Как приручить Сюэ Яна (Сюэ прекрасен!)

Музыка давно стихла, празднующие разошлись. На улицах больше не звучало ни шагов, ни голосов праздных гуляк. Край неба светлел, приветствуя скромницу зарю в серебристых шелках, предшествующую рассвету. Очень тихо и устало перекликались птицы, придавая тишине раннего утра хрустальную прозрачность. Сун Лань медленно обтирал руку Синчэня полотенцем, стирая последние следы ночи. Сонный заклинатель уже практически не соображал, лишь изредка моргал сиреневыми глазами, стараясь не уснуть раньше друга. Он позволил омыть себя и одеть в чистое, а после наблюдал, как Сун Лань омылся сам и переоблачился в запасной комплект одежды, извлеченный из мешочка цзянькуня. Застиранные одеяния сушились на шестах, переставленных к окну. Сун Ланю очень хотелось вытянуться прямо на полу и уснуть, но в соседней комнатке уже была расстелена постель. Он осторожно поднял на руки притихшего друга и перенес его. Стоило лечь, как Синчэнь тут же придвинулся ближе, уткнулся носом в плечо и обнял, всем телом прислушиваясь к теплу тела дорогого друга. Сомкнув веки, он блаженно улыбался, и тихо, едва слышно сопел. Как маленький доверчивый зверек. – Сун Лань, – тихо, сонно и отчего-то очень виновато позвал он. – Мгм? – заклинатель невольно принюхался к волосам друга, которые тщательно промыл и высушил. Несмотря на приложенные усилия, они все еще пахли соблазном – сладким солнцем и вином. Хотелось прикоснуться поцелуем к этим волосам и приобнять тонкую талию, так доверчиво льнущую к его боку. Теплая и шершавая рука очень трепетно легла на нее, на миг сильнее прижав к телу юноши. Пальцы замерли от восхищения, даже сквозь ткань, чувствуя тело, что так жадно ласкали, оставляя алеющие следы, а потом омывали, стирая сладкое вино. Неужели можно? Неужели действительно можно прикасаться так? Сяо Синчэнь чуть помедлил, собираясь с мыслями, но был слишком уставшим, чтобы хоть как-то следить за словами. Произошло слишком много событий: печаль Лань Чжаня, потерявшего друга, первое опьянение, из-за которого чужое горе стало как свое, гонка в небе и ощущение полного доверия к обожаемому другу, купание в реке, снова вино, еще одно очень увлекательное занятие, из-за которого он окончательно выбился из сил, истерзанный прежде невиданными ощущениями. Внутри все смешалось – страх потерять друга, как потерял его Лань Чжань, радость от ночи, проведенной в объятиях, и страх что все уже не будет как прежде. Что если утром Сун Лань даже не взглянет на него – кому нужен такой проблемный друг, из-за которого приходится нарушать правила своего храма? – Я очень-очень… – тихо пробормотал он, но так и не решился сказать «я очень хочу, чтобы это повторилось». – Пожалуйста… – «пожалуйста, не оставляй меня… хотя бы еще один день побудь со мной» – он так хотел попросить об этом, но… Но это у него нет и не было ни дома, ни любящих родителей, а наставницу и названных братьев он оставил, спустившись с гор и дал слово никогда не возвращаться. Это он один, а у Сун Ланя есть и дом, и семья, и братья-ученики, и наставники, и любимый монастырь, и друзья… Разве имеет Синчэнь право навязываться ему? – Сун Лань… я так сожалею… так одиноко… – «я так сожалею, что больше никогда не увижу наставницу и братьев» непослушные мысли скользнули прочь, на миг сбившись с пути. – Но если когда-нибудь что-то случится с тобой… – Говорить было сложно. То ли из-за использования позы с девятой страницы, то ли из-за того, что дыхание перехватывало от горечи, – Или с тем, кто будет тебе дорог… Я все сделаю, все отдам, все тебе. – Очень тихо пробормотал он, не в силах хоть как-то описать свои чувства. Он хотел бы отдать больше, чем у него есть, лишь бы и впредь Сун Лань был рядом и счастлив. Или хотя бы счастлив. Этого тоже будет достаточно, чтобы в груди продолжало цвести что-то теплое и душистое. Пальцы на руке, приобнимающей его, дрогнули и сжались. Ослабли. Сун Лань кивнул, но ничего не сказал. Довольный признанием, Синчэнь провалился в сон. Снились ему склоны гор, и озеро, запрятанное среди них, берег и пение шелковых струн, мягкая улыбка наставницы и теплая, чуть шершавая ладонь в руке… Ветер ласкал волосы, на волнах озера играли блики света, пахло травами и вольным ветром. Сун Лань же, не отрываясь и даже не моргая, смотрел в потолок. Он изо всех сил старался сосредоточиться на дыхании, но падение с небес на землю оказалось слишком болезненным… Вдох. Выдох. «Я очень-очень… пожалуйста… я так сожалею.» Вдох. Вдох. Глаза жгло, но дыхание оставалось ровным и размеренным. «Я так сожалею… пожалуйста… очень-очень» Из уголка глаза выскользнула слеза, горячая и горькая как деготь. Она скользнула по виску и нырнула в черные волосы. Вдох. Выдох. «Так одиноко»… Конечно ему одиноко – всё и все, кого он знал и любил, остались в горах, и ему запрещено туда возвращаться. Потому он так доверчиво тянется людям. Не Хуайсан забавы ради напоил его, желая вызнать что-то о тайнах Баошань, а Сун Лань поступил и того хуже, много хуже, в тысячу раз хуже – он воспользовался этим, что бы утолить свои недостойные желания. Напоил и воспользовался. Вдох. Выдох. Мучительное чувство стыда жгло больнее пламени, глаза пекло, а с трудом сдерживаемое дыхание стало хриплым. Рука на талии дрожала, тело, что прежде казалось таким приятным и манящим, словно обратилось в раскаленное железо, сердце разрывалось от боли и страха. О боги, – подумал Сун Лань, глядя в пустоту. – Что я завтра скажу ему? И что он скажет мне… Опустив взгляд на друга, так доверчиво уснувшего на его плече, заклинатель испытал еще один приступ ужаса и стыда. Что если Синчэнь не сможет простить ему этого? И уйдет… уйдет своей прямой дорогой, не желая иметь ничего общего с человеком, что осквернил его? Даже зубы стучали. Сун Лань сделал глубокий вздох, вбирая запах. Чуть наклонившись, он поцеловал дрожащими губами черные волосы на макушке и тихо прошептал… – Синчэнь… обещаю… я больше никогда не буду даже прикасаться к тебе… даже думать об этом… только не уходи… пожалуйста… только не уходи… не оставляй меня… Проснувшись поутру Синчэнь сел, сонно осматриваясь и выискивая дорогого друга – сначала в своих объятиях, потом в своей потели. Потом в спальне и лишь после этого сдвинул плотно сомкнутые дверные панели и выглянул в соседнюю комнату. Сун Лань сидел в самом дальнем углу, ровно как статуя скорбящего. Облачившись в черное, он ждал, пробуждения спутника, а лицо его было мрачным и серьезным. На Синчэня он даже не взглянул, и не сказал ни слова. О боги, – подумал Синчэнь, не решаясь даже заговорить. – Я напоил его и… о боги! Воздуха стало мало. Он все испортил. Единственный дорогой и близкий человек, что у него есть… Не зная как можно исправить случившееся, юноша с тихим стоном осел на пороге. Взгляд темных глаз скользнул в его сторону – не к нему, а в его сторону. Сун Лань даже смотреть на него не желал! Напряженное молчание с каждой секундой становилось все тяжелее. – Как ты себя чувствуешь? – холодно осведомился Сун Лань. Синчэнь даже вздрогнул, не в силах слышать этот ледяной тон. Он отрицательно покачал головой, боясь произнести хоть звук, чтобы не сделать еще хуже. Он напоил друга и воспользовался им, о боги… – Голова болит? – равнодушно спросил заклинатель и добавил, не ожидая ответа: – На столе чаша. Поможет. Прислушавшись к ощущениям, Синчэнь и вправду почувствовал, что у него болит голова, да и не только она, но от заботы друга стало только горше – лучше бы тот злился и ругался, тогда Синчэнь хотя бы смог извиниться… Он тихо вошел в комнату и, не решаясь сердить друга, сел у стола. На нем стояла удивительно одинокая чаша с чуть теплым напитком. Юноша медленно выпил, даже не чувствуя горечи лечебного отвара – куда ему сравниться с тем, от чего разрывалось сердце? Оно так испуганно стучало, ожидая приговора. Сун Лань вот-вот встанет и попрощается. Навсегда. И попросит больше не искать с ним встреч. Тем самым ледяным тоном. Прошло еще некоторое время, прежде чем Синчэнь, наконец, решился что-то сказать. Нельзя увиливать и малодушничать. То, что произошло нужно обсудить, вдруг они смогут помириться, вдруг еще можно хоть что-то исправить?.. – То… что вчера… было? – с трудом подобранные слова почему-то сложились в вопрос. Горло и язык все еще болели, затрудняя речь. Сун Лань, наконец, посмотрел на него. – Ты… не помнишь? – осторожно спросил он. – Ты не помнишь? – в темных глазах мелькнуло облегчение и такая надежда… Синчэнь даже сам не понял, как кивнул. Сейчас он был готов сказать все, что угодно, лишь бы Сун Лань сменил гнев на милость. Может быть, все еще может быть как прежде… – Помню Гусу и… – припомнив срамную книжку, юноша решительно вычеркнул ее из истории. – Кажется, Не Хуайсан хотел показать комнату, в которой жил с юнъменскими лотосами во время обучения. – И все? – осторожно уточнил Сун Лань. Его поза стала чуть менее напряженной, он даже повернулся к другу. – Все! – улыбнулся Синчэнь. Радостно не получилось, но хоть как-то… – М, – Сун Лань кивнул, все еще чуть настороженно глядя на незнакомую улыбку – виноватую, но ласковую и нежную. Отвел взгляд и первым поднялся. – Нам пора в путь. Если тебе еще нужно время чтобы отдохнуть, то… – Нет! – Синчэнь едва ли не прыжком поднялся на ноги и тут же замер, пронзенный болью. Ох, и щедро же одарила природа Сун Ланя! Покинуть покои Синчэнь смог лишь на следующий день. Заклинатели двинулись на юг по свежему следу нескольких цзянши. Было не этично охотиться на территориях ордена Гусу Лань, адепты которого не пренебрегали своими обязанностями, но заклинатели посчитали неправильным оставлять разбредшиеся трупы без внимания, раз уж первыми напали на их след. Оба усердно делали вид, что не помнят о произошедшем, избегали прикосновений и даже спать ложились по разные стороны костра, боясь прикоснуться друг к другу даже случайно. Со временем воспоминание потеряло болезненность, стало чем-то вроде мечты или сна, который так сладко вспоминать в одиночестве. Может и не было этого вовсе – ни пальцев, переплетенных в горах Гусу Лань, и ощущения дыхания на коже, ни черно-белого цветка в небе, среди танцующих ветров и звезд, ни сладких поцелуев и прикосновений, от которых внутри все цвело и пело, наполняя теплом и трепетом…