Некрополь

      Сны, любимые, которых я не видел лет пять. Сначала просто Гусь, просто родненький полулегальный бордель, там, у осыпающейся кирпичной стены, с граффити под белилами, стоит и курит Диана, под лампочкой, бледной, как она сама. Под глазами осыпались темно-синие тени. Она смотрит на меня, грустно-грустно улыбается. Кто-то орет и светит фонарем. Меня слепит.       Я в бледно-голубом, как дешевый больничный халат, кафеле корпуса гуманитариев. Я слышу рваный вдох, оборачиваюсь и вижу смазанное, будто не высохшей гуашью слепленное, лицо. — Не катит, — говорит мне, стуча зубами. Четко и осознанно говорит. Мнет тетрадный лист с остатками дороги. Вокруг вдруг стало темно и тепло. Из ощущений только осознание изгибов собственного уха — левого, и могильного шепота. Не жуткого, но до смерти обреченного. Несносный бред воссоздать никак не выходило. «Я знаю, ты в Гусе барыжишь». «Я знаю, у тебя есть излишки». Немеющими губами повторяется «знаю, знаю, знаю», знаю, будто в глотку берут душу.       В миг — свет, сумерки, местный гаражный кооператив «оберег», мелкий мокрый снег, все блеклое, как на пленке. Я в закутке протираю спиной стену, передо мной, коленями прямо в слякоти, полу-стоит, полу-умирает. Не могу оторвать ладони от влажного кирпича. Вой ветра перекрывает визг молнии, о которую я постоянно ломаю ногти. Задираю голову, укладываю затылком на ту же стену, потому что она кружится. Ширится фракталом, пока в глотку берут, вроде бы уже не душу, но все-равно как-то— Ладони сами собой отдираются наконец от стены, под ними голова, короткостриженая R͈RdͅBvvv͜v͕я͢ голова.       И каким-то образом прямо в мозг говорится бессвязный бред, любвеобильные тирады не-то кому-то, не-то Эфедрину-Феденьке. Голос знакомый. Пытаюсь опустить голову, та кружится все сильнее, я ничего не вижу, только худые колени, обтянутые джинсой, прямо в слякоти, надо поднять. Вот он я, кричу и бью по остановке, ору молитвы, почти счастливый, почти в истерике, под тем же серым небом. Потом ч-к-то-то холодно дышит в лицо, в щеку, удобно ложится изгибом в ладонь, перед глазами кафешка и новый год, когда мне было десять, тихо, темно и холодно, неудобный стул и окно в никуда. Я почти счастлив, и уже не в истерике. Глаза — красивые, кра-си-вы-е, где-то на середине слова лицо мое приобретает блаженный оттенок, а не как тогда, когда в пьяном бешенстве стоял вой. «Я спокоен как буддистский монах в горах». И нос, заломаный слегка на переносице в горбинку. Меня сбрасывает в постельное с ромбообразным принтом. Холодное и смятое. К горлу катит тошнота. В голове стреляет «оберег», а булимия плохо сочетается с онанизмом. Разве что у меня.