На часах 3:00

***

Чонгук некоторое время сидит в машине, припаркованной у клуба, не желая из неё выходить. Он уже долгое время кусает большой палец руки: подушечка того сморщилась, а там, где отгрызен заусенец, выступает капля крови. Ему категорически не хочется заходить в «Чёрный лебедь». Он думает о том, во что превратилась его жизнь. Горстка серого пепла на ладони. Дунь — и ничего не останется, кроме отравляющего чувства к Пак Чимину. Ради этого ли он боролся всю свою юность? Об этом ли мечтал? И вроде у него есть всё. И деньги, и власть, и даже личная жизнь. Его боятся и уважают. Но не любят, впрочем, он привык к этому. И даже почти не больно. «Чёрный лебедь» громадой возвышается над его машиной. Здание выделяется странной, несвойственной корейской культуре архитектурой, смотрится инородно. Подсвеченное вечером чёрными языками пламени, имитирующими крылья, — даже зловеще. Чон борется с желанием вдавить педаль газа в пол и уехать куда глаза глядят. Он может это сделать, знает, что может. Но он также знает, что приедет обратно, как только тоска по Чимину станет невыносимой. Он уже почти хочет уехать, снять себе в гостинице номер, чтобы отдохнуть от вечерних вибраций от музыки в клубе, как загорается телефон, небрежно брошенный на пассажирское сиденье. Звонящий Пак Чимин. Сцепив зубы, Чон тянется к аппарату. — Да? — Где ты? — голос Чимина усталый и совсем не злой, как ожидал услышать Чонгук. — Я только что приехал, — врёт Чон. — Что-то случилось? Я сейчас поднимусь. — Я жду тебя, — шепчет в трубку Чимин и сбрасывает звонок. Обеспокоенный, Чонгук сразу выходит из машины и быстро входит в здание. Он пересекает главный зал, не обращая внимания на приветственные поклоны, взбегает вверх по лестницам, врывается без стука в личные комнаты Чимина. Тот сидит за столом и на первый взгляд выглядит как обычно. Только на его красивом лице нет заносчивого выражения. Оно усталое, и в целом его вид немного потухший, словно кто-то убавил в нём красок. Одетый в чёрные штаны и водолазку, Чимин кажется более бледным, чем есть. И даже его волосы уложены не так тщательно, как обычно. При виде Чона его губы едва трогает улыбка. А Чонгуку страшно, он не знает, что и думать. — Чимин. — Он подходит к нему достаточно близко, чтобы увидеть тени под глазами и тонкие змейки голубых вен, укрытые тонкой кожей. — Ты плохо себя чувствуешь? — Почему ты спрашиваешь? — ещё одна вялая улыбка. — Я плохо выгляжу? — Нет. Чимин красив даже такой. Только почему-то раньше его красота была похожа на острое лезвие клинка: делала больно. Сейчас она походит на цветок, способный погибнуть от любого неосторожного прикосновения, от любого дуновения ветра. — Где ты был весь день? — Весь день? Сейчас только четыре часа дня, — отвечает Чон и начинает суетиться: заказывает сытный обед и вина, желая придать бледным щекам Чимина немного румянца. — У меня были дела. — Не хочешь съездить куда-нибудь? — внезапно спрашивает Чимин. — Куда? — удивлённо и растерянно спрашивает Чон. — Куда хочешь. Удиви меня. — Сейчас? Чимин пожимает плечами. — Меня же здесь ничего не держит, сам говорил. — Хм, что ж, — Чонгук сбит с толку, и ему нужно время, чтобы сориентироваться. Он достаёт ключи от машины и передаёт их Чимину. — Тогда ты можешь подождать меня в машине, а я пока улажу все дела. По будням в «Чёрном лебеде» очень мало людей. И красные комнаты почти не используются. Насколько Чон знает, на ближайшие два дня ни одна из них не забронирована. Но часто бывает, что их заказывают непосредственно по приходе в клуб. Чон даёт распоряжение никого туда не пускать, вызвать клининг. Ему не хочется, чтобы любители извращённых игрищ были там без присмотра его самого или Чимина. Обычно это плохо заканчивается, так как некоторые гости ни во что не ставят персонал клуба. Также он даёт некоторые распоряжения охране, предупредив, что ни его, ни Чимина не будет. Просит на входе усилить контроль. Поскольку в будние дни людей мало, всякая шваль пытается пройти внутрь, и их пропускают, чтобы забить зал. Конечно, небольшое количество людей и закрытые комнаты скажутся на выручке, но Чон думает, Чимин сможет это пережить. Также Чонгук просит двух ребят, которым особо доверяет, следить за всем, что происходит в клубе, и писать ему, если что-то пойдёт не так. Персонал, узнав, что Чимин уезжает, немного засуетился, зашушукался, настороженно наблюдая, как Чон отдаёт распоряжения. Когда он заканчивает и выходит на улицу, Чимин сидит в машине. Чон уже знает, куда повезёт его, но не уверен, что сам Чимин согласится. Он садится за руль, обратив внимание, что Чимин только надел тёплое пальто, больше с ним вещей никаких нет. На пассажирском сиденье он кажется совсем маленьким и хрупким. Чимин словно разом потерял все острые углы и шипы, став тем, кто сидит глубоко внутри него. И Чона это сильно пугает. Он не знает, как вести себя с таким Чимином. Боится протянуть руку и дотронуться до него. Словно его прикосновения могут обжечь, причинить боль. — Поедем на пристань, — то ли спрашивает, то ли сообщает Чонгук. Чимин кивает и отворачивается к окну, пряча нос в вороте пальто. Пристань, про которую говорит Чон, не что иное, как яхт-клуб Пусана. Ехать до него час, Чонгук уже позвонил туда и попросил подготовить их яхту к посещению. Чимин купил её ещё год назад, но он и сам Чон бывают там редко. Не больше пары раз за полгода. Чонгук включает радио, разбавляя в салоне тишину. Проверив пустоту дороги в зеркале заднего вида, он выруливает со стоянки.

***

Тогда

Это небольшое складское помещение перешло Чану вместе с портом. Здесь бетонный пол, стены, потолок. Две широкие квадратные опоры, держащие крышу. Под самым потолком тонкая полоса из стеклянных непрозрачных блоков. Тут пахнет мазутом, окисленным железом, пылью и застарелым человеческим потом. Посреди с потолка свисает цепь с крепкими большими звеньями, а на полу на коленях стоит человек с обнажённым торсом и завязанными глазами. Его руки подняты вверх и закреплены цепью. Гулкие шаги Чана и Лино раздаются в помещении. Человек на цепи оживляется, крутит головой, пытаясь понять, откуда исходят звуки. Стэй молчаливыми тенями стоят вдоль стен, не желая выходить на тусклый свет, что льётся из-под потолка. Лино присоединяется к ним. А Чан подходит ближе к пленнику, садится на шаткий плетёный пляжный стул, что кто-то заботливо поставил рядом. Из-за повязки на глазах Лино не удаётся вспомнить лицо человека перед ним. Это кто-то из стэй, что сливал важную информацию конкурентам. Крыса, которую им удалось поймать, пока она не наделала бед. Положение скизов ещё шаткое, но Бан Чан с огромной скоростью ведёт людей за собой к цели. И сметает предателей, как скоростной поезд, со своего пути. Безжалостно и навсегда. — Ты знаешь, кто я, — начинает говорить он. В помещении жуткое эхо, и прозвучавший тихо голос множится и нарастает, отскакивая от бетонных стен. Человек на цепи вздрагивает, крутит головой, начинает часто дышать и хныкать. Лино видит: у него разбита голова. Кровь уже запеклась у виска, засохла в волосах и на щеке. Его тело тоже изранено, как и руки, где их обхватывают толстые звенья цепи. — Бан Чан, — угадывает человек, задыхаясь. — Да, я тот, кому ты клялся в верности, — отвечает Чан. Человек на цепи не видит, но Чану уже вложили в вытянутую руку кусок металлической трубы. — Прости меня, Чан! — скулит человек. Его ладони смыкаются настолько, насколько позволяет цепь. Он трёт ими друг о друга, умоляя о прощении. — Прости! Я правда больше не буду. Я понял, что совершил ошибку! Лино хочется усмехнуться. — Конечно не будешь, — обещает Чан. Он берёт трубу в руку так, словно собирается отбить битой летящий в него бейсбольный мяч. Втягивает воздух через нос, а на выдохе со всей силы бьёт трубой поперёк груди пленника. Тот не кричит, только начинает задыхаться и булькать кровью, что заполняет рот. Чан не даёт себе перерыва, нанося удары снова и снова. Лино слышит напуганные, шокированные вздохи позади себя и как ломаются чужие кости от ударов. Чан успевает нанести пять ударов, прежде чем изо рта бедняги большим сгустком выходит тёмная тягучая кровь. Она капает с его подбородка на пол, сам он повисает на цепи, потеряв сознание. Лино смотрит на происходящее совершенно равнодушно. Ему не противно и не брезгливо. И ему не жаль этого человека. Он знает, Чан до самого конца не хотел этим заниматься, колебался, Лино мог и сам справиться. Но в их деле есть слово «надо», и, как лидер, Чан просто обязан наказать предателя сам. Он откидывает трубу в сторону и уже идёт к Лино, как в кармане его пальто начинает звонить телефон. — Да? — Ты где? Лино слышит голос Чонина. Они здесь уже закончили. Дальше обо всём позаботятся стэй, им здесь больше делать нечего. — Я уже еду домой, лисёнок. Голос у Чана спокойный, ласковый, словно не он только что насмерть забил человека трубой. Но Чонину необязательно знать о тёмных делах своего парня. — Хорошо, — отзывается трубка. — Я уже поставил в духовку лазанью. — Я куплю вина. Лино закатывает глаза. Он, наверное, никогда не поймёт такого. Он отвозит Чана в магазин, где тот, помимо вина, не шибко дорогого, но вкусного, покупает яркий букет цветов, чувствуя вину за свою скрытную жизнь. Лино думается, Чонин не такой наивный мальчик, как хочется Чану. Он знает: скизы банда, борющаяся за место в этом городе.

Сейчас

Из воспоминаний Лино выдёргивает звук открывающейся двери. И последняя мысль, что успевает проскользнуть, прежде чем он видит Чана: интересно, как отреагирует Джисон, если подарить ему букет цветов? Чан выглядит откровенно заёбанным. Лино знает, как он добрался до дома. Будучи его личным телохранителем, Лино получил отчёт от стэй обо всех передвижениях Чана. Бан Чан бросает на него острый напряжённый взгляд, словно теперь сомневается в собственной безопасности, находясь рядом со своим телохранителем. Лино не понимает, что чувствует по этому поводу. Чан садится напротив, вытянув ноги, он откидывается на спинку кресла и тяжело выдыхает воздух. Лино ощущает напряжение, исходящее от него. Там присутствуют нотки страха и неуверенности. — Поговорим? — спрашивает Чан, смотря в потолок. Лино видит острую косточку его кадыка и острый подбородок. — Да, давай. Чан всё же молчит, хотя сам предложил разговор. Лино не торопит его, давая возможность собраться с мыслями. — Рассказывай, — наконец подаёт голос Чан. Он суров и не терпит возражений. Лино прикусывает щёку изнутри: последнее, что ему хочется, — говорить о Хане. — Конкретно о чём? — Где и как вы познакомились. Как долго ты с ним общаешься. И вообще, что всё это значит. Впервые Лино хочется выпить алкоголя. Ему кажется, он бы смог изложить свои мысли более ясно, если бы в его организм попал хотя бы глоток виски. Во всяком случае, он видел, как Чану это помогает. Лино начинает говорить, медленно, взвешивая каждое слово, чтобы не сказать чего-то лишнего, чего Чану знать необязательно. И так, чтобы не подставить Джисона больше, чем уже. Он говорит о том вечере, когда в порту на них с Чоном кто-то напал, говорит о преследовавшем его полицейском, которым и оказался Джисон. О том, что тот, ведя расследование, ошивался у здания офисов и приходил в «Чёрный лебедь», где их вместе и спалил Хёнджин. О том, что возил его на пляж. Чан знает об этом месте. Лино умалчивает о своих чувствах, так как не в силах пока сам понять, что с ним происходит. — Меня привлекло то, что у него внутри, — признаётся Лино, заканчивая рассказ. — Я тянулся к этому. — Так тянулся, что решил спать с копом? — язвит Чан. Стоит отметить, что он немного успокоился, но всё равно ещё слишком напряжён. — Извини, но тебя это не касается. Я знаю, что поступил неправильно, изначально тебе ничего об этом не сказав. Но я, как твой телохранитель, во многие детали своей работы не посвящаю, раньше тебя это не волновало. — Он знает про коробку? — Нет. — Но он видел тебя в том переулке, где ты её спрятал? — Он не видел, как я её прячу. Коробка всё ещё там. Никто, кроме меня, не знает об этом. — Насколько всё серьёзно? — выдыхает Чан. Лино чувствует, он становится мягче, расслабленнее. Кажется, ответы Лино успокаивают его. — Я ещё не знаю. Как ты понимаешь: мне немного несвойственно такое поведение. Так что я не могу даже судить по своему прошлому опыту. — Ты говорил, что не трахаешься. Лино пожимает плечами. — Видимо, я просто не знал, что для этого мне нужен подходящий человек. — Блять, Лино, почему из всех именно коп? Почему? В противном случае я был бы очень рад за тебя. Но сейчас… Я даже не знаю, что чувствую. — Что сказал тебе Хёнджин? — Во-первых, сразу предупрежу, — угрожает Чан, — ты не будешь выяснять отношения с Хваном. Я тебе запрещаю, понятно? Лино смотрит на Чана, но ничего не отвечает. Не моргает даже. Ему, если честно, хотелось свернуть шею Хвану ещё там, дома у Чанбина. Сейчас, немного пережив первые эмоции, Лино по-прежнему хочет свернуть ему шею, только не так сильно. — Лино? — Я понял. Никаких претензий к Хвану. — Хорошо. Я надеюсь, что скизы для тебя на первом месте. Я доверяю тебе, пусть после этих новостей это делать стало несколько сложнее. — Я не понимаю, чего ты опасаешься? — спрашивает Лино. — Я не сделаю ничего, чтобы навредить вам. — Может случиться так, что тебе придётся выбирать: мы или он. Вот именно этой ситуации я опасаюсь. — Я тоже. Когда придётся выбирать тебе. Чонин или мы. Чану нечего сказать на это. Лино прав, как бы ему это не нравилось. — Если возникнет такая ситуация, — медленно говорит Чан, — я лучше убью себя, чтобы решить подобную проблему. Ты не такой. — Я не способен на такие чувства, как ты. Поэтому я найду выход. — Не самое лучшее время для амурных дел. Твой Джисон будет в большой опасности, если люди Пака или кто-то другой узнает о нём. Очень многие хотят набросить на тебя поводок. И Джисон отличный рычаг, чтобы воздействовать на тебя. — Подобного не случится. — Я очень надеюсь на это. Иначе мне придётся принять очень трудное решение. — Убить меня? — Лино спрашивает как бы в шутку, но Чан в ответ лишь смотрит тяжёлым взглядом исподлобья. — О. — Скажу так: если бы Феликс и Хёнджин не собирались покинуть нас. Если бы мы уже давно не готовились к тому, что скизы перестанут существовать, мне бы пришлось разобраться с тобой, как того требует наш кодекс. Ты прекрасно знаешь, как мы наказываем предателей. После того, как мы разберёмся с Паком, если ты всё ещё будешь с Джисоном, если захочешь быть с ним и дальше, то тут только два варианта: он уходит из полиции, ты уходишь из скизов. И никак иначе. — Я понимаю. Но ты хотел бы, чтобы я остался? — Конечно, блять. Терять тебя и Хвана слишком болезненно для всех нас. Останется дыра в нашей защите. Очень большая и серьёзная. Но я не буду приказывать тебе и призывать к верности. Потому что уже пообещал Хвану и Ликсу свободу. И я не могу поступать с вами по-разному. Тогда и их не имеет смысла отпускать. Или уходят те, кто хочет. Или же все остаются. — Ты сказал об этом Хёнджину? — Нет. Но мне надо сказать об этом Ликсу. Это он главный инициатор ухода, и ему придётся сдерживать Хвана в его дальнейших порывах вмешаться в твою жизнь. — Ты думаешь, он послушается? — Не знаю. В любом случае теперь ты в курсе и будешь начеку, как я понимаю? Лино кивает. Он удивлён, что до этого был таким беспечным. Просто приезжал в квартиру Джисона и уезжал, не пытаясь даже как-то изучить окружающее пространство. С другой стороны, у дома Джисона слишком много других домов, а способности Лино, к сожалению, всё же имеют свои ограничения. Но теперь, когда Хван выдал себя, ему будет легче его засечь, если тот проявит глупость и сунется шпионить за ними ещё раз. Лино будет проверять крыши. Он уже посчитал разговор законченным, как Чан спрашивает: — Он знает о тебе? Лино заметно напрягается. Чан затрагивает неприятную тему. А с упоминанием Джисона она становится ещё более неприятной. — Нет. А должен? — с вызовом и долей агрессии. Чан, привыкший к таким вспышкам, никак не реагирует. — Должен, — спокойно отвечает он. — Если это серьёзно с твоей стороны, ты должен сказать. Джисону лучше знать, с чем на самом деле он имеет дело. — Какой ты правильный, — Лино совершенно не хочется менять свой тон. Он ещё мог бы сказать, что Чан лезет не в своё дело, но у них состоялся довольно хороший, по мнению Лино, ожидавшего худшего, разговор. Не хотелось бы усугублять. — Будет хуже, если вы привяжетесь друг к другу, а потом правда выльется наружу. А правда всегда это делает. И в самые неподходящие моменты. Тебя эмоции не касаются, но подумай о Джисоне и каково будет ему. Лино издаёт низкий рык, словно кто-то в этой комнате собирается посягнуть на его Джисона. — Ты знаешь, что я прав, — припечатывает его Чан. — Если я скажу, он уйдёт, — отвечает Лино. — Кто захочет быть со мной таким? Даже я не в восторге от себя. — Ты так плохо о нём думаешь? Я всё ещё рядом с тобой. — Ты? У тебя нет выбора, я — твоя зона ответственности. — Ты любишь его? — в лоб спрашивает Чан, заставляя Лино шокированно замолчать. — А ты сам можешь ответить, что такое любовь? — уклоняется он от вопроса. — Я прекрасно знаю, что не каждый может ответить на этот вопрос. Так что ты хочешь от меня? — Так что же ты чувствуешь? — Чан, кажется, и не собирается сдаваться. Лино закатывает глаза в обычной своей манере. Чану хочется прибить того, кто Лино этому научил. — Я чувствую, что очень замёрз, — всё же отвечает Лино. — А в Джисоне есть источник тепла, способный меня согреть. Меня тянет к этому теплу, я хочу постоянно его ощущать. Так сойдёт? Чан кивает, загадочно улыбается. — А он? Он что-то говорил тебе? — Я не спрашивал. И знаешь, я тебе очень благодарен за адекватную реакцию на эту историю, но я не хочу делиться своим личным. Даже с тобой. — Я, наверное, старею, — улыбается Чан чуть печально. — И повторюсь: сейчас такое время, что тебе подобное сходит с рук. Ещё год назад ты бы так легко не отделался. Вероятно, и я тоже, но что об этом думать. Лино молчит какое-то время. Он прекрасно знает, о чём Чан говорит. Узнав о связи с полицией, его бы просто убили. Вероятно, Чан поручил бы это Хвану. Может быть, сделал бы это сам. Если бы у них это не получилось, а такая вероятность очень велика, Лино же всегда начеку, то ему пришлось бы отбиваться. И было бы всё равно, свои это или чужие. Инстинкты взяли бы своё. — Тебе будет тридцать через три года, — подмечает Лино. — Ты не стареешь. Ты становишься мудрее. Чан усмехается. — Что ж, я считаю, что эта тема исчерпана. Мне важно, что ты на моей стороне. Лино кивает, соглашаясь. Ему тоже важно, что его сторона принимает Джисона, хотя Лино не собирается расслабляться. Или, например, знакомить Чана с ним. Это явно лишнее. Остаётся ещё много внешних врагов, и Лино рад, что хотя бы о скизах больше не надо волноваться. Так. Стоп. Чан уже поднимается с кресла, чтобы пойти в душ, как Лино спрашивает: — Ты же поручил Чанбину всё узнать о нём, да? Чан открыто смотрит в ответ. Да, он это сделал. — Я доверяю тебе, Лино, — отвечает он. — Но не в этом вопросе. Конечно я попросил. Но не переживай, я не буду использовать эту информацию во вред тебе или ему. Я просто проверю, правду ли ты мне сказал. Ты должен понимать, что я просто обязан сделать именно так. Не принимай на личный счёт. — Я бы не соврал тебе. — Ты меняешься, — подмечает Чан. — Кто бы мог раньше подумать, что у тебя будут отношения. Точно не ты и не я. — Пока рано называть это отношениями, — защищается Лино. — У тебя появился человек, за которого ты переживаешь. И не скрывай, что это не так. И ты с ним занимаешься весьма интимными вещами. Так или иначе, это уже отношения. — У меня голова уже болит от твоих умных речей, — ноет Лино. — Поэтому я пошёл в душ, этот день слишком богат на события. — Ты завтра поедешь в офис? — Лино тут же переключается в режим телохранителя. — Как я и говорил, тебе лучше воздержаться от этого. — Нет, — Чан качает головой. Он уже поднялся и смотрит на Лино сверху вниз. — Но в конце недели я встречаюсь с Чоном в кафе на первом этаже. Я попрошу тебя приехать пораньше и просканировать здание, насколько это вообще будет возможно. Я напишу Чанбину, пусть он пришлёт план здания. Мы посмотрим, где им удобнее будет разлить эту жидкость для максимального урона. Ты больше сосредоточишься на этих местах. Однако я всё ещё не думаю, что он захочет взорвать именно это здание. Слишком оно мелкое. Лино кивает, понимая, что от него требуют.

***

Чан, оставшись наедине с собой в ванной комнате, наконец-то позволяет усталости появиться на лице, а также растерянности с долей страха. Он, как лидер, должен быть готов к разного рода изменениям, должен уметь принимать быстрые решения, не боясь последствий, быть уверенным в себе. Всё это было в Чане раньше. Но сейчас ему кажется, он не справляется. Он сам перегорел к своему делу. Наверное, прав: стареет. Иначе как объяснить, что он пусть и нелегко, но отпустил Феликса и Хёнджина, а сейчас спокойно принимает практически предательство Лино? Вставая под горячие упругие струи воды, сильно бьющие по голове и плечам, Чан упирается обеими руками в кафельную стену, наклоняя голову. Он устал нести на себе это бремя. Он больше не видит, ради чего продолжает это делать. Движется словно по инерции, разогнавшись в самом начале своего пути. На плечи давит ответственность за все дела, за людей, которые стоят за ними. За стэй, за скизов, за тех, кого они охраняют. У Чана есть всё, о чём он мечтал когда-то. Власть, деньги, влияние, любовь. И оказывается, что, кроме последнего, для него ничего больше не играет особой роли. Разве что деньги. И то он всегда старался не для себя — для Чонина, желая обеспечить ему самую лучшую жизнь. Воспоминания о Чонине колют под рёбрами, скребут по лёгким. Волнение за него никуда не делось, хотя, кажется, у того всё хорошо. Браслет вибрирует от его прикосновений каждый вечер, желая спокойного сна, и каждое утро, приветствуя после пробуждения. Нини отлично знает его распорядок дня. Из-за браслета Чана не покидает ощущение его постоянного присутствия, и только это спасает его в этой вынужденной разлуке. Чан всем сердцем желает поскорее покончить с Пак Чимином, оставить его позади и начать жить жизнью, о которой они мечтали. Чан думает, что обязательно отвезёт Чонина куда-нибудь. В Японию, например. Или куда он захочет. Скоро он заберёт документы по счёту с деньгами у Чона, и станет намного, очень намного богаче. Вылив на ладони немного геля для душа, Чан быстро растирает его по телу, потом споласкивает лейкой душа. Усталость никуда не делась, да её и не смыть водой. Обтеревшись, надевает махровое полотенце, согретое на полотенцесушителе, так как в этой большой квартире бывает прохладно. Лино уже нет. Чан оглядывает помещение. Квартира слишком безлика. Словно тут и не живёт никто. Лино такой же, если подумать. Живёт без своей настоящей сущности. Он словно занимает чужое тело, в ожидании, когда вернётся его настоящий хозяин. Чан иногда хотел всё же найти прошлую жизнь Лино, насильно заставить его встретиться с прошлым, думая, что таким образом поможет ему. Но вовремя осознал, что это неправильно. Повзрослел и стал уважать чужие желания. И даже немного эгоизма заимел: такой Лино, без прошлого, останется рядом с ним. Теперь же стоит переживать о том, как решение Чана повлияет на остальных. Как эту информацию воспримут те же стэй, когда до этого другие и за более мелкие проступки жестоко наказывались. Чан не знает. И не хочет думать об этом сейчас. Наливая себе немного вина, он вместе с ноутбуком садится на постель, желая немного поработать. Он пальцами касается своего браслета, посылая сообщение Чонину. «Как ты, малыш?» Браслет тут же отзывается ответной вибрацией: «Нормально». Скоро всё закончится, думает Чан. Скоро он разберётся со всеми проблемами.

***

Чон просыпается словно от толчка. И он знает, что один в постели. Прикрыв глаза, он ощущает, как яхта плавно покачивается на волнах, кричит ранняя чайка, а в окно видно, как загорается новый день. На противоположном от пирса берегу стоят высокие небоскрёбы, выделяющиеся яркими огнями на фоне ещё тёмного неба. Несмотря на то, что они на воде, ветра тут нет, и даже не холодно. Прежде чем выйти, Чонгук надевает штаны и тёплый свитер, приготовив кофе, разливает его по белым эмалированным кружкам. Чимин сидит, укутавшись в их куртки, на задней части яхты, любуясь теми самыми небоскрёбами. Красиво на самом деле. Их огни отражаются в воде, за ними розовая полоса восходящего солнца. Рыбаки и ранние яхтсмены уже отправляются в путь, Чон видит несколько яхт, тронувшихся с места. Они тоже могут выйти в море, оно сегодня спокойное, безопасное. И пусть никто из них не умеет управлять яхтой, не проблема найти умеющего это делать человека. Чимин слышит его приближающиеся шаги: Чон специально создаёт шум, чтобы не напугать. Протягивает кружку с дымящимся напитком, рассматривая лицо Пака в предрассветных тонах. Чимин сонный, с чуть припухшими глазами, с сытым блеском в карих глазах. Чонгук не собирался вчера его трахать, всё-таки он вроде как повёз Чимина отдыхать. Но тот решил по-другому, а у Чона не хватило характера отказать ему. Стоит только Паку призывно посмотреть на него, как все мысли стекают в штаны. Он уматывал его всю ночь, начав сначала с вполне себе невинных ласк, желая расслабить Чима, доставить ему такое удовольствие, чтобы он забыл обо всех своих проблемах. Чонгуку хотелось забыться и самому. А потом Чимин вывернулся, развёл ноги в стороны и сказал: «Просто возьми меня, Чонгук». И Чонгук брал его. Снова и снова. Входил в него сильно и до упора, чуть ли не складывая Чимина пополам, заставляя задыхаться, царапать простыни короткими ногтями, стонать, извиваться под собой. Сил хватило на три захода с небольшими перерывами. И в конце этого секс-марафона Чон чувствовал себя выжатым как лимон. Чимин же, кажется, всё ещё не избавился от тревожащих его мыслей, но зато на его губах появилась лёгкая улыбка, а в глазах — так давно там не появляющаяся нежность. Он даже внезапно убрал со лба Чона налипшую прядь и поцеловал в кончик носа. Было в этом что-то такое печальное, что невольно сжалось сердце. Поэтому Чон позволил себе прижать Чимина к себе, укрыв в кольце собственных рук. Обычно Чимин не любит такие обнимашки. Они не засыпают в одной постели и не обнимаются. Но Чимин этой ночью позволил это сделать. Позже они приняли вместе душ и легли спать после того, как Чонгук постелил новые простыни. И вот Чимин, не любитель рано вставать, встречает рассвет, укутавшись в куртки, смотрящийся непривычно просто. С него словно спал весь лоск, напыщенность, надменность. И осталось то уязвимое и очень милое, что он прячет внутри себя. Чимин благодарно улыбается, принимая напиток. — Почему встал так рано? Чонгук не садится рядом, стоит, желая наблюдать за таким Чимином. Тот пожимает плечами. — Не спалось. Смотри, как красиво, — он кивком указывает на противоположный берег. — Мне кажется, так здорово жить там. В окне всегда отличный вид на яхты и море. — Хочешь, я узнаю стоимость? Чимин тихо и мягко смеётся. — Нет. Я не собираюсь там ничего покупать. Просто размышляю. Мне нравится представлять, как живут обычные люди, знаешь? Чонгук впервые об этом слышит, но кивает. А потом безо всякого перехода Чимин спрашивает: — За что ты меня любишь? Его голос звучит обыденно, он делает глоток кофе, словно даже и не ждёт ответа. Кончик его носа порозовел от утренней прохлады, а длинные ресницы бросают тени на бледные щёки. Чонгук тут же напрягается, ожидая подвоха и издевательств. Ему не нравится говорить о своих чувствах. Однажды он признался, ему казалось, этого достаточно, ведь он ежедневно подтверждает свои слова поступками. Чимин и так знает, что его любят. Слепо и отчаянно, не надеясь на взаимность и вопреки его сложному и стервозному характеру. Чимин бросает на Чона пытливый короткий взгляд. Всё-таки ждёт ответа. Прежде чем заговорить, Чон долго смотрит на фонарики, что висят по корпусу яхты. — Разве любят за что-то, — отвечает он. Природу своих чувств ему и самому сложно понять. Просто когда он впервые пришёл в «Чёрный лебедь» и увидел Чимина, он был так поражён его красотой, что она не отпускает его до сих пор. Но подобный ответ кажется слишком поверхностным и неправильным. Любовь только за внешность унизительна, а Чон не мастер говорить красиво и правильно. Чимин кивает, улыбаясь. Он поворачивается к Чонгуку и говорит: — Мы должны закончить. — Что?