Cambiano

С тех пор, как появился Стейси, Антонио почти перешел на ночной режим жизни и даже в дежурства Бассанио часто оставался внизу. Сегодня он вышел из дома непривычно рано и наслаждался солнцем и теплым воздухом, взял на ходу мороженое и усмехнулся. Когда-то в Милане его больше всего удивило многослойное мороженое и первые увиденные негры. Мороженое было трехцветное, мята-пломбир-малина, как итальянское знамя, с тех пор Антонио не ел вкуснее. Дело не в том, какие чувства вызывал у него Стейси. Останутся они прежними друзьями или станут теперь просто приятелями, заново сошедшимися на любви к року и клубам? Это Антонио и надеялся сегодня понять. *** В запертой двери торчала бумажка с адресом. Это оказался бар-пиццерия поблизости, Антонио еще издалека заметил черные волосы Стейси, перехваченные банданой. Второй человек был лысоват, с короткими щетинистыми усами. — Пол, это Антонио, мой старый друг. Антонио, это Пол Гилл, мой агент. Я еще не ел сегодня, вот и пошел сюда. Хорошая пицца, попробуй — Стейси быстро выговорил это между двумя кусками пиццы. Пахло и правда вкусно, кажется, хозяева кое-что понимали в настоящей кухне. — Стейси, ты никогда не говорил, что у тебя есть друзья... то есть старые друзья. — Пол считает, было бы неплохо дать концерт. Антонио, ты как, отдашься мне на растерзание? Пол демонстративно подавился кофе, а Антонио порадовался, что ничего не пил и не ел в этот момент. — У меня есть клуб. «Kings», — пояснил он. — Да, я про него слышал, — Пол посмотрел с бОльшим любопытством. — Стейси, я правильно понял, ты хочешь дать концерт в «Kings»? — Именно. И не говори мне, что есть клубы лучше. В ближайшее время я собираюсь осесть там. Антонио, ты же согласен? — Конечно, — Антонио несколько обиделся за клуб, хотя понимал, что в этом есть правда. — Думаю, Порция и Бассанио тоже согласятся. Это мои совладельцы, — пояснил он для Пола. — Антонио, я тебя люблю, — Стейси улыбнулся от уха до уха, а Антонио все-таки закашлялся. — О Господи, Стейси, — закатил глаза Пол. — Ладно. Может быть, хотя бы старые друзья заставят тебя выйти на сцену вовремя. — Не волнуйся. Я сейчас вернусь. — Вы действительно давно знакомы? — с интересом посмотрел Пол, как только Стейси отошел. — Да. Мы вместе выросли. — Удивительно. Как-то не думаешь, что у таких людей, как Стейси Джекс, тоже было детство. И каким он был? — Он пел в церковном хоре, — улыбнулся Антонио. — Не могу поверить. Стейси вернулся, откинулся на спинку стула и закурил. Антонио постарался скорее отвести взгляд от губ, обхвативших сигарету, а Стейси еще и вытянул их, выдыхая дымок. — Ладно. Пол, ты доволен? Концерт будет. Можешь стряпать афиши и звать журналистов. — После того, что ты устроил в прошлый раз, они толпой сбегутся в расчете на новый скандал. Насчет разогрева я договорюсь. — Не надо, — ухмыльнулся Стейси. — Энн хочет выйти в начале. — Вы знаете Энн? — осторожно переспросил Пол. — Он знает, — Стейси не дал Антонио и рта раскрыть. — Хорошо. С Рэйчел или одна? — Дуэтом. — Отлично, зрители их любят. Стейси, цени мое ангельское терпение, это последний раз, когда я тебе верю на слово. — Просто ты ставишь на меня, как на темную лошадку на скачках, верно? — Стейси затянулся до окурка, выдохнул и облизнулся. — И постоянно об этом жалею. Виски, девочки, скандалы — пусть, рок без этого не бывает, но тебя я просто не понимаю. Вы бы знали, какие я ему находил площадки и студии, — Пол теперь обращался к Антонио. — Это как иметь золотую жилу, которую вечно то засыпает, то заливает, то она уходит под землю! — Пол, Антонио не интересно, что ты хотел стать геологом. Да, Антонио, ты знаешь Бадди Валастро? Пол даст тебе телефон его пастичерии, позвони и закажи сто эклеров в форме хуя. Скажешь, что к моему концерту, он поймет. — О Мадонна. Черт тебя побери, Стейси, это заразно. Антонио, приятно было познакомиться, я на вас надеюсь. Как только Пол исчез, Стейси растекся по стулу и закрыл глаза. Лицо казалось умиротворенным и удивительно чистым, несмотря на круги под глазами, запавшие щеки и намеченную на лбу морщинку. Солнце светило прямо на них, Стейси расстегнул клетчатую рубашку и нежился. — Тут вкусное мороженое. Возьми, а? — неожиданно попросил Стейси, не открывая глаз. Антонио недоверчиво ковырнул ложечкой, когда им принесли вазочки с трехслойным мороженым. Вкус был другой, но Антонио наконец ощутил то блаженство ничегонеделания, которое так давно не приходило. Стейси посмотрел на него и улыбнулся, но даже сейчас Антонио читал в его глазах «Ну что?», хотя теперь оно было не вызовом, а вопросом. — Хочешь знать обо мне все худшее — спроси Пола. Или Сару. Или еще кого-нибудь из моих бывших. — Не хочу. — Зря. — Не думаю. Я и так тебя знаю. И тебя, и Энн. Стейси сощурился, улыбнулся и снова растекся по стулу, теперь действительно расслабленно. — Я сам о себе все знаю и ничего не собираюсь скрывать. Антонио, а ты почему перестал петь? У тебя же был голос почти как у меня. Антонио невольно улыбнулся: самоуверенность Марио с годами выросла пропорционально. — Сам не знаю почему. В Америке от меня потребовался не голос. — Хорошо еще что-то уметь, — Стейси виртуозно облизал ложечку. — А жаль. Я бы спел с тобой. Антонио поднял взгляд от его губ со следами мороженого к глазам и впервые всерьез пожалел, что давно не пел. — Я все забыл, кроме гимнов, — горло слегка свело от холодного, Антонио кашлянул. — Да и их тоже. — Я подскажу, — Стейси чуть-чуть улыбнулся. — Неужели ты помнишь? — Энн помнит. Я скучал по тебе. Мороженое холодило живот, солнце припекало голову. Скучал? Антонио воочию увидел вдруг пустую комнату и тетрадь с неровным мальчишеским почерком, расплывшимся в глазах. Он ночами напролет тогда гадал, что там должно быть дописано; месяцами учился жить заново, скучал так, что дышать было трудно. Антонио знал, что если хоть слово об этом скажет, то остановиться уже не сможет и вывалит на Стейси все, что думал и чувствовал тогда, а потом все, что чувствует сейчас. — Хорошо, что ты помирился с Энн — нашелся он наконец. — Энн хорошая девочка, — Стейси усмехнулся, сел ровнее, вытянул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Антонио смотрел, с каким ленивым изяществом двигались его длинные пальцы; что-то важное изменилось и, кажется, не в лучшую сторону. — Если бы Энн была сама по себе, ты понимаешь, о чем я, и если бы я был способен на братскую любовь, это было бы именно так. Она мне здорово помогла и помогает, а я стараюсь для нее, как могу. У нее есть ее собственные вещи, друзья, занятия и песни, и мы не мешаем друг другу развлекаться. Каждый дрочит как он хочет, — Стейси засмеялся, довольный его смущением. — Антонио, спасибо тебе. — За что?! — Если бы не ты, я бы тогда все-таки дошел до дурдома. Или чего похуже. Спасибо тебе от Энн и за Энн. Стейси протянул руку, и Антонио с великим облегчением ее пожал — пока Стейси не задержал ладонь в своей и не погладил большим пальцем. Антонио вздрогнул, а Стейси лукаво ухмыльнулся. — Мороженого с меня хватит, а выпить здесь нельзя. Пойдем в бар. — Может, в клуб? — Ты давно был где-то, кроме своего же клуба? — В «Bourbon», — улыбнулся Антонио. — Я так и понял. Тебе пора сменить обстановку. *** Антонио действительно давно не отдыхал без оглядки на стойку, на дверь в подвал, на весь зал. Громкая музыка не раздражала — из-за нее приходилось наклоняться друг к другу при разговоре, и глаза Стейси были совсем рядом. Пьяным Антонио себя не чувствовал, разве что под хмельком. — А кто такой Майкл? — вспомнил он наконец и поразился, как мгновенно собрался и ощетинился Стейси. — О-о, — Стейси рассмеялся так, что у Антонио по спине пробежали мурашки. — Помнишь Хайда? Я был дурак, что думал про Энн. Майкл, вот мой Хайд. Ненавижу, — последнее он протянул низко и злобно. — Его привычки, его костюмы, его книги и его шлюх. Все, чем он трахает мне мозг. Я бы убил его, если бы мог, и он меня тоже. Только мы не можем, — он засмеялся, и Антонио впервые заподозрил, что он пьян. — Оба не можем. Из-за Энн тоже. Много лет уже не можем отделаться друг от друга, он появился почти сразу после... неважно. Давно. *** Антонио сделал вид, что разглядывает огромный торт в виде осьминога, и пропустил к кассе женщину с двумя ребятишками. Проще, конечно, было заказать эклеры по телефону, но ему было интересно, и пастичерия Бадди Валастро его не разочаровала. На стенах висели цветные фото тортов в виде красного Феррари, Статуи Свободы и чего еще только не, а в стеклянных витринах лежали обычные, но очень вкусные на вид пирожные, Антонио собирался прихватить немного и угостить Бассанио и Порцию. — Маэстро Бартоло Валастро? — они с хозяином обменялись улыбками, признав друг в друге соотечественников. Антонио оглянулся и убедился, что у витрин нет детей и женщин. — Я хочу у вас сделать заказ на сотню эклеров с доставкой. Клуб «Kings», улица... — Нет проблем. Шоколадные или сливочные? — А что, бывают шоколадные эклеры?! — изумился Антонио. — Это Америка, сынок, здесь каких только извращений не бывает! — Э-э, наверное, сливочные, — Антонио сглотнул и решился. — Один момент. Эклеры должны быть в форме, э-э, члена. Стейси Джекс рекомендовал вашу пастичерию. — Нет проблем! — хозяин воздел руки. — Но если это для Стейси, оплата вперед. Будете платить чеком или наличными? Эх, Марио... Антонио уронил кошелек и почувствовал себя, как голый посреди площади. — Простите? — Кто сейчас помнит малыша Марио? А скажи «Стейси Джекс», и все сразу поймут. Чума, как есть чума. Эй, Бадди, ты там что, ждешь, что крем прокиснет, что все еще не несешь заказ?! — Иду, па! — мальчишка лет десяти выкатился под ноги и ловко поймал картонную коробку. Антонио тем временем опомнился: в Нью-Йорке он убедился, что местная итальянская диаспора — та же деревня, все знали все и про всех. Конечно, Стейси даже в Нью-Йорке не мог остаться незаметным, хотя Антонио не слышал от него ни слова о «своих». — Мой сын, — с гордостью похвалился хозяин. — Будущий второй великий кондитер из династии Валастро, вот увидите! — Рад познакомиться, мистер Бартоло-младший, — Антонио рассмеялся. *** Антонио стоял перед собственным клубом и рассматривал плакат на стене. Стейси на плакате запрокидывал голову в концертном пылу, и Антонио залип сперва на приоткрытых губах, потом на кадыке, потом — там, где на бедре задралась майка и виднелся кусочек татуировки: верх черепа и что-то вроде цветка. Антонио теперь было смертельно любопытно, что там в целом. Если попросить, Стейси не замедлит показать, и возможно, это окажется тот самый случай, когда любопытство сгубило кошку. Антонио решил, что после концерта возьмет тот плакат, который приклеен внутри клуба, и оставит себе на память. Повесит в спальне, например. Пора было не глазеть, а работать, люди входили в клуб один за другим. — У тебя с вышибалами все ок? — спросил на днях Пол. Перед концертом они как-то незаметно перешли на ты. — Ну да. Справляются. — Послушай дружеский совет, поставь еще к гримерке. После разогрева с Энн — надо. — А после концерта? — Антонио заинтересовался. — А Стейси сам разберется. Но лучше пусть будут. Антонио успешно справился с объяснениями для Порции и Бассанио насчет Энн. Порция только постучала пальцем по виску: — Пусть поет в каком хочет виде, только поет. — Конечно, — Антонио после всех намеков Пола не был в этом так уверен, но не показывал вида. По дороге от двери до гримерки он задержался возле стойки — Том под его взглядом отлип от Сары и вернулся к жаждущим выпить. Вокруг царило приподнятое ожидание, Антонио улавливал обрывки разговоров. — А на разогреве кто? — Стейси и на разогреве. То есть Энн. — Вау! Черт, если бы я знала, я бы надела белую футболку для автографа! — Попроси расписаться на груди, сделаешь тату. — Антонио! — взволнованная, улыбающаяся Энн обняла его, как только он вошел в гримерку, где уже набилось прилично народу. — Привет, милая, — Антонио поймал и поцеловал ее руку. — А это Рэйчел, познакомься. Антонио ожидал... Точнее, он ничего не ожидал, когда речь шла о Рэйчел, но все же не был готов увидеть здорового, крепкого мужика с вечерней щетиной, в косухе и с бутылкой пива. — Антонио, — он спохватился и подал руку. Мужик пожал в ответ крепко и ухмыльнулся. — Приятно познакомиться. — Время, девочки, время, одеваемся! — Пол хлопнул в ладоши, Антонио воспользовался моментом и ушел проверять аппаратуру. — А кто он вообще? Ну... Рэйчел? — тихо спросил Антонио, когда Пол появился в зале. — Дрю. А с Энн поет как Рэйчел. У них давний дуэт, зрителям нравится. — Понятно, — ответ заглушили визг и вопли, а Антонио в очередной раз впал в легкий шок. На Энн и... Рэйчел были одинаковые короткие голубые платья в горошек и, о Мадонна, соломенные шляпки. Энн села на табурет, закинула нога на ногу — Антонио впервые видел ее на таких каблуках, но у Рэйчел были еще выше, — обняла гитару и улыбнулась. — Привет. Я Энн. Рада вас всех видеть — Я Рэйчел, привет, чуваки! — голос Рэйчел вдруг стал на октаву выше, чем был только что в гримерке. Антонио не вслушивался в слова первой песни, пока жадно смотрел и сравнивал. Рэйчел-Дрю все равно выглядел комично и получал от этого удовольствие, но Энн была счастлива. Черные локоны рассыпались из-под шляпки, а когда она их отбрасывала, обрисовывалась гордая шея. И голос — Антонио узнал тот самый «ангельский» тембр, видел, как легко она дышит и как свободно ей даются любые переходы, наверное, она и без микрофона могла бы покрыть голосом весь зал. Рэйчел вторила ниже, и Антонио наконец отметил, как хорошо их голоса сливаются, временами почти в унисон, как они смотрят друг на друга и улыбаются друг другу во время песни, как расходятся с микрофонами и оглядываютcя. Не плачь, я люблю тебя, детка, не плачь, — они как будто просили друг друга, а потом разворачивались и заканчивали, глядя в зал. Рядом кто-то громко шмыгнул: Антонио покосился и увидел ту самую девушку, которая хотела автограф. В предыдущие вечера Стейси пел совсем другие песни. Антонио не знал этих и не знал такую Энн. И ему совершенно не нравились те улыбки, которые Энн и Рэйчел посылали друг другу, но Энн никогда еще не была такой красивой: что грустная во время грустных песен, что озорная, когда пела, что ее любовь — это жесткий рок. Даже Порция вместе со всей толпой улыбалась, подпевала и покачивалась; Бассанио таращился с открытым ртом, Порция заметила, нахмурилась и толкнула его в бок. — Энн, выходи за меня! — заорал после песни здоровенный негр. — Прости, сердце Энн уже занято, — немедленно ответила Рэйчел в микрофон. — Кто этот чувак, покажи, я выбью ему зубы! — Лучше подходи ко мне после концерта, котик, — промурлыкала Рэйчел под хохот зала. Теперь слова песен казались Антонио злой насмешкой. Не сиди, парень, твое счастье рядом, верни ей взгляд, — или у него разыгралась паранойя, или Рэйчел видела его в толпе и именно к нему обращалась с ухмылкой. Энн стояла бледная и прямая, как Статуя Свободы, и в ее улыбке Антонио чудился тот же вызов, что светился в глазах Стейси. На лирических мелодиях сердце Антонио сжималось от нежности и жалости так, что дальше было уже невозможно, дальше оставалось взорваться черной дырой и потеряться в ней. Но когда Энн звонко на весь зал повторяла — зову тебя, хочу тебя, — когда она повторила знаменитый жест Мэрилин Монро под аплодисменты зала, Антонио вдруг подумал, что где-то под краем этого платья, всего на пару ладоней выше, та самая татуировка, и протолкался к стойке за виски со льдом. Когда Энн сидела, платье сдвигалось еще выше по бедру. Антонио уже откровенно пялился на эти бесконечные ноги, благо все смотрели только на сцену. — Еще две песни, ребята, — Энн сняла шляпку и перевела дыхание. — Что нам спеть? Нет, только две, разве вы не хотите, чтобы Стейси вышел скорее? — и лукаво улыбнулась. — Girl of the Moon? Я плохо ее помню, Рэйчел? — Окей, дарлинг, — Рэйчел звонко чмокнула Энн в щеку. — Все для тебя. Если бы это пела не Рэйчел, Антонио решил бы, что это песня для него и про него: про девушку, которая неожиданно исчезала и появлялась, но жила в глубине его души. Если сердце Энн действительно уже занято... Рэйчел, то есть Дрю? Неведомый Майкл, если Антонио неправильно понял Стейси? Кто-то еще?! Вместо двух песен они спели три, и на последней зал снова украсился зажигалками. — Какой был бы винил, — растроганно бормотал рядом Пол. — С Энн отлично можно было бы работать, если бы в полночь эта Золушка не превращалась в тыкву. *** Пол был прав насчет вышибал. Антонио самому захотелось встать на входе в гримерку и начистить пару особенно напрашивающихся рыл или любых других. Пока он мотался в подвал за ящиком с бутылками, пока отдавал ключи тем, кто торопился потрахаться в перерыв, — Рэйчел уже успела переодеться обратно в джинсы и майку, выставляя бицепсы на обозрение. Энн, все в том же платьишке, сидела у нее — или у него, — на коленях и обнимала огромные букеты. Антонио только сейчас сообразил, что ни несчастной розочки, ни дохлой хризантемы не догадался припасти и жестоко об этом пожалел. — Антонио, как здорово, — она вскочила, цветы рассыпались. — У нас давно не было такого хорошего концерта! Как тебе? — Прекрасно, — искренне ответил Антонио и осторожно обнял ее. — Еще все впереди, — Дрю пил пиво и с интересом таращился на них. — Да. Пора? — Энн глубоко вздохнула и улыбнулась Антонио. — Ты придешь завтра? Пожалуйста? — Да, милая, конечно. — Все на выход, давайте, ребятки, не мешайте, — Пол подтолкнул всех к дверям. — Антонио, — окликнула Энн. — Закрой дверь, пожалуйста. С _этой_ стороны. — Энн? — Ну тебе же интересно увидеть, как мы... меняемся? Да? — Да, — Антонио подпер собой дверь. Энн устроилась в уголке дивана, подобрала ноги и закрыла глаза. Несколько долгих то ли секунд, то ли минут, она глубоко вздохнула, подняла голову, — и губы растянулись в улыбке Стейси. — Привет. Стейси поднялся и стянул с себя платье. Антонио поперхнулся, потому что под платьем оказались мало того что чулки — а он думал, ему померещилось, — так еще и белье, и он наконец понял, почему фигура Энн изменилась. Лиф Стейси тоже снял, натянул джинсы и снова сел на диван. — Закурить есть? Антонио нашел на столе сигареты. Стейси курил с закрытыми глазами, Антонио смотрел, как поднималась и опускалась его грудь, разглядывал шрам на ребрах, дорожку волос над поясом джинсов и еле успел вовремя отвести взгляд. — Всегда так долго? — спросил он первое, что пришло в голову. — Нет. Когда Энн волнуется, ей трудно быстро уйти. Пол должен был оставить виски, — Стейси пошарил в чемодане, нашел бутылку и хлебнул. — Зови всех, carissimo. *** Стейси в свете софитов казался черной тенью — высокий, тощий в черной майке, огромные глаза в черной подводке. Если бы Антонио не видел своими глазами, он и сам не сразу бы поверил, что только что вместо него была Энн. — Верни еще Энн! — заорали из-зала. — Энн устала. Хорошим девочкам пора спать, — усмехнулся Стейси. — А теперь зажжем, чуваки! Возможно, Антонио не заметил бы, если бы мимо него из-под носа пронесли весь подвал и бар впридачу. Возможно, этого никто бы не заметил. Он смотрел, как пальцы в тяжелых перстнях сжимают микрофон, как Стейси встряхивает головой и запрокидывает ее; слушал, и вибрация отдавалась по всему телу. — Привет, — Стейси поднял ладонь после первой песни, сел на стул с гитарой, негромко перебрал лады. Когда он заговорил снова, в напряженной тишине его было слышно и без микрофона до самых уголков зала. — Мы с вами давно здесь не виделись. Спасибо моим старым друзьям, хозяевам «Kings». Круто, что вы все пришли. Оторвитесь сегодня — все, кто любит меня и рок! Способность осмысливать временно отключилась. Антонио просто смотрел, зацепил взглядом ту самую татуировку, когда сбилась майка, и слушал каждое слово. Как будто Стейси рассказывал ему все о себе и своей жизни, о Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, о клубах и улицах, об отчаянии и одиночестве, о неистовой любви к жизни и музыке — о хард-роке до, после и вместо всего. Стейси «держал» толпу, как заклинатель. Когда Антонио безотчетно оглянулся, вокруг были такие же вдохновенно поднятые лица, блестящие глаза и открытые в немом звуке рты. Я же люблю его, вдруг подумалось ему так четко, словно у него появился собственный второй голос в голове. Любил раньше. И теперь снова... Воспоминание о давнем неслучившемся поцелуе, до которого оставался только миг, проплыло тенью. Антонио залип на движение губ Стейси — Мадонна, если б он только раз мог их поцеловать, он бы потом согласился умереть. Рядом оказался Бассанио, Антонио наклонился к его уху. — Падре однажды сказал: если бы Марио родился раньше, он бы мог стать великим проповедником или бандитом. — По-моему, он стал и тем, и другим, — задумчиво ответил друг. В перерывах между песнями Антонио автоматически делал все, что от него требовалось, и снова оборачивался к сцене. — Лучший концерт Стейси Джекса, лучший, — в экстазе бормотал Пол. — И где? Не в Бурбоне, не в хорошем большом зале! Боже ты мой, да будь я проклят, что бы я из него мог сделать, сотни тысяч и Грэмми, нет, миллионы и Грэмми, если бы у этого парня было хоть немного мозга! Когда музыка ненадолго замолкала, это было почти облегчением. Стейси вытирал банданой лоб, прикладывался к горлышку бутылки и наконец потребовал свои эклеры: подцепил с тарелки один румяный за «яйца», придирчиво оглядел и слизнул выступивший крем. Антонио болезненно сглотнул. — Любишь члены, Стейси? — долетело из толпы. — Чува-ак, — Стейси посмотрел в направлении голоса и развел руками, — у меня есть свой, так почему я должен их бояться? Или у тебя с твоим проблемы? Застывший клуб дрогнул от хохота, а Стейси демонстративно втянул в рот половину эклера. Антонио настоятельно захотелось подняться в спальню и посмотреть на распятие, вдруг поможет. Он мог сколько угодно любить Стейси: в одном этом клубе были десятки таких же, мужчин и женщин — из зала уже пришлось вытащить нескольких самых буйных. Единственное, в чем ему повезло больше, — Стейси считал его другом. — Ну что, Сара, не передумала? — съязвил кто-то за спиной. — Чего?! — Ты сейчас только смотрела на него с раскрытым ртом, как на бога! — Потому что на сцене он бог, то есть Стейси Джекс! А потом он опоздает на свидание, потом переспит с кем-то и скажет: забей, я все равно даже не помню, как ее зовут! А если ты будешь флиртовать с кем-то, он этого даже не заметит, а потом пропадет на неделю и позвонит из Лос-Анджелеса! Нет, с меня хватит. Стейси Джексу плевать на всех, кроме себя! — Потому что он тебя не любил! Если бы он влюбился... — Ну ты и дура! — Ах ты сучка! — Девочки, девочки, без драк! Хотите выдрать друг другу волосы — на улицу! Все это бурлило вокруг и затихало, едва Стейси снова открывал рот. Наконец Стейси сказал, что споет последнюю. — Давайте со мной, чуваки, — он отложил микрофон и делал паузу в конце каждой строки. «Живым или мертвым», — рев клуба покрывал его голос и умолкал. Антонио яростно захотел в этот момент оказаться ближе к сцене, может быть, даже на ней, и спеть так, чтобы Стейси его услышал. Вместе. *** Венето, 1971 Жаркий сентябрь сменился октябрем и ноябрем, но жизнь в прежнюю колею не вернулась. Бассанио отправили в Милан: помогать в адвокатской конторе и готовиться к университету. Порция перестала дуться после отъезда Кьяры, но ее теперь все реже и реже отпускали свободно бегать. До холодов она прятала в сарае старое платье, в котором не жаль было пролезать через кустарник и забираться на деревья, но в ноябре стало не до переодеваний. Все было не так и внешне, и между ними, и Антонио мучился сам не зная чем, не догадываясь, что мир не сломался и не испортился — просто все они взрослели и куда-то спешили, как осенние тучи. Марио тоже менялся. Кьяра назвала его хорошеньким — Антонио никогда об этом не думал, но, кажется, она была права. Раньше Марио был похож на деревянного паяца со своим крупным носом, презрительно искривленным ртом и оттопыренными ушами, но сейчас уши перестали оттопыриваться, а черты лица стали соразмерны друг другу. Марио теперь выглядел почти как ровесник Антонио и даже в росте его догнал. Теперь все чаще они вдвоем бродили по привычным местам или валялись на кровати Антонио и читали что-нибудь старое, зачитанное, но любимое — страшную историю Борджиа, историю Спартака и даже сказки Коллоди, к которым Марио придумывал свои собственные приключения. В ноябре хор начал вспоминать и разучивать гимны сочельника, — из года в год шло одно и то же, но они уже не были теми же. — Марио, прекрати, — Антонио поймал его руку, чтобы Марио перестал кидать камешки в церковную стену. — Я не в дверь и не в окно. — Внутри наверняка слышно, — и тут падре вышел на крыльцо. — Эй ты, чернорубашечник, — это значило, что падре не в духе. По совпадению Марио как раз был в черной рубашке, Антонио не сдержался и прыснул. Марио обжёг его злым взглядом. — Марио, вот уедет Антонио учиться, ты в хоре будешь самым старшим, а ты что делаешь? Марио побежал прочь, а падре вздохнул. — Чума, а не мальчишка. — Падре, вы же не скажете его родителям? — торопливо попросил Антонио. — Не скажу. Но было б лучше, если бы он родился в другой семье и уже помогал отцу, тогда он был бы занят. Донна Сандра хорошо сделает, если отправит сына в какую-нибудь мастерскую, у нас здесь для него слишком тихо. Родись он лет на пятьсот пораньше, он мог бы пойти в монастырь и стать великим проповедником или святым, — падре посмотрел вслед и задумчиво добавил. — Или великим бандитом. Прошлой осенью почти в это же время Антонио встретил Энн, а потом была вся зима с встречами в полутьме и изредка при дневном свете. Весной, когда стало теплее и светлее, они много играли и бегали вчетвером с утра до ночи, и Энн приходила реже — но всё-таки приходила, в апреле они даже тайком погуляли вдоль ручья, и Энн радовалась каждому цветку, каждой лягушке и стрекозе. При закрытых окнах весной и летом в доме было слишком жарко, но снаружи везде могли оказаться люди. Антонио попытался вспомнить, когда в последний раз видел Энн, и вышло то ли в конце августа, то ли в начале сентября. — А почему она не приходит? — улучил он момент наедине с Марио под вечер. — Порция? Она же только что ушла. — Не Порция. Энн. — Ты о ком? — Марио покосился подозрительно. Антонио встал столбом. — Ты что, шутишь? Энн, — он оглянулся по сторонам. — Энн, которая... — Понятия не имею, о чем ты, — Марио нехорошо сощурился. — Тебе что, сон приснился? — Мне приснился? — Антонио опомнился и разозлился. — Энн. Которая была вместо тебя. Иногда. Была! Говорила в твоей голове! — Знаешь что, — Марио упер ему в грудь кулак, — если ты псих, держи свой бред при себе, а на меня не сваливай! Не было ничего такого! Понял?! Не было! Драка была яростной, но короткой, — проходящая Аньеза огрела их костылем, как треснула бы сцепившихся собак, и они разошлись, не глядя друг на друга. *** Антонио давно так не злился и ничего, совсем ничего не понимал. Что произошло с Марио? Что случилось с Энн? Может, это действительно с ним что-то не так? Антонио зарылся лицом в подушку, скривился от боли в распухшей губе и попытался сосредоточиться. Разговоры с Энн и ее пение, и даже танго, которое они пытались выучить под пластинку, но путались в ногах... Не бывает таких ярких ненастоящих воспоминаний! Антонио помнил не только Энн, но и панический страх Марио, что кто-то о ней узнает. Вот и способ проверить, была ли Энн, мрачно подумал Антонио. Вот пообещаю, что все расскажу Бассанио или Порции... Он почему-то был уверен, что Марио не сможет отделаться словами, будто такого не было. Антонио знал, что не сделает этого — Энн была, и даже пообещать выдать ее секрет значило бы предать. Может, Марио опять испугался? Или просто не захотел делить с кем-то свою голову? Но зачем делать вид, что ничего не было?! Антонио стало очень обидно. Ни словами, ни кулаками не заставишь Марио вернуть Энн, если он сам этого не захочет. Если только... Что, если сама Энн захотела уйти? Антонио путался в догадках, ощущал смутную вину и злился. Утром лучше не стало. Они встретились с Марио перед школой, смерили друг друга глазами и разошлись, не поздоровавшись. Они никогда еще не ссорились так надолго. Прошла неделя, потом вторая — Марио смотрел волком. Антонио тоже не считал себя виноватым и не подходил. Никогда еще осенние и зимние вечера не были такими долгими и тоскливыми. С раннего детства Антонио проводил их с Бассанио и Порцией, потом к ним присоединился Марио — а теперь Марио сидел дома, Бассанио не было, а Порции все чаще поручали что-нибудь по домашнему хозяйству, и сама она скисла. Антонио однажды зашел к ней в гости, но служанка зачем-то начала натирать статуэтки в той же комнате, поговорить наедине не получилось. Антонио пытался занять вечера книгами, но все, что было у них дома, в школе и в церкви он прочитал, а многое и перечитал совсем недавно с Марио. Нехотя Антонио признался себе, что даже уехавшего Бассанио ему не хватало так, как Марио. Бассанио был старше и любил командовать, но они дружили с раннего детства и всегда понимали друг друга. Антонио был уверен: что бы ни случилось, Бассанио поможет и прикроет спину, как они сто раз делали в играх. Сам Антонио поступал так же и никогда не думал, кто ему больше друг — даже думать об этом было глупо, но Марио... Марио был веселым, пронырливым, вспыльчивым и бесстрашным, от него можно было ожидать чего угодно. «Как соль», — пришло однажды в голову, пока Антонио ложка за ложкой глотал суп и разглядывал солонку. Как в старой сказке, где не ценили соль, пока не попробовали еду без нее. Или как перец — Марио это подходило куда больше — иногда невыносимо горький, но без него жизнь стала совсем безвкусной. В хоре они по-прежнему стояли рядом и пели в унисон, не глядя друг на друга. Ну то есть почти не глядя: Антонио иногда скашивал глаза. Марио стоял ближе к окну, и если репетиция была утром, свет чуть-чуть золотил его волосы и мягко обводил рельефный профиль. Никогда Марио не выглядел таким серьезным и вдохновенным, как во время пения, и Антонио едва успевал вступить вовремя. *** Антонио шел вдоль ручья и тоскливо разглядывал темную воду, ледок по краям и бурую траву. Не верилось, что весной и летом здесь все было в цветах и зацветет снова. Мир затих, придавленный низкими тучами цвета грязной ваты. Кто-то шел навстречу. Антонио посмотрел на свои ботинки, чтобы не здороваться с прохожим, потом поднял голову, пригляделся и узнал Марио. Он остановился, и Марио сделал то же самое, словно отражение. С минуту они постояли, потом Марио тряхнул головой и быстро зашагал вперед. Антонио остался стоять: идти дальше расхотелось, а поворачивать назад было глупо. Марио остановился за шаг до него, быстро оглянулся и ткнул пальцем в грудь. — Что тебе здесь надо? Что ты тут ходишь? Следишь за мной?! Что ты во мне пытаешься высмотреть, когда таращишься в церкви?! — Заткни рот, — Антонио вскипел от несправедливого обвинения. — Заткнись и иди куда шел, и отстань от меня. Мне на тебя плевать, понял?! Лицо Марио мгновенно переменилось, злость сменилась растерянностью — он даже рот приоткрыл. А потом губы искривились, но не презрительно, а как от неожиданного удара или глубокой обиды. Марио отшатнулся, оттолкнул Антонио с узкой тропинки и бросился бежать. — Подожди! — запоздало крикнул Антонио, но Марио, наверное, даже не услышал. *** За пару недель до Рождества прошел слух, что на праздник их церковь посетит сам епископ. Антонио это не особенно занимало, да и на деле выяснилось, что приедет всего лишь почетный каноник, но падре решил разучить с ними другой, редкий розарий, чтобы удивить гостя. По такому случаю в деревню должно были нахлынуть вдвое больше приезжих, чем обычно, а матушка достала из шкафа лучший костюм Антонио: проверить, не побила ли моль. Костюм оказался цел, но руки торчали из рукавов, как грабли. Надеть его на люди было невозможно. — Все равно тебе понадобится новый костюм, когда ты поступишь учиться, если ты еще не вырастешь до тех пор. Бьянка обещала помочь насчет университета, — матушка озабоченно покачала головой и открыла справочник свериться с расписанием поездов. *** Антонио аккуратно развязал тесемку, распаковал бумагу, пристроил костюм на вешалку и повесил на дверь шкафа, чтобы еще полюбоваться. Он с поездки в Монтебальдо, не выбирался из деревни, и все еще переживал, как матушка водила его по магазинам, как они пили кофе в ателье, пока ему подгоняли костюм по длине. Матушка все сомневалась, не узковат ли пиджак, но мастерицы уверяли, что так сейчас модно и сыну синьоры очень идет. Антонио смущался, но отражение в зеркале ему очень нравилось. — Антонио, к тебе гость, — матушка улыбалась. Он успел удивиться, подумать про Марио, удивиться и обрадоваться еще раз, когда в двери показался Бассанио. — Вот черт. Вот это да, — они хлопали друг друга по спине, тормошили и разглядывали. Антонио с тайной радостью отметил, что Бассанио все еще его не перерос и как будто даже осунулся в городе, но выглядел приятель намного взрослее, а щетина над губой уже была похожа на настоящие усы. — Когда ты приехал? — Только утром и сразу прибежал к тебе, но вас не было. — Мы ездили покупать костюм, видишь, у нас в Рождество будет большой хор, надо было подготовиться. — Шик. Ты еще не ужинал? Брось, пойдем скорее к Порции. — Разве ее тоже не было дома? — Может, и была, — Бассанио вдруг замялся. — Неудобно как-то было бы, если бы я явился на обед один просто так... Я забежал за Марио, но он не пошел. Странный он вообще какой-то стал, как думаешь? Антонио воззрился на него в удивлении — что тут могло быть неудобного? — но Бассанио уже тащил его из дома. — Порция, твои кавалеры пришли, — старая шутка вызвала улыбку, но Бассанио вдруг нахмурился. Порция где-то замешкалась, но когда вышла, вовсе не выглядела кислой, как во все последние недели. Наоборот, Антонио показалось, что она вдруг подросла и повзрослела. Каблуки, догадался он, глянув вниз. Антонио ожидал, что Бассанио будет взахлеб рассказывать о Милане, о конторе, — тот всегда любил похвастаться и по дороге только об этом и трещал, — но теперь фразы из него приходилось вытаскивать. Потом хозяйка дома наконец вышла, а Порция немедленно вскочила, подошла к Бассанио и уперла руки в бока. — Бассанио, это что?! — Что? — от неожиданности они оба подскочили. — Вот это. У тебя. Ты что, тоже решил походить на гангстера с этими твоими усами? — Тебе не нравится? — Бассанио неожиданно покраснел. — Конечно, нет. Ужасно. Тебе намного лучше без них. Антонио прыснул в сторону. Как хорошо, когда все стало как раньше, и они все были вместе... Почти все: стоило вспомнить о Марио, и веселье сбежало. До сочельника оставалась всего неделя, и даже без репетиций и уроков Антонио заваливали домашними делами. Он всего-то раз попал к Бассанио на обед — на этот раз всей компанией. Бассанио сбросил свою внезапную застенчивость и сбрил усы, зато разливался соловьём про миланские толпы, вечерние прогулки по улицам, про новые машины и очень важные поручения в своей конторе. Антонио совсем чуть-чуть завидовал и отмечал, как хмуро и молча впитывает эти рассказы Марио. Между собой они так и не разговаривали, болтовни Бассанио и поддразниваний Порции хватало для разговора. Антонио всё ещё был обижен, но обижаться на расстоянии было легче. Ну почему Марио такой упрямый, гордый и вспыльчивый? Если б Антонио заметил хоть один намек, что тот тоже хочет помириться! Увы, Марио на него ни разу даже не взглянул. *** В сочельник матушка всегда давала ему поспать подольше ради ночной службы. Антонио ещё дремал, как в окно внезапно постучали. Так делал только Марио, но в окне — опять — внезапно оказался Бассанио. Антонио распахнул створки, впустив морозный воздух, поежился спросонья. — Ты что не в дверь? И в такую рань?! — Десять часов, — зашептал Бассанио. — Антонио, мне нужна твоя помощь. Очень. — Что такое? — Я позвал Порцию на свидание сегодня вечером, я им относил подарки, и она как раз была одна. Когда все будут в церкви. Ее родители подумают, что она сидит с другой стороны, мои тоже, а мы тайно выйдем, я возьму у отца машину и отвезу ее в Азоло, я ей пообещал. — Порцию? — Антонио не успевал за его шепотом. — На свидание? Настоящее?! — Ну да! Подожди, — Бассанио вытянулся и навис над ним, — ты... тебе нравится Порция?! — Да ты что, спятил! — Антонио опомнился и сам зажал себе рот. — Нет! То есть, но она же мне как сестра! Я думал, тебе тоже. — Не дорос ты ещё, — Бассанио успокоился и усмехнулся. Антонио терпеть не мог, когда приятель так делал, но любопытство было сильнее. — А что потом? — Мне скоро восемнадцать, — Бассанио принял важный вид, а Антонио не стал напоминать, что ещё не так скоро. — Когда закончу университет или когда мне будет двадцать один, поженимся. Я просто не хочу говорить своим, пока не сделал предложение. — А я-то тут при чем? — Когда я ехал домой на праздники, совсем не собирался в Азоло. Я же не могу идти на свидание в жилетке, как посыльный! Антонио, будь другом, одолжи мне твой костюм? Всего на один вечер? Вас же снизу все равно плохо видно? — Бассанио смотрел умоляюще. Антонио думал недолго — возможности показаться в костюме было слегка жаль, но впереди ещё много праздников. А что ему придется стоять не впереди рядом с Марио, а за спинами — может, это к лучшему, если Марио его знать не желает. — Ладно. Только приходи совсем вечером, если я сейчас отдам, матушка заметит. *** Перед ночной службой Антонио всегда волновался, но сегодня по-особенному, как будто перед опасной шалостью. Вечером у них была последняя распевка, а дома матушка, как всегда, напоила его теплым молоком для голоса и начала собираться. — Иди, я только забегу за Марио и приду! — пообещал Антонио. — И переоденусь сразу там! — Лучше не беги, надышишься холодным воздухом и осипнешь. — Хорошо, хорошо, — Антонио дал поправить на себе воротник и выскочил. По телу пробегали мурашки, но не от холода. Бассанио прятался за углом. Они так часто делали это в детстве, но сейчас Антонио чувствовал себя так, словно повзрослел сразу на целый год. — Держи. Не изомни! — он сунул ему в руки мешок. — И пятен не посади! — Спасибо, — Бассанио крепко пожал ему руку. — Позовешь на свадьбу шафером. — Антонио! — возмутился и покраснел Бассанио, но он только засмеялся и убежал, чтобы спрятаться в темноте неподалеку возле церкви. Выждав как можно дольше, Антонио через заднюю дверь пробрался по лесенке на хоры. — Антонио, где ты был, почему так долго, и Марио все еще не... Святой Себастьян, почему ты так одет?! — Падре, я... Я посадил пятно. Нечаянно. Большое. Я постою сзади, простите, так получилось. Меня же все равно будет хорошо слышно. — Вы меня в могилу сведете. Иди скорее! Антонио едва успел встать за спинами хористов, как по той же лесенке поднялся Марио и завертел головой. Падре тут же перехватил его и отправил на место. Положенные начальные песнопения прошли как будто гладко, но на вступлении гимна Марио дрогнул и сбился, и Антонио поторопился взять погромче. Отсюда он видел только часть сидящих, но знал, что среди них нет двоих — Бассанио и Порции. Только теперь он подумал, что матушка тоже удивится и, может быть, огорчится, но ей он потом все объяснит. Все равно он уже слишком взрослый, чтобы грозить ему лозой, — и Антонио снова вернулся к мыслям о тех двоих. Не могло же это начаться за последнюю неделю, наверное, что-то было и раньше, чего он не замечал и не понимал? Порция младше, но матушка как-то говорила, что девушки взрослеют рано. Наверное, Бассанио в Милане набрался этих уловок насчет свиданий и всего такого, а Антонио не представлял, как это можно спросить девушку, пойдет ли она с ним в кино или погулять. Хотя Энн... Но с Энн все было понятно, и разве это было свиданиями?! Впереди он хорошо видел черную макушку. Марио и Энн, такие разные в одном... Если бы Энн была обычной девочкой! Или... Антонио опомнился, куда зашел мыслями — в такое время и в таком месте! — с ужасом понял, что забыл строку из куплета, наудачу начал из следующего, но Марио легко перекрыл его голос своим, и Антонио наконец вспомнил слова. Вторая половина службы прошла без сучка и задоринки, а у Антонио взмокла спина от волнения и напряжения. Наверху было душновато, от свечного марева в глазах слегка плыло. Когда совсем все закончилось и церковь наполнили радостные голоса, Антонио побежал домой: Бассанио скоро должен был вернуть костюм, хорошо бы он успел до прихода матушки. Крупными хлопьями пошел снег, падал на горящее лицо; Антонио сорвал замок с двери, но не успел ее закрыть, как его догнал Марио, растрепанный, без шапки, со снежинками в волосах. — Антонио, ты дурак! Идиот! Огромный идиот! Антонио не столько отбивался, сколько пытался обездвижить Марио и наконец смог прижать его к полу. — Тебя что, осел укусил?! — Как ты мог! — Марио брыкался под ним и пытался вывернуться. — Ты должен был стоять со мной и петь, а ты сбежал! — Я же пел! Марио наконец выдохся, Антонио слегка ослабил хватку. — Убью Бассанио, — мрачно пообещал Марио. — И тебя потом тоже. — Ты что, знаешь? Откуда? — Неважно. Антонио, ты не просто дурак, ты... Ты что, не понимаешь? Антонио сел на полу, потирая шею. Марио встряхнулся и тоже сел. — А про Бассанио и Порцию ты тоже знаешь? Давно? — Антонио было любопытно: он что, был единственным слепым? — Угу. Мне... сказали, — неохотно ответил Марио. Еще пару минут они посидели молча и не глядя друг на друга, потом Антонио придвинулся плечом к плечу. — Ну? — хмуро повернулся Марио. — Я так рад, что ты пришел, — Антонио улыбнулся, а Марио вдруг страшно смутился, отвел глаза и пробурчал что-то вроде «идиото гроссо», толкнул плечом и спохватился: — О чем ты только думал, когда все переврал? — О тебе, — честно ответил Антонио, а Марио запахнул полу расстегнувшегося, пока они возились, пальто, и зарылся в воротник, но Антонио успел заметить, как багрово он покраснел. *** Испортить эти каникулы не могло ничто — ни морозы, ни резкая сырая оттепель. Все наконец сделалось хорошо. Матушка отчитала за выходку с костюмом, но Антонио не стал придумывать никаких историй и честно все рассказал — после того, как Бассанио сказал, что родители Порции одобрили их помолвку. Антонио уже не удивился, что матушка только покивала: оказывается, вся деревня заранее была уверена, что эти дети когда-нибудь поженятся. — Это хорошо, что они обручились сейчас. Бассанио хороший мальчик, но в Милане полно вертихвосток, опомниться не успеет, как окрутят. Когда есть невеста, всё-таки как-то приличнее, да, синьора? — рассуждала Аньеза за кофе. Они с матушкой даже перестали обсуждать прошлое на несколько дней, пока в настоящем происходило что-то интереснее. — Бьянка всегда была хитрой, и дочка у нее знает, как поставить на своем. Дальше они перешли на совсем неразборчивое шушукание, да Антонио и не вслушивался, стараясь незаметно пробраться к вазочке с печеньем, прежде чем выбраться из дома. Антонио видал свадьбы, и всегда перед ними женихи и невесты вели себя странно и неловко. Но Бассанио и Порция казались такими же, как обычно — может, потому, что до свадьбы было ещё далеко? Только иногда они как-то особенно переглядывались, и Антонио в этот момент старался не смотреть ни на них, ни на Марио. После сочельника с Марио как будто рукой сняло вспыльчивость и ехидство, он не дразнил Порцию и не задирал Бассанио — в их четверке настал небывалый мир. Неуловимые изменения замечали только они сами — по крайней мере, Антонио так казалось. Раньше они могли постоянно толкаться и подраться порой, могли валяться на одной кровати с книгой, но сейчас Антонио старался держаться на некотором расстоянии — и Марио точно так же. Может, со стороны это выглядело очередной ссорой, но Антонио знал, что если сесть плечом в плечо, коленом в колено, как раньше, то к лицу нахлынет жар, пересохнет горло и разбегутся мысли. Или однажды они возвращались поздно вечером в темноте и болтали, размахивая руками, — в один момент ладони столкнулись и задержались так. Антонио не мог сказать, кто из них первым переплел холодные пальцы, но они так и шли, разом прекратив болтать. Марио пошевелил руку, но не вытащил, и у Антонио по всему телу пробежала дрожь. При свете и при людях все было проще, если только держаться друг от друга чуть поодаль. Антонио только удивлялся про себя, как быстро рос и менялся Марио, каким красивым он становился. Падре хвалил, что он наконец-то повзрослел и перестал дерзить, а Антонио старался навострить уши, если где-то рядом говорили о Марио. Деревенские тётушки сплетничали, что у Марио опасный глаз, от которого становится не по себе; припоминали, что и донна Сандра редко смотрит в глаза. Антонио глаза Марио казались не опасными, а красивыми, только засматриваться в них было нельзя — Марио темно краснел и бурчал: — Антонио, ты идиот. Прошлой весной они ещё были вчетвером, и была Энн. Антонио вспоминал их редкие прогулки — тогда он думал иногда, что будет с Энн, когда она и Марио вырастут. Теперь он не хотел ничего загадывать и гнал любые мысли о будущем. Пусть бы время остановилось здесь и сейчас, и пусть их так же разводит только ночь, да и то до утра. Антонио иногда порывался начать разговор, ещё смутно представляя, что именно скажет, и каждый раз откладывал. Если только начать, как раньше, уже не будет, и он это знал. Видимо, знал и Марио, потому что иногда смотрел серьезно, открывал рот — и нёс какую-нибудь несусветную чушь. На Пасху неожиданно приехал Бассанио. Антонио и наслаждался их с Марио недоговорками и переглядываниями, и извелся ими — так что появление Бассанио случилось как дождь в засуху. Марио, наоборот, не радовался, молчал, слегка хмурился и переводил взгляд с одного на другого. Бассанио строил планы и звал Антонио тоже перебраться в Милан до девятнадцати, устроиться помощником куда-нибудь, подготовиться к институту. — Марио, а ты? Твои родители ещё не говорили, куда хотят тебя определить? Антонио кожей ощутил чужую неловкость. В вопросе Бассанио ничего такого не было, они в прошлом году говорили об этом, когда Марио оставили учиться дальше, а не отдали в автомастерскую или к столярам, но чем дальше, тем различия между ними всеми становились важнее. — Падре может мне помочь получить стипендию для бедных, — Марио криво усмехнулся. — Ты же не откажешься? — Бассанио тоже неплохо его знал. — В мастерскую ты пойти всегда успеешь, а другого такого шанса может не быть. Антонио вспомнил ещё раз об этом, когда они все стояли после Пасхи возле церкви. Антонио на этот раз был в своем лучшем костюме, а падре выстраивал их по росту перед приехавшим фотографом. После снимков церковного хора многие захотели тоже сделать кадр на память. Бассанио сам, как взрослый, расплатился с фотографом и сначала они встали вдвоем с Порцией, а потом все вместе. Порция не захотела сесть на стул, как обычно снимались девушки с женихами, и стояла в середине между ними — как всегда. Антонио чувствовал Марио плечом и напряжённо глядел в камеру. — У меня будет ваше фото на память, когда ты уедешь, — матушка погладила Антонио по плечу, а Марио нахмурился. — Хочешь уехать, да? — Марио стоял в дверях комнаты, сунув руки в карманы, и смотрел, как Антонио убирает костюм в шкаф. — Это ещё не так скоро, — неуверенно возразил Антонио. — Какая разница, — Марио давно не выглядел таким угрюмым и ехидным. — Будете там гулять. По этим самым паркам. Антонио промолчал. Между ними, как ни крути, были два года разницы, и теперь он впервые всерьез задумался, как это будет, расстаться и только приезжать по праздникам, как Бассанио. — Хочешь уехать? — Марио отлепился от косяка, не вынимая рук из карманов, и подошёл ближе. — Не хочу, — Антонио кашлянул, сердце вдруг зачастило. — Один не хочу. — Ты будешь не один. Там же Бассанио. — Это совсем другое, если ты — здесь, — Антонио посмотрел на губы, дрогнувшие, будто Марио хотел улыбнуться и раздумал; посмотрел и не смог поднять глаза. — Марио, знаешь... — А одолжишь мне свой костюм? — вдруг громко и ехидно перебил тот. — Что? — Бассанио ты же одолжил, когда он попросил? А мне дашь? — Тебе-то зачем? — Антонио невольно поддался на этот ехидный тон, но губы Марио все ещё дрожали и руки беспокойно дёргали края рукавов. — Может, на танцы пойду. — Ты разве умеешь? — А ты? Антонио осекся — они с Энн пытались потанцевать, правда, больше смеялись. Марио не мог об этом не помнить, но не хотел вспоминать. Вместо спора Антонио сам шагнул к нему, сплел пальцы и поднял их руки вместе. Марио покраснел, побледнел и покраснел снова, прикрыл глаза и еле слышно напел мелодию. Антонио ладонью чувствовал на его спине косточки позвоночника сквозь рубашку и почти не дышал, глядя, как шевелятся губы. С каждым шагом они как-то оказывались все ближе, уже почти носом к носу, Антонио почудилось, что он ощущает чужое горячее дыхание.. Тяжело хлопнула разбухшая на морозе дверь. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. — Ты пообещал, — прошептал Марио, в его глазах заплясали черти. Антонио только кивнул — губы свело. Марио оглянулся на дверь, нерешительно взялся за вешалку, будто передумал. — Открой. Антонио не сразу понял, что речь про окно. Впрочем, Марио так и так был в ботинках; схватил свое пальто и выскочил — как будто не был. Пасха была ранняя, а к празднику победы над фашистами падре обещал снова свозить их в Монтебальдо. Антонио сейчас было не до этого — оказывается, рубеж можно было пройти и без слов, Антонио боялся, но ни в чем не сомневался. Теперь ход был за Марио. Антонио настроился подождать три дня, но не больше. Ждать не пришлось — утром третьего дня кухарка принесла невероятный слух, оказавшийся правдой: донна Сандра оставила мужа и вместе с сыном уехала в Тревизо. Несколько дней вся деревня только об этом и говорила, веря и не веря, обсуждая на все лады. Потом нашлись свидетели, которые их видели в Тревизо, в Венеции и даже в аэропорту. Антонио с утра до вечера горел, как мученик на костре, и ночью долго не мог уснуть. Отец Марио собрал вещи — не так много их было — и уехал в Азоло, дом должны были продать. Антонио не хотел идти туда, ноги понесли сами. На двери висел замок, но створка одного из окон оказалась не запертой, а только прикрытой впопыхах. Антонио толкнул ее и подтянулся на руках. Странно выглядит знакомый, внезапно опустевший дом. Антонио мог закрыть глаза и увидеть каждый предмет, услышать машинку донны Сандры и радио. Комнаты казались просторными и голыми под солнечным светом без штор, в углу валялись какие-то веревки, мусор. Антонио машинально открыл ящик стола — там была растрёпанная прошлогодняя тетрадь Марио. Он зачем-то ее перелистал, а из тетради выпал и закружился вырванный лист. Единственная строка на нем была дважды зачеркнута, но можно было разобрать: «Антонио, я хотел...» Чего хотел Марио и когда это писал, после Пасхи или раньше? Антонио колебался, разорвать листочек или спрятать в карман. В деревне сошлись на том, что донна Сандра как была, так и осталась чужой этой земле, и сын пошел в нее; поговаривали даже, что он не от мужа. Антонио никого не хотел слушать и не мог больше видеть этой мирной, знакомой жизни. Неделю назад он бы не знал, как сказать матери про утраченный новый костюм, но сейчас равнодушно выслушал брань и заговорил, едва дождавшись паузы. — Я уеду в Милан сразу после окончания учебного года. Буду как Бассанио, работать и готовиться в институт. — Антонио! — матушка осела на стул, но быстро справилась с собой и с редким гневом прикрикнула. — Да как ты можешь так! — Я все равно уеду, — комната в свете люстры казалась невыносимо тесной, а все, что в ней было, поблекшим. — Ни дня больше, чем надо, здесь не останусь, я уже все решил, завтра напишу Бассанио, чтобы узнал насчёт помощника в конторе. Антонио повернулся на пятках, хлопнул было входной дверью и остановился на крыльце. Он не передумал, но порыв злости дошел до предела и исчерпал себя. Антонио потянул дверь, показавшуюся теперь тяжёлой. Матушка уронила голову на руки. Антонио неловко наклонился обнять — Прости. Я не хотел. Но я все равно уеду, больше не могу здесь оставаться. — Я так боюсь за тебя, в городах сейчас так неспокойно, дерутся, даже стреляют. Останься со мной ещё хотя бы на лето, — матушка судорожно обняла его, и Антонио сам чуть не расплакался, как маленький. — Учительский дом продается, да? — за запоздавшим ужином они старались говорить о пустяках и соседских делах. — Да, говорят, уже есть покупатели, цену выставили совсем небольшую. Донна Сандра нехорошо сделала. Чего только не бывает в семье, и Марио мог бы остаться. — Значит, так было надо, — Антонио чуть не вскипел заново. Что бы ни было, слушать, как Марио обвиняют, он не мог. — Чужая душа — потемки. Тише, Антонио, вилка сейчас сломается.