Некрополь

— Ты тут главная блядь всех вписок? — Поосторожнее с выражениями.       Я знал, что рано или поздно будет какая-то хуйня. Мне на ебало приземлялась полоска жёлтого, мразотного света из коридора, а из полумрака комнаты на меня смотрел ублюдок, не до конца закрывший дверь. Корвус едва заметно переминался с ноги на ногу. — Чего-то хотел? — Хотел. — бесил меня его голос, невозмутимый вне зависимости от ситуации, — Говорили, что тебе без разницы с кем долбиться в десны.       Я был достаточно пьян, чтоб воспринять это как данность, хотя не удержался от смешка, уж больно неловким было это предложение. — Так, ага. Ближе к делу. — Так? — Так, — я кивнул.       Пяткой, не разворачиваясь, он закрыл дверь уже до конца и комната стала вдруг блёкло-зелёной. Я уселся на стареньком матрасе удобнее, поднялся из положения полу-лежа. У Корвуса глазки блестели, а рот имел и вкус и запах недавно открытого коньяка. У меня, думаю, тоже. Ноги, будто свинцовые, продавили кровать. Сначала он пытался усесться по-человечески, но я вполне отработанными до механизма движениями загнал его на колени. По трезвости такая дура на мне забила бы ноги спустя пару минут. Хорошо, что я пьян и ног не чувствую.       Он меня копирует и снова начинает мне нравиться. Как робот, идеальная машина, стройная, но тяжёлая, склоняет голову вправо — в мое право; с такой же, как он, тяжёлой нежностью — как не для меня, ведёт кончиком носа по щеке, гнётся под всё, чем прикасаюсь. Как годами разрабатываемая форма, хорошо ложится в руку. Отзывчивый, но не как школьницы в тонких маечках, а правильно. Собираю ткань со спины в ладонь, от позвонков до лопаток, горячий, чертами своими давит мне куда-то в солнечное сплетение. Зубы стукаются с приятным звуком, кожа о кожу, как в фильмах, или просто в комнате тише, чем в коридоре, где долбит музыка. Дальше по методичке, если школьниц ебать было страшно, венеруха, срок, то тут, честно говоря.. не думал, что зайдет. Не думал, что вообще что-то получится, всё-таки в какой стране живём, но примерно после первого засоса на ключице мне в живот, через темные джинсы упирался стояк. «Вау», думаю, «даже так». У меня-то ткань плотная, а под Корвусовым весом уже стало больно. Он тащит меня за затылок и, вот именно что, целует. Дышит неровно, также резко отдирается, что становится пусто, выцарапывает из узких карманов — неужели — презерватив. Дорогой. Даже, блять, не с вазелином. Язык дёргается спросить долго ли думал, точнее как долго. Но руки быстрее, руки механикой, за пазуху, пальцами цепляются за петли для ремня, которого, конечно же, нет. Спортсмены ебучие. Прогибается в пояснице так, что чисто по ощущениям, кажется, невозможно, нельзя. А я будто переварил весь спирт, что в себя влил и наконец дёрнулся. Чересчур для себя ловко перевернул его на спину, зная, что пружины кровати давят адско, вдавил посильнее и припечатался к первой попавшейся части лица. Сам хотел, Ом. Настолько же чересчур стащил, хоть и не до конца, одежду. До конца нельзя, мы всё-таки на подводной лодке'. Раз, и он уже на животе, два, и я прекрасно знаю, что он ничего не ел, три, и мне не хватает терпения. Под пальцы гнётся так-же — ахуенно. Со школьницами нет такого гемора, но зато — каждым куском тела, кажется, управляю я. От выгибающейся ладони или деформации грудной клетки до едва заметного шевеления ушей. Которое я, тем не менее, в полумраке успел поймать. Я в нем — на две фаланги, Корвус подрагивает. Прости, сегодня без человеколюбия, раскатываю резинку все так-же — нарочито быстро. — Расслабься, — это был нихуя не совет, что на меня нашло, не ебу, но в следующие двадцать секунд Корвус срывается, именно срывается, на крик. Хриплый, растянутый. Внутри такой же теплый. От нервов в спазме дёргается правое плечо, под вороньими пальцами мнется металлический каркас, а я любуюсь на изгиб поясницы и как заходятся ребра. Я перекладываю руку на затылок, вжимая его куда-то в складки простыни, у него дрожат ноги, а у меня душа. Мандраж по всему телу, с каждой фрикцией под ладонью чувствуется дрожь голосовых связок, он стонет, как в детских книжках, только от боли. Я не слышу звуков, не вижу перед собой — ничего, мушки перед глазами, в ушах тихий звон. Я вдавливаю его в матрас, у него — только одна единственная слезинка, и та от того, что в глаз врезалась пружина.