Чонин живёт, вероятно, в одной из квартир, снятой или купленной на подставное имя. — И что? — Мы работаем над этим. — Что с коробкой? — Ничего. — «Мы работаем над этим» и «ничего» — это всё, что ты можешь мне сказать? Видимо, терпение Чона тоже не резиновое, потому он говорит: — Ты сам во всём виноват. — Что? — Чимин в шоке. В голове пьяный шум, перед глазами всё расплывается, всё-таки слишком много вина он выпил. Слова Чона звенят в ушах, заставляя усомниться: он действительно их слышал? Его телохранитель мог такое ляпнуть? — Что ты сказал? — шипит Чимин, не веря. — Повтори! — Ты сам виноват, — покорно повторяет Чонгук. — Ладно, я могу понять, зачем тебе потребовался Чан и его порт, но зачем надо был привлекать Лино к этому делу? Я вполне мог справиться сам, один. Но даже это не является ошибкой. Зачем планировал убивать их после, когда бы мы получили весь товар? И теперь ты имеешь то, что имеешь. — Закрой пасть! Блюдо с нарезанным стейком летит на пол из-за лёгкого, но резкого движения руки. Кусочки мяса разлетаются по тёмному паркету, а горошек, шедший гарниром, укатывается под ближайший шкаф. На звук разбитой тарелки в комнату открывается дверь, и в щель просовывается голова горничной. Чонгук так зло смотрит на неё, что та, что-то пискнув, быстро закрывает дверь. Разъярённый Чимин изо всех сил старается держать себя в руках. Как он сам говорил: неумение сдерживать эмоции — признак слабости. А он не хочет быть слабым. — Ты прекрасно знаешь, почему я это делаю. Ты знаешь, что никто не должен даже подозревать меня в том, что мы готовим. Знаешь, — Чимин усмехается наглой улыбкой, — я бы и тебя убил, если бы ты угрожал раскрыть правду. Твоё счастье, что я доверяю тебе. И уверен в твоей преданности. Но это не значит, что ты можешь говорить мне всё, что рождает твоя тупая башка. Твоё дело просто следовать указаниям… — И трахать тебя? — Чонгук изгибает бровь. Он тоже умеет бить словами. Он никогда бы не позволил себе сказать такое, но и у него есть предел сдержанности. А Чимин вывел его. Чимин предсказуемо давится воздухом от такой наглости, открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах совладать с собой и сказать всё то, что непременно хочет сказать. Даже забавно наблюдать. — Успокойся, — строго говорит Чон. Как ни странно, но это действует. Чимин закрывает рот, хотя всё ещё кидает на Чона грозные взгляды. Чонгук почти уверен, что в отместку его отлучат от тела на какое-то время. Но сейчас ему даже не до этого. — Много людей работает над этим делом. Всех потом убьёшь? — Никто не знает всего, — ворчит в ответ Чимин. — Да, но всё же. Если ты хочешь, чтобы я занялся этим в одиночку, то имей терпение. Я не всесилен. — Если бы Чонин был у нас, всё бы решилось в течение часа, — говорит Пак, раздумывая: выпить ли ему ещё вина. Бутылка наполовину пустая, а оставшаяся жидкость так и манит. Но вечером ещё выставка, которую Пак не собирается пропускать. Нет, он будет жить, как жил раньше. И никто и ничто не изменит его распорядок дня. Хоть все пятнадцать трупов будут валяться под дверьми «Чёрного лебедя». — Ты должен смириться, что Ян Чонин недоступен. Чан хорошо его спрятал. — Тогда нам нужен кто-то другой. Чан сказал, он не знает, где коробка. Это известно лишь Лино. Почему бы тогда нам не сосредоточиться на нём? — Усилить слежку? — Нет. Поймай его. — Ты пьян, — констатирует Чон. Иначе как ещё в голове его босса может родиться такая безумная идея? — Поймай его, — Чимин словно не слышит слов Чона, — притащи сюда и просто узнай, где чёртова коробка. Выдерни ему ногти, сломай пальцы, оставь на лице ещё шрамы, делай что хочешь, чтобы он открыл рот. Не думаю, что для тебя это будет непосильной задачей. Мы решим сразу две проблемы: найдём коробку и удовлетворим не к месту проснувшееся любопытство Ли Донука. Чон Чонгук не верит в истории, окружающие загадочную личность Лино. Он находился с ним в этой комнате, когда Чан пришёл к ним на первую встречу. Он не выглядел опасным, если не присматриваться к нему. Чимин тогда признался, что у него от Лино мурашки по коже. Особенно от его взгляда. Но Чона Лино не впечатлил. Да, он вызывает опасения, заставлял чувствовать напряжение, когда Чонгук ездил вместе с ним забирать коробки. Молчаливый, равнодушный ко всему. Чон не боится его, но и не считает, что его можно просто взять и похитить. Стоит признать, что слова Пака имеют смысл. Точнее, имели бы смысл, будь на месте Лино кто-то другой. Чимин наблюдает за задумавшимся Чонгуком. Главное, положить зерно мысли на благодатную почву, и результат не заставит себя ждать. Чимин торопится, у него не так много времени, но он даст Чону немного свыкнуться с новым заданием, подготовиться. Чимин почти уверен, тот найдёт способ надавить на Лино. Разве тот настолько предан Чану, что готов вытерпеть пытки и не заговорить? Пак не верит в это. Заставить человека быть верным можно разными способами. Первый, действенный и самый распространённый, потому что лёгкий: угрозы и шантаж. Стоит только на человека накопать то, огласки чего он бы не хотел, и он твой. Второй способ тоже нередкий, но тут всё зависит от обстоятельств. Любовь. Чимину очень хочется фыркнуть. Именно это глупое чувство держит на коротком поводке Чон Чонгука. Паку не хочется думать и знать, насколько то сильное, ему неинтересно. Главное, что Чон исполняет его приказы и великолепен в постели. Однако Чимин, вероятно, обманывает себя, думая: сам этому чувству не подвержен. Он иногда смотрит на Чонгука и представляет: его нет. Что на его месте кто-то другой. И что же он чувствует по этому поводу? Ничего. Или же просто убеждает себя в этом. Вряд ли Бан Чан чем-то шантажирует своего телохранителя. Даже будь это так, Лино вполне способен просто убить Чана. В отличие от Чона, Чимин верит в то, что Лино способен на многие, не вполне объяснимые вещи. Лино обладает подавляющей тёмной аурой, через его разные глаза словно смотрит кто-то страшный. Возможно, Чимин слишком чувствительный к таким вещам и видит то, чего нет на самом деле. Но ему бы не хотелось сталкиваться с Лино ещё раз и испытывать неприятные мурашки по телу. Так же смешно от мысли, что Лино может быть влюблён в Чана. Чимин даже едва улыбается, ловя удивлённый взгляд Чона. Видя Лино не больше получаса, когда тот сидел в его кабинете вместе с Чаном, Чимин сделал для себя определённые выводы: Лино безэмоционален, холоден и безразличен к тому, что его окружает. Он даже на Чонгука смотрел со скукой в глазах, хотя Паку прекрасно известно, какое тот производит впечатление. Особенно когда тенью возвышается у него за спиной. Знает и часто этим пользуется. И он видел, какое впечатление его телохранитель произвёл на Чана. Тот иногда бросал за спину Пака нервные взгляды, хотя чего Чану беспокоиться: его же телохранитель сидит рядом. Пак и сам иногда, когда смотрит на Чона, ловит себя на невольном восхищении. Не только его накачанным телом, расписанным татуировками. А тем, какой в целом получается образ. И он находит удовлетворение в том, что именно такой человек подвластен ему. Есть ещё один способ — благодарность. Чимин находит это совсем глупостью и чем-то из разряда фантастики. Что такого должен был сделать Чан, чтобы все, особенно Лино, были ему так преданы? Это вызывает ленивое любопытство, но не более. Он всё-таки наливает себе ещё немного вина, решив: на сегодня хватит. Ему вечером на выставку, он должен хорошо выглядеть. — Всё было бы куда проще, имей Лино слабое место, — говорит Чон. Чимин почти уверен, тот уже примиряется с мыслью, что ему придётся похитить Лино. Чимин даст ему время. — Свой Ян Чонин? — с усмешкой спрашивает Пак. — Боюсь, он слишком умный для этого. В нашем мире опасно иметь такие слабости. Чимин ни на что не намекает, но всё же красноречиво смотрит на Чона. Тот в ответ смотрит спокойно, не желая понимать (не) намёки. — Я посмотрю, что можно сделать, — спокойно говорит он, словно ничуть не задетый таким высказыванием. — Но ты не должен питать излишние иллюзии. — Да давно бросил это занятие. Предпочитаю быть практичнее. Просто проследи за ним, доложи мне, а я сам решу, что с этой информацией делать. Чон не возражает, не говорит о том, что Лино не позволит следить за собой, недавняя провальная слежка тому доказательство. Однако в случае с Чимином проще сделать, чем говорить, почему это невозможно.