На часах 3:00

***

Чонину скучно. И он скучает. Прошло не так много времени, на самом деле даже меньше, чем он думал: и вот он соскучился по Чану и своей привычной жизни. Небольшая, но хорошая квартира давит стенами, книги, что в больших количествах привёз сюда Чонин, уже не скрашивают одиночество. Чонин не особо верил, что когда-то эта квартира пригодится. Обставлял её лениво, уделяя больше внимания книгам, чем мебели. Он использовал её скорее как место хранения. Она находилась недалеко от его университета, и Чонину не составляло труда таскать туда некоторые предметы. Злость на Чана прошла, уступила место тупой ноющей усталости от белых стен, тоске по чужим крепким объятиям, загораживающих от всего мира. Они оба в глубине души знали: однажды подобное случится. Чан, возможно, намного раньше. Иначе не стал бы так тщательно готовиться к такому. Ещё тогда, несколько лет назад, он схватил Чонина за плечи, пресекая его порыв предложить себя, смотрел в его лицо, видя на нём решительность и отчаянье. — Ты знаешь, кто я, — сказал он тогда Чонину. — И какой мир меня окружает. Готов ли ты стать частью этого? Не пожалеешь? Чонин не жалеет до сих пор, хотя и пострадал в прошлом из-за этого. Он думает, сейчас всё пройдёт куда быстрее и менее болезненно. Но вот проходит неделя, а Чонин уже лезет на стену. Его холодильник заполнен полуфабрикатами, шкафы — рамёном. Через соседа он может заказывать доставку, чего бы ему ни захотелось. Первые дни он успокаивает себя тем, что у него появился шанс пожить одному. Он никогда не был один. Сначала жил с родителями, позже только с придурком отцом, потом с Чаном и парнями из банды. Потом только с Чаном. По сути, у Чонина никогда не было возможности жить самостоятельно. Да, сейчас это тоже не очень похоже на самостоятельность, но какая разница, если первые дни такое убеждение работало? Чонин думал, он отдохнёт, выспится, потому что последний месяц потратил на подготовку к экзаменам, перенесённых теперь на неопределённый срок. Чан предложил купить экзамен, но Чонин возразил: — Я будущий юрист. Не хочу начинать так. Собираясь в спешке, Чан всё-таки умудрился пихнуть ему небольшую коробочку. Тогда Чонин, не глядя, кинул её в рюкзак, всё ещё немного раздражённый из-за внезапных изменений в распорядке своей жизни. Он старался не показывать, насколько рассержен, ведь Чан предупреждал его в самом начале: с ним просто не будет. И такое будет иногда случаться. И Чонин добровольно принял это, согласился. Чего тогда злиться? Маленькую коробочку из рюкзака он достал только на второй день пребывания в квартире, и внутри оказался обычный на вид браслет с чёрной капсулой. На ней не было экрана, и только после прочтения инструкции он понял, что это такое. То был парный браслет, который умеет только вибрировать, если к такому же браслету, с которым он соединён, кто-то прикасается. Парные браслеты, передающие прикосновения, единственное средство связи для них. Телефоном нельзя, через почту или другие мессенджеры — тоже. Общаться только через браслет, чего, конечно же, ничтожно мало. Чонину хочется биться головой об стену из-за того, что он не надел браслет сразу, вероятно, Чан подумал: он всё ещё обижен. И как только браслет оказался у Чонина на запястье, тот нежно завибрировал. Это Чан тронул точно такой же у себя. И Чонин расплакался. Это были злые слёзы. Злость на себя, на обстоятельства, на Чана. От непонимания. Почему всё это должно происходить с ними? Почему они не могут быть нормальными? Касаниями они обменивались в основном по вечерам, и первым всегда начинал Чан, Чонин не хотел отвлекать его, зная: тот сейчас очень занят. Увидев по телевизору репортаж о бойне у лапшичной, знакомой Чонину, он сразу подорвался с места, захотелось бежать, но куда? К Чану? Он так и застывает посреди комнаты, ведь ему нельзя выходить. Всё существо тянется к Чану, хочется просто быть рядом, удостовериться: с ним всё в порядке. Чонин вполне может представить, как все напряжены, как выбиты из колеи убийствами. Ему хочется быть рядом с их лидером, просто обнять его, ведь ничем другим он помочь не может. Он должен быть рядом, но даже этого он лишён. Угроза безопасности самого Чонина теперь открылась пред ним всей своей серьёзностью. Он начал понимать: волнение Чана ненапрасно. И это не просто его паранойя. На миг охватывает беспокойство, и квартира больше не кажется безопасной. Чонин словно до этого момента не до конца верил в угрозу, нависшую над ним. А сейчас до него наконец-то доходит. Не задумываясь, он касается браслета. Водит по нему пальцем задумчиво, забыв о том, что тот передаёт всё Чану. Вспоминает, только когда браслет отзывается вибрацией. Они редко обменивались такими прикосновениями днём, Чонину кажется, Чан волнуется на той стороне. По вибрации это понять невозможно, но Чонину и не надо это. Он прекрасно знает Чана. Тот волнуется обо всех, а о себе в самую последнюю очередь. Поэтому Чонин должен сейчас быть с Чаном, чтобы волноваться за него, поддерживать. А не вот так. Находиться в квартире практически невозможно, особенно после того, как Чонин видит в новостях Чана в сопровождении Лино, заходящим в полицейский участок. Чан бросает короткий взгляд в камеру, словно уверенный: Чонин посмотрит. Ерунда, конечно. Но этот взгляд проникает в самую душу. Чонин за рутиной дней, за подготовкой к экзаменам забыл, как сильно любит. Для него Чан стал привычным, всегда рядом, всегда открытый для него. Если захочешь, можешь прийти, чтобы укрыться от всего мира, отдохнуть, набраться сил и спокойствия. Сейчас он жалеет, что не делал этого чаще. Что воспринимал их отношения как должное. То, что никогда не изменится. Чонин забыл, кто Бан Чан на самом деле. И сейчас ему резко напомнили об этом. Успокаивает только одно: нахождение рядом с ним Лино. Пока тот рядом, с Чаном ничего не случится. Чонин знает. Эта мысль немного успокаивает. Чонин обещает себе: когда всё закончится, он изменит своё отношение. Будет говорить Чану, что любит его, каждый день.

***

Как после самой тёмной ночи наступает яркий рассвет, так и после стресса и пережитых неприятных эмоций приходит расслабление. В тёплом свете лампы на кухне отрезанные волосы Хёнджина уже не вызывают ужас, как в тёмной комнате. Феликсу скорее даже забавно смотреть на неровные пряди, торчащие в разные стороны. И всё равно его Хёнджин самый красивый. И даже самодельная стрижка его ничуть не портит. Чашка с чаем греет руки, и Феликс удивляется: чего он так испугался? Почему подумал, что не выдержит? Вот он Хёнджин перед ним, сидит, улыбается хитро, словно и не было ночного кошмара, его истерики и такого радикального поступка в желании что-то контролировать. Пусть это просто длина его волос. — Ты хотел мне что-то сказать, — напоминает Хёнджин. Он выглядит расслабленным, но в его голосе сквозит напряжение: он подсознательно готов к неприятным новостям. В их мире они чаще плохие, чем хорошие. Феликсу не хочется говорить, поэтому он просто протягивает Хёнджину телефон с открытым на нём новостным порталом. Хёнджин хмурится по мере чтения, а потом поднимает на Ликса непонимающий взгляд. — Что говорит Чан? — Наш разговор с ним не длился долго. Он сказал только одно: не высовывайтесь, — неохотно отвечает Феликс. У него даже мысли не возникло позвонить Чану, он прекрасно понимал: тому сейчас явно не до него. Нетрудно представить размах случившегося, если это просочилось в новости буквально через час после случившегося. — Позвони сейчас, — советует Хёнджин. — Возможно, мы ему нужны. — Мы не нужны ему сейчас, — отрезает Ликс. Тёплый свет лампы больше не кажется уютным. Феликс давит в себе раздражение, стараясь не заострять внимание на словах Хёнджина. Он и сам хотел бы позвонить Чану, так как волнуется. — Нам сейчас лучше не высовываться. Пак объявил охоту. Между ними повисает тишина, и в ней нет ничего уютного. Хёнджин, что-то обдумывая, водит пальцем по ободку чашки. — Может, мне убить Пака? — внезапно выдаёт Хёнджин. — Его легко подловить на очередном мероприятии. Одна пуля в его голову — и все наши проблемы решатся. Я мог бы сделать это уже сегодня. Феликс понимающе улыбается. Ему и самому хочется разобраться таким простым для них методом. Чем Пак отличается от всех других, кого Хёнджин уже убил? Да ничем. Он прекрасно знает, Джинни справится с этим. Но нельзя, пусть это и очень заманчиво. — Со смертью Пака будут опубликованы материалы, компрометирующие многих влиятельных людей, — угрюмо сообщает Ликс, хотя Хёнджину и так прекрасно это известно. — Сейчас мы стоим против одного Пака. А так будем против десятка таких, как Пак, или даже страшнее. Хёнджин морщится от досады. — Никто не узнает, что это пуля пришла от нас. — Сейчас это даже неважно. Умрёт Пак — все стрелки будет указывать на нас. Так, если подумать, мы должны охранять его, а не наоборот, — Ликс давит улыбку. Чуть помолчав, он говорит: — Я звонил Чану утром. И потребовал убрать людей от нашего дома. Сейчас, возвращаясь, я их уже не видел. Чан должен извиниться перед тобой, но вряд ли он это сделает. — Чан сделал то, что посчитал нужным для нашей безопасности. Он не должен учитывать мои заскоки. Феликс бросает на Хёнджина быстрый взгляд, а потом опускает его в свою чашку. Они подошли к теме, которую редко обсуждают, так как она неприятна для них обоих, правда, причины этому разные. — Он мог хотя бы спросить, — не унимается Феликс. А Хёнджин лишь тяжело вздыхает. Опять Чан. — То, что случилось вчера, не заскок, — очень осторожно подмечает Ликс. — Это было страшно. — Прости, что испугал. Феликс морщится. — Я тебе не для этого сказал. И не стоит извиняться за такое, не передо мной. Ты не можешь это контролировать. — И всё же ты не должен быть свидетелем подобного. И мне жаль, правда. Хёнджин касается пальцем своего уголка рта, где в том же месте у Ликса темнеет ранка. — И за это прости. — Ничего не случилось, — Ликс убеждает в этом не только Хёнджина, но и себя. Да, такого страшного приступа у Хёнджина ещё не было. Но в то же время ничего нового не произошло. Просто ещё один опыт в их непростых отношениях. Не более. Хёнджин не хочет говорить об этом. «Ничего не случилось» звучит как обесценивание его личных переживаний. Словно Ликс перечёркивает всех его внутренних демонов. Для него они словно стали обыденностью, привычным элементом жизни. Как так? Если даже для Хёнджина каждый раз как в первый. Эта своего рода защита помогает Ликсу быть рядом с ним. И Хёнджин не может ему указывать, как относиться к этому. — Знаешь, — всё же решается признаться он, потому что перед ним Феликс. Кому, как не ему? — Когда я проснулся сегодня днём и не обнаружил тебя в квартире, я подумал, ты сбежал. Феликс резко поднимает взгляд на Джинни, задыхается от возмущения. Но Хван просит его промолчать. — Я обрадовался. Ликс удивлён и обескуражен. Он ожидал обвинения в том, что он подмешал слишком много снотворного. Но он никак не был готов услышать такое. — Что? — неверяще спрашивает он. Возможно, ему послышалось. Хёнджин смотрит в ответ отчаянно и быстро говорит, пока не передумал: — Что ты ушёл. Я обрадовался этому. — Но почему? — в голосе Ликса удивление, граничащее с шоком, и боль, много боли. Хёнджин чувствует то же самое. — Потому что ты не заслужил жить так, — отвечает он. Смело готов принять всё, что ему сейчас скажет Феликс. Но у того, похоже, нет слов. — Я подумал, ты наконец-то понял это и решил уйти, пока я сплю. И я обрадовался, ведь так у тебя будет шанс на счастье. — Что за хуйню ты сейчас несёшь? — тихо, не веря, спрашивает Феликс. И уже становится неважным то, что он на самом деле думал о таком. Но мысли это одно, сделать — совершенно другое. Феликс бы никогда Хёнджина не бросил. Ни за что. — Ты не облегчаешь моё признание, — усмехаясь, стараясь разрядить обстановку, говорит Хёнджин. — На хуй такие признания, — серьёзно отвечает Ликс. Он поднимается со своего места, обходит стол и встаёт между разведённых ног Хёнджина. Нависает над ним грозовой тучей. Хвану приходится запрокинуть голову, выжидающе смотря на Феликса. — Почему ты меня так обижаешь? — голос у Ликса низкий, такой, что царапает горло. Запрещённый приём. Хёнджин нервно сглатывает. — Я же никогда не предам тебя. Всегда на твоей стороне. Хёнджин заламывает брови, ведь даже сейчас жалеет, что Феликс такой. Отчаянный в своих чувствах, слепой и не желающий повиноваться голосу разума. — И ты мне нужен такой, какой есть. Со всем, что тебя мучает и не даёт спать. И я не испугаюсь и не уйду, разделю всю боль, что сидит в тебе. Помогу преодолеть её. Веришь? «Веришь, что я с тобой не из-за внешности?» — остаётся неозвученным. Хёнджин не верит до сих пор, Феликс видит по его глазам, наполненным влагой. Поэтому он готов повторять свои слова столько раз, сколько понадобится. Слабые моменты всегда будут, но Ликс верит, что всегда найдёт источник для силы. Активирует скрытые внутри себя резервы, чувства, что он хранит в себе, греют и питают, дают смысл прожить ещё один день. Верить — дальше будет лучше. — Поэтому никогда не думай так. И не рассчитывай, что я уйду. Будешь гнать — не уйду! — Я не хочу, чтобы ты уходил. Мне же без тебя никак. Но и мучить тебя не могу. — Кто сказал, что я мучаюсь? — Феликс выдавливает из себя весёлый, как он очень надеется, смешок. — Я наслаждаюсь! — Врёшь же. — А вот и нет! Ликс начинает быстро покрывать короткими поцелуями лицо Хёнджина: лоб, глаза, щёки, губы, подбородок. Он делает это быстро, даже немного больно. Хёнджин старается увернуться, но без особого энтузиазма, скорее просто для вида. Пока Феликс не целует его всерьёз. Совершенно внезапно нападая на рот Хёнджина, настойчиво проникает языком внутрь, заставляя задыхаться. Феликс запускает пальцы в непривычно короткие пряди, теперь даже не ухватиться за них, он старается запрокинуть голову Хёнджина ещё сильнее, словно проверяя его шейные позвонки на способность гнуться. Хван задыхается, хватается пальцами за бёдра Феликса, с такой же одержимостью отвечая на поцелуй. В какой-то момент напряжение, витающее в квартире со вчерашней ночи, перерастает в сексуальное, Хёнджин тянет Феликса себе на колени, и тот забирается, даже не подумав сопротивляться. Рука Хвана тут же ныряет в его штаны, большим пальцем огладив копчик, Хёнджин стискивает задницу Феликса, вероятно, оставляя на нежной коже несколько отметин. Ликс стонет ему в губы, ёрзает на коленях, распаляя обоих. Для них подобное впервые. Обычно Хёнджин очень осторожен в своих действиях, должна сложиться в ряд не одна сотня звёзд, чтобы ему захотелось. Любая близость болезненна для него. Любое обнажение даётся с болью, хотя чего Ликс там не видел. И пусть каждый тонкий бледный шрам колет иголкой в сердце каждый раз, Феликса это заставляет только сильнее желать отдать всё своё тепло, всю свою любовь. Они перемещаются в спальню, в которую Ликса относят на руках. Тот только успевает, как обезьянка, обвить Хёнджина руками и ногами, не отрываясь от вылизывания его шеи. Хёнджин как-то совсем легко поднимается со стула: Феликс худой и гибкий, нести его на руках одно удовольствие. Феликс прижимается сильно и тем самым каким-то образом дарит Хёнджину чувство защиты. Под их телами прогибается матрас, Феликс отказывается отпускать Хвана, держится, словно стоит чуть смягчить объятия — и Хёнджин уйдёт, передумает. Феликса ломает, кожа словно один оголённый нерв, стоит только его коснуться, как перед глазами начинают взрываться фейерверки. С Хёнджином всегда так. Как первый раз, только лучше. Теперь они оба опытные, знают потайные точки друг друга. Знают, куда и с какой силой нажать, чтобы подарить удовольствие. Хёнджин вытряхивает Феликса из кофты, сам торопится, едва сдерживается, чтобы не прям так, в одежде. Краем глаза отмечает: Феликс похудел. Он видит его торчащие ключицы, дуги рёбер и чёткие линии пресса. Грудная клетка Феликса ходит ходуном, живот поджимается, когда Хёнджин касается пальцами ширинки. Ликс рычит низко, сам выпутывается из штанов, скидывая их на пол, принимается за одежду Хёнджина, что-то рассерженно бормоча. Хочется кожей к коже, по всей доступной поверхности. Хочется в себя, чтобы забыться в мареве удовольствия, хочется близко как никогда, одним целым стать, раствориться в Хёнджине. И не думать! И просто пальцы внутри ощущаются как что-то невообразимое. Феликс лишь сильнее разводит ноги, таким открытым он может быть только для одного человека. Перед глазами едва в фокусе вспотевшее серьёзное лицо Хвана. Тот, несмотря на обуявшую их страсть и безумие, всё ещё помнит о подготовке. Не желает делать больно, хотя самому Ликсу уже плевать, как и с чем. Боль ничто на самом деле. Он сам подаётся на пальцы, стонет, когда те задевают внутри особую точку, поджимает пальцы на ногах, шепчет пересохшими губами: — Я готов. Ещё немного, и ты останешься ни с чем. Хёнджин и так видит: Ликс готов кончить в любой момент. Но он ещё слишком узкий, и Хвану не хочется спешить. Он ничего не может сделать с ментальной болью, но физическую точно может контролировать. Входит медленно, полностью лежа на Феликсе, смотря в его расширенные тёмные глаза. Тот ловит воздух ртом, силится что-то сказать, но не получается. Впрочем, Хёнджин и так всё знает. Толчки Хвана ритмичные, обстоятельные, как и он весь сам. Или хорошо, или никак. Ликсу мало, он пытается подмахивать, сбивается с ритма, вскидывает бёдра, упираясь пятками в матрас, чтобы получить нужный угол. И протяжно стонет, когда получается. Они дышат одним воздухом на двоих, взмокшая чёлка Хёнджина касается лба Ликса, кожа к коже, одно тепло на двоих, одно желание и одна цель. Ликсу хочется раствориться, отдаться без остатка, утянуть Хёнджина за собой. Он крепко его держит за плечи, быстро облизывает пересохшие губы, стонет хрипло при очередном толчке. Глотает вместе с воздухом чужой стон, фокусирует взгляд на его глазах. Только вместе. И никак иначе. Феликс всё же сдаётся первым, закрывает глаза, кончает, выгибаясь. Хёнджин опаздывает лишь на секунду, летит вслед за Ликсом, продолжая толкаться в пульсирующее нутро. Они оба обессиленные лежат на постели, неспособные двигаться. Феликс пребывает в каком-то странном состоянии, он удовлетворён и невероятно счастлив. Он находит руку Хёнджина и переплетает их пальцы. Дыхание постепенно приходит в норму, разгорячённые тела остывают, а в голове немного проясняется. Надо пойти в душ, выпить стакан воды, как минимум, перестелить постель, но никто из них не двигается. Феликс лениво чертит на груди Хёнджина восьмёрки, просто наслаждаясь близостью. Им даже не надо говорить, но Хван почему-то решает: — Я обещаю… Он замолкает, так как Ликс прижимает палец к его губам. — Ничего не говори, — просит он. Хёнджин вопросительно смотрит в ответ. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — признаётся Феликс. Его палец возвращается обратно на грудь Хёнджина, обводит каждый из сосков, потом скользит вниз, чтобы сделать то же самое вокруг пупка и подняться вверх. Феликс не спешит продолжать: наблюдает за своим пальцем. — Не надо ничего говорить, — просит. — Сказал один раз, и мне этого достаточно. Верю, даже если не получится. Я прошу от тебя слишком многого, и обещание постараться уже много значит для меня. — Как ты понял? — Это не так уж и сложно на самом деле, — Феликс тихо усмехается, и улыбка не покидает ни его губ, ни его голоса. — Ты хочешь пообещать мне, как только всё закончится, мы уедем. Ты уже говорил. Больше не надо. Ты думаешь, я не знаю, как тебе нелегко даётся это решение? Тебе страшно бросить знакомый мир, где для тебя всё привычно и обыденно. Но это не твоя жизнь. У Хёнджина сбивается дыхание на секунду: он недоволен. — Тогда я хочу пообещать тебе кое-что в ответ, — продолжает Ликс. — Я обещаю, что в новой жизни тебе будет лучше. Я приложу все усилия для этого. И ты должен хотеть уехать не из-за моих желаний. А из-за себя и возможности жить нормально. Голос Феликса мягкий, хотя то, о чём он говорит, таким не является. Хёнджин же, наоборот, напрягается. — Не начинай, — просит он. Но Ликсу уже трудно держать в себе слова, поэтому он говорит быстро, пока у него есть время: — Чан внушил тебе, что ты можешь справиться со своими демонами, только убивая людей. Согласен, это работает. Но это не значит, что это правильно. Ты не хочешь бросать свою винтовку, боясь, что у тебя больше не останется средств защиты. Но ты не станешь слабее из-за этого. И Чан врёт тебе. Ты всего лишь инструмент. Не ты решаешь жить или умереть, а Чан. В твоих руках винтовка, а в руках Чана — ты. Как он скажет, так ты и поступишь. — Хватит! Хёнджин резко садится на кровати. — Ты можешь не говорить о Чане в нашей постели? — Он оборачивается на Феликса, тот расслабленно лежит на подушке, а его тёмные волосы разметались по белой наволочке. — Ты злишься, потому что я прав, — всё так же спокойно отвечает Феликс. — И со временем ты поймёшь это. Но дело в том, что Хван уже сейчас это понимает: он не справляется. Ему хочется на крышу, хочется ощутить тяжесть оружия на своих руках, коснуться пальцами гладкого металла. Ему хочется увидеть в прицеле очередную жертву, ощутить сопротивляемость спускового крючка. А потом идти, ощущая внутри себя пустоту, подставив лицо ночному ветру. Он хочет всего этого, но Чан сейчас занят совсем другим. И Хёнджина начинает ломать. Уже стоя под душем, он злится. Ведь не знает, специально Чан сделал с ним такое или же получилось случайно. Возможно, что Хёнджин сам придал слишком много важности своему занятию. Подсел на убийства, а теперь не знает, как решить эту проблему. Хёнджина уже ждут на кухне, когда он выходит из ванной комнаты. На столе наспех поджаренные гренки и заварен чай. Феликс заглядывает в глаза Хёнджина, проверяя: злятся на него или уже нет. Но Хёнджин, конечно же, не злится. Это одна из лучших его черт: он не обижается слишком долго. Во всяком случае, на Феликса.

***

Лино наблюдает за Чаном, что сидит в окружении телефонов, задумчиво поглаживая браслет на своём запястье. Лино прекрасно известно, что это, ведь он получал эти штучки у курьера. Они тогда его заинтересовали, как обычно бывает, если это связано с эмоциями. Ему трудно было понять, как простая вибрация может вызывать радость, или тоску, или страх. Или, как сейчас, вгонять в задумчивость. — Что происходит? — спрашивает Лино, красноречиво смотря на браслет. Чан накрывает запястье рукой, словно Лино хочет забрать у него нечто ценное, а потом и вовсе убирает руки под стол. — Я волнуюсь, — признаётся Чан, вздыхая. Все последние дни он принимает звонки от всех, с кем работает. Многие высказывают соболезнования, как и многие открещиваются от причастности к бойне у лапшичной. Криминальный мир затих: ещё никто не взял за это ответственности. И все ждут, какую ответку включит Чан. И бездействие того всех заставляет напрягаться. Лино забавляет подобная ситуация, кто бы мог подумать, что теперь они имеют такое сильное влияние на криминальное настроение в Пусане. Конечно, это не касается тех, кто сидит выше них, они, скорее, наблюдают за их мышиной вознёй с улыбкой. Не зная, на кого действительно нацелен Чан. — Я заметил, — кивает Лино. Чан удивлённо изгибает бровь. — Неужели и тебе не чуждо что-то людское, — в голосе намёк на шутку. — Почему нет? — Он даже не думает обижаться. — Я же человек. — Но ты ничего не чувствуешь. — Чувствую на самом деле. — Лино на мгновение отводит взгляд, словно признался в чём-то постыдном. — Просто не могу понять, что это за эмоции. Общение с тобой выходит мне боком, раз я стал замечать такое. Не скажу, что рад. — Эмоции отстой, согласен. — Так что случилось? Чан смотрит на Лино пытливо, раздумывая: говорить ему или нет. Вряд ли Лино поймёт, но уж точно никому не расскажет. А Чану уже трудно держать всё в себе, слишком много всего навалилось в последнее время. — Я волнуюсь о Чонине, — всё же говорит он. — Есть повод? Чану совершенно не хочется отвечать, ему придётся говорить о Чонине, его поступках и характере. Он считает это неправильно: вот так кого-то обсуждать за спиной. Но всё же отвечает осторожно: — Он оказался не в восторге, когда пришлось бросить свою привычную жизнь, университет и друзей. Я ему тогда сказал, что всё это продлится «некоторое время». И я думаю, он понял это по-своему. Заканчивается уже вторая неделя, и ещё эти новости из лапшичной. Я боюсь, что он сделает что-то безрассудное. Боюсь, что он захочет связаться со мной. Или выйти из квартиры. Он всегда был своевольным и безрассудным. И сейчас я не знаю, чего от него ожидать. — Это действительно может стать проблемой. В ответ на замечание Чан смотрит недовольно, словно ожидал заверений в обратном. Но Лино всегда говорит то, что думает. Это правильно, но как же бесит порой. — Ты оставил его без телефона, без компьютера, запретил выходить из квартиры, — перечисляет Лино, наблюдая, каким хмурым становится Чан, — оставил в довольно сложных для его возраста условиях. Я бы тоже переживал, если бы мог. Лино показательно улыбается слишком широко и ненатурально. Чан морщится и качает головой. Не следовало ему говорить Лино об эмоциях, зная, как тому не нравятся упоминания об этом. Лино отлично имитирует: и лёгкие улыбки, и хмурость, и заинтересованность, и любопытство, и много чего другого. Не зная его достаточно хорошо, можно ничего не заметить, как и не замечают посторонние. Наедине с Чаном подобная клоунада пропадает, в ней просто нет необходимости. Чана давно перестала пугать его отстранённая холодность и безразличность. Он даже находит в них что-то привлекательное. Тем более Чан любит честных людей, а честнее Лино он ещё никого не встречал. — Телефон можно вычислить, как и компьютер. Без гаджетов у него нет соблазна связаться со мной. Или мне с ним. Я знаю, что защита Чанбина на высоте, но я не хочу давать даже крошечный, самый ничтожный шанс найти Чонина. Лино задумывается о чём-то своём, рассматривая письменный набор на столе, а потом поднимает на Чана взгляд. Тот уже знает: его ждёт вопрос, который ему не понравится. Так всегда бывало. Лино, не чувствуя, как обычный человек, не стесняется задавать самые неприятные и болезненные вопросы. Чан почему-то всегда отвечает честно, как может. Думая, что этим помогает тому немного понять то, что ему недоступно. Тем более, если вопрос окажется совсем неудобным, у Бан Чана всегда есть, чем уйти от ответа. — Ты всегда заботился о Чонине, потому что испытываешь к нему чувства, — Лино словно размышляет, а Чан пытается уловить ход его мыслей. — Вспомнить тот случай, когда его похитили. — Чану совершенно не хочется об этом вспоминать, потому что то похищение и так слишком часто всплывает в его голове. И даже сейчас его передёргивает от страха и неприятных воспоминаний. Лино, безусловно, это подмечает. — И сейчас ты готов всё отдать за его защиту. Скажу даже больше: его безопасность приоритет для тебя. — Чан, кажется, начал понимать, к чему ведёт Лино. — Скажи, а что с остальными? — Ваша безопасность для меня самое важное, — спокойно отвечает Чан. — Что-то мне подсказывает, что безопасность Чонина и наша безопасность на разных уровнях. На лице Лино лёгкая улыбка, он не предъявляет, просто хочет знать. Тем более о своей безопасности ему точно не приходится волноваться. — О чём ты? — Чан хмурится. — Я переживаю за каждого из вас. — Но только Чонин является твоим слабым местом, — подмечает Лино. У Чана даже злиться не получается, потому что это правда. — Ради любого из вас пожертвую собой, — отвечает Чан. И это тоже правда. Лино кивает. — Чонину не понравились бы твои слова, — замечает он. — Ему не надо слышать подобное. Но он прекрасно знает, в каком мире я живу. И я не хочу портить ему жизнь ненужными мыслями. Его дело учиться, получить профессию и стать хорошим юристом. — А что для нас? Какое будущее ты хочешь для нас? Чан не выдерживает, встаёт со своего места, отходит к окну, рассматривая тёмный город. Между лопаток он чувствует пристальный взгляд Лино. Тот словно хочет, но не решается залезть внутрь его головы. — К этому всё шло, я думаю, — отвечает Чан, делясь давно преследовавшими его мыслями. — Мы не могли быть вместе всё время. Тем более я никогда никого не держал. — Я знаю. — Феликс рвётся на волю. Тянет за собой Хёнджина. Они уйдут первыми. Уже сейчас бы ушли, будь их воля. — Как думаешь, что их держит? — Долг? — спрашивает Чан, оборачиваясь. — Будь я хорошим лидером, гнал бы их куда подальше. Но я трус, — как-то обречённо признаётся Чан. — Я боюсь, что не справлюсь без них. — У тебя всё ещё есть я. Чан полностью разворачивается к нему, убирая руки в карманы брюк. Улыбается благодарно. — Я знаю. Но боюсь, тебя одного мало против Пак Чимина. — Я, Чанбин и Сынмин никуда не уйдём. — Может, и нет, а может, просто ещё нет тех вещей, ради которых вам захочется уйти. Лино хмурится, не понимая. — У тебя впереди есть одна вещь, которую ты должен сделать. И ты знаешь об этом. И почему-то тянешь. Но рано или поздно ты займёшься своим прошлым. И оно потянет тебя назад или толкнёт вперёд. В любом случае ты не останешься со мной. Чанбин…. Чанбин, да. Ему много не надо. Просто мощной техники, да побольше, — Чан усмехается. — Сынмин тоже крепко в моих руках сидит, пока я даю ему отличную лабораторию. — Чуть подумав, заканчивает: — Что-то мне подсказывает, что в конце пути я всё равно останусь один. — А Чонин? — Верю ли я в любовь длиною в жизнь? Да. Со своей стороны. Со стороны Нини? Честно, я бы такого не хотел. Лино кивает медленно, но вряд ли понимает, о чём идёт речь. — Хреново быть тобой, — подводит итог Лино. — Хреново чувствовать. — И не поспоришь, — весело отзывается Чан.