Огнём по ране. Враньём по сердцу.

Наконец вытянув прикуриватель, что несколько минут усердно грелся, блондинка хмыкнула. Её голос был подобен адскому гоготу прямо над ухом. Чужие волосы неосторожно задели место ожога на левой щеке, что ужасно болел даже от малейшего дуновения ветра из окна. Наталина старалась сидеть спокойно, чтобы ей не выжгли ещё и половые губы, она ведь всё равно умрёт, зачем ей быть красивой перед смертью. Девушка напряглась, стоило теплу металла близко подобраться и почти что дышащая в затылок Лола напрягала настолько, что хотелось скукожиться до размеров сушёной сливы. Металл огрел её руки. Раз, два, три. Крик боли, душераздирающий, болезненный, отчаявшийся. Сорванный от первых пяти ожогов голос еле слушался хозяйку, заставляя хрипеть после каждого осторожно поставленного ожога. Кожа слезала с неё, хотелось просто лишиться рук, чтобы не чувствовать жар металла на коже, а ещё следующую кожу и боль. Адскую боль. Ощущения сравнились лишь с тем, как Рико облил руки Абрамионы по приезду кипятком. Она не кричала, она молча молилась, стараясь унять ужасную боль. Она разливалась по всему телу. Кипяток ощущался менее остро, чем раскалённый металл на коже. Бедные руки. Девушка закричала вновь. Из её рта раздался вопль ужаса, когда кожа в районе локтя расплавилась под давлением жара. Веснински пыталась ногами, которые обе были травмированы, упереться в бардачок перед собой, двинуть неустойчивое кресло назад, чтобы прижать блондинку сиденьем и раздавить ей руки, заставляя выпустить оружие пытки из мерзких пальцев. Боль в ногах не могла соперничать с той, что была в руках, на груди, щеках. Наталина побыстрее хотела умереть, спастись, что угодно. Лишь бы эта пытка и бесконечная боль закончилась. Раз. Два. Три. Уже шесть шрамов, будто бы звёзды, «украшали» чужую кожу рук, вновь и вновь оставляя кровавые круглые отметины, которые никогда в жизни не станут нормальной кожей. Девушка кричит вновь, не желая сдаваться. Она хочет вытянуть ноги и раздавить её и это бы получилось, не наведи на её плечо Ромео пистолет, предупреждая, что выстрелит и в него, если девушка не станет послушнее. Веснински, повесив голову на бок, видела, как остатки волос, что были безбожно срезаны с её головы, мелкими кудрявыми прядями валяются на полу машины. Девушка кричит, что есть мочи, пока прикуриватель вовсе не остывает, делая восьмой шрам. Лола бесится, быстро приказывает Ромеро опустить пистолет. — Ромеро! Опусти пушку! Я не думаю, что Наталина настолько тупая, чтобы вновь попытаться меня убить. Иначе я выжгу ей губы. Заухмылялась женщина, явно и чётко предупреждая впереди сидящую о том, чтобы даже не смела думать об этом. Ниала дёрнулась, стоило раздаться голосу Малькольм прямо над ухом. Её голос шептал, приказывая и не терпя отказов. Она была безумна, она была опасна, она была Лолой. Её учителем искусства драки на ножах, разделки животных, а позднее и человеческих тел. Она была тем, кто оставлял ей шрамы вместе с отцом, на пару мучая маленькую Наталину. И замучали бы, стоило оставить матери её в гнезде, где на каникулы та бы приезжала домой к отцу, который оставил бы её настолько изуродовано, что даже мертвецы бы отворачивались от неё. Веснински саму от себя воротило, стоило взглянуть в зеркало. В голубых глазах застыл страх. Дикий, ужасный и до безобразия истерический. — Посмеешь дёрнуться– я отдам твой труп на растерзание собакам. Наталина ответила, немного сдавленно, но всё же чётко, желая не разозлить. Она боялась Лолу. — Я уже труп. — Мне прямо сейчас дать тебя на растерзание собакам? — Не рискнёшь, пока я нужна отцу, я буду жить. Хмыкнула она, получая ножом, что держала Лола в другой руке почти всегда, по щеке. Первый порез встретил в своей компании ещё два, два вертикальных и один пересекающий их по горизонтали. Веснински закусила губу, чтобы не выдать жгучий рёв. Всё тело болело, хотелось спать, есть, пить. Хотелось заснуть и не проснуться. Хотелось выжить. Но и умереть побыстрее– уже становилось мечтой юной нападающей. Прикуриватель нагрелся. Ромеро передал дымящийся металл в руки женщине, что осторожно взяла пальцами резиновую часть. Она приложила к чужим рукам металл вновь, лихорадочно оставляя около пяти отпечатков сразу. Теперь на ней около двенадцати ожогов. Только на руках. Наталина кричала так долго и протяжно, что казалось, будто бы боль новой волной накрывала её раз за разом, будто бы по этому месту прошлись трижды, вместо одного. Запах горелой кожи неприятно проникал в нос, буквально заставляя Абрамиону вдыхать и вдыхать. Нет. Нет. Нет. Помогите. Ниала закричала вновь, стоило разгоряченному металлу пройтись по фалангам пальцев. Указательный палец на костяшке был обожжён настолько, что было в одном месте видна кость. Лола радостно хохотала, кончено улыбаясь и буквально не способная сдержать восхищение крикам, что выбивает из чужого горла. Та лыбится так, что в боковое зеркало видно. Похищенная обмякает на сиденье, пытаясь напрячь остатки работающего мозга. Боль отбивала всякие желания, идеи, планы. Заточала их так далеко, что порой казалось, будто бы и вовсе мозг мог чувствовать разве что боль и только. Девушка вновь завопила, стоило Лоле прикоснуться ещё достаточно горячим металлом к остальным костяшкам. Кожа начала сползать, образуя некий путь из ожогов. Малькольм, довольно заулыбавшись, одарила девушку внимательным взглядом в боковое зеркало, пиная сидение той коленом, задевая высокими сапогами раны по всей поверхности рук. Веснински закусила губу, буквально разгрызая её. Тонкая струйка крови обожгла её кожу, стекая по губе и начиная целую реку. Лола, довольно ухмыльнувшись, повернула чужую голову к себе, намереваясь отучить девчонку от возможных плохих манер. Сжав чужую челюсть рукой, та занесла над головой рыжеволосой нож. Она не боялась. Ей уже было всё равно. Ощутимая боль, что разъедала изнутри так, что хотелось выть на луну, как волку, поглотила разум совсем, не давая даже адекватно воспринимать возможную попытку нападения. Блондинка осталась довольно, опуская металл на сидение рядом с собой так, чтобы ещё шевелящиеся руки не смогли его схватить. Не сказать, чтобы Абрамиона даже подумала об этом. Ей не хотелось ничего, кроме смерти. Выжить у неё точно не получится. Ей уже всё равно. Она хочет меньше боли, быстрее мучения, быстрее. Она хочет такой же быстрой смерти, как и те люди, что она убила. Наталина не мучала людей перед смертью. Она просто стреляла впритык к виску, чтобы обеспечить максимально быструю и точную смерть. Наталина несла на себе груз смерти, ужасов, кошмаров. Она сама была себе кошмаром. Отвратительная внешность, характер отца, шрамы, что покрывали её тело. Теперь ожоги, что ужасно болели, будто бы в это место ударила молния несколько раз прежде, чем одуматься. Они горели огнём, который разогрет был прикуриватель. Рыжеволосая, без нормальных волос, лица, тела.. стала настоящей Наталиной Абрамионой Веснински. Ей не хотелось. Ей вообще сейчас ничего не хотелось. Абсолютная апатия и бесчувственность появилась лишь потому, что последующие ожоги на всех пальцах, требовали обращать на себя слишком много внимания. Абрамиона в сознании, где-то глубоко, где закопала чувство боли, понимает, что если не будет кричать, надрывая остатки голоса– ей достанется. Очень и очень сильно. Остаться без губ, даже если разрежут на сто частей и раскидаю по штатам, было бы неприятно. Боль притупляется так сильно, будто бы в крови нападающей масса успокоительного, которое делает из неё живого мертвеца. Горячие прикосновения металла, которые заставляли кожу слезать стали привычными, а голос, что вновь и вновь срывался от мало ощутимой боли, заставлял уши болеть так сильно, словно бы перепонки лопнули давным давно. Лола, хвала всем богам, не догадалась о маленьком секрете похищенной и Наталина оставалась более целой, чем могла бы. Белая ткань футболки, что усиленно тёрлась о ожоги, создали лишь тупую боль, которая в сумме давала эффект вселенской усталости. Она вырубилась, стоило Лоле прекратить пытки и наконец дать ей по лицу, со словами, чтобы она отдохнула. Очнулась Абрамиона тогда, когда чужие руки довольно осторожно поднимали её с сидения. Веснински почувствовала контрастирующий холод в помещении, в которое её заносили. Это был дом. Балтимор. Камера детских пыток и самых страшных воспоминаний. — Мясник ждёт свою дочурку. Постарайся больше её не калечить, а то он будет недоволен. Молчаливый мужчина лишь кивнул, закидывая её на своё плечо. Стало больно моментально, однако спросонья это казалось лишь тупым чувством. Стоило открыться голубым глазам, цвета стекла, как тут же боль разнеслась по всему телу, чувствах каждым нервом повреждённые конечности, девушка взвыла, получая сжатую челюсть в ответ от громилы-Ромеро. — Заткнись и не вой, как сука последняя, на ухо моему брату. Нам не нужны проблемы с соседями. Хмыкнула блондинка, тут же появляясь рядом. Она смотрит в испуганные, утомлённые, наполненные болью глаза, после чего ударяет шуточно по щекам, задевая раны на них, улыбаясь словно Эндрю под таблетками. Однако его улыбка больше не казалось страшной. А вот улыбка Лолы– эталон для психопатов. Ненормальная. Она ведь всё это сделала специально. Наручники на руках присутствовали, однако, если быть совсем уж честной, боль в руках была настолько адская, как и в ногах, что хотелось просто умереть побыстрее. Чувства перемешались в чаше, под названием желудок, заставляя носительницу очень сильно захотеть проблеваться перед смертью. Стало отвратительно от себя, ситуации, молчания. Она должна жить. Никогда такой тяги к жизни девушка не чувствовала ранее. Наталина снова хочет стать Ниалой и позабыть, какого это– боль. Хотелось забыть, окунуться в атмосферу приобретенной семьи. Ласка Эндрю. Угрюмость Кевина. Улыбчивость Рене. Помогающие там и тут Мэтт и Дэн. Аарон и Кевин с их душнотой и постоянными перепихонами по углам. Ники с его болтовнёй, что стало слушать совершенно приятно. Элисон с её закатывающимися от тупости окружающих глазами и колкими фразами. Кейтлин, что здорово отвлекала от скорой смерти. Она хотела к ним всем. Усесться за просмотром совместного фильма или приготовить каждому их любимое блюда. Она хочет домой. В настоящий дом. И у неё их всего лишь два. Нора и дом в Колумбии, ключи от которого висели на цепочке и были таинственным образом проигнорированы Лолой. Ромео вносит слабое, побитое тело дальше в дом, обдавая оголённую до мяса кожу холодному и спёртому воздуху подвала. Нет. Нет. Нет. Наталина начала дёргаться, стоило ему начать спускаться в подвал. Только не это. Наталина завопила, стоило ей увидеть дверь, что вела в подвал. — А ну пусти меня! Не трогай своими руками мой зад, мудила! Быстро руку убрал! Ей нужно было привлечь внимание не только соседей, но и хоть кого-то, кто бы мог её спасти. Её голос и машина около дома Мясника стало своего рода знаком людям, что осторожно восседали вокруг окон, огибая отрядом дом во всеоружии. Они строем, очень тихо цокая по траве, словно ветер, прошли в дом, оглядываясь. Звуки были на первом этаже, потому стоило осмотреть впринципе весь дом. Никого не было. Однако звукоподавление в подвале играло ключевую роль. Малькольм шлёпнула Абрамиону по больной ноге, вызывая приступ боли такой силы, что судорога прошла даже по лицу, образуя новые морщины. Блондинка захохотала, приказывая: — Ты такая грубиянка! Сейчас папочка разберётся с тобой! Та щёлкнула пальцами, приказывая Ромео опустить на пол их похищенную. Наталина на слова об отце запаниковала, вываливаясь из некрепкой хватки мужчины таким образом, что снова упала на колени, ударяясь им так сильно, что казалось, будто бы сломала чашечки. Однако по свежим ранам ударить – смерти подобно. Она просто повредила и содрала колени пуще прежнего, создавая новую порцию боли и шрамов. Ключи сорвались с её шеи, поскольку цепочка была непрочная и разлеталась, стоило ей запутаться в одежде и слишком сильно натянуться. Лола захохотала, глядя на это. Она вываливались из рук её брата так, будто бы котёнок. Перевернулась в полёте и, подобно котёнку, встала на лапы, дрожа от боли и страха. Малькольм встали таким образом, чтобы заслонить собой проход в подвал, как бы блокируя дверь, чтобы Наталина не убежала, отвлекись отец. Девушка, безнадёжно выдохнув, подползла к ключу, обожжёнными пальцами взяла его в ладони, прижимая к месту, где раньше болтался металл. Она обречённым взглядом посмотрела на ключи в своих руках, видя ужасные шрамы, а так же закованные в наручники кисти. Паника поселилась внутри горла, стоило знакомому, до мурашек на коротком загривке, голосу, раздаться из темноты неосвещённой части подвала. Это был Натан. Натан Веснински. Мясник собственной персоной. Он стал подходить к дочери, шлёпая голыми ногами по чистому полу. В детстве он был постоянно запачкан кровью. По воспоминаниям– отец не изменился. Жестокий взгляд, холодные и резкие движения, которые сложно предугадать и страшная ухмылка, которую только болью стереть и можно. Веснински младшая смотрела на него таким взглядом, что любой неравнодушный отпустил бы пленную, однако не родной отец. — Давно не виделись, Наталина. Натали моя. Он присел рядом на корточки, осторожно прикоснувшись к коже руки дочери острым ножом, которым обычно мучил её и даже подписал его. Его тон был обманчиво любезен и Абрамиона знала это хорошо, что хотелось выть волком от безысходности. Она поджала губы, не сразу понимая, что обращаются к ней. Она смотрит обречённо, чувствуя жгучую боль по всему телу. Мужчина с интересом рассматривает лицо, что так похоже на него самого. Мясо на лице, которое сползло около получаса назад, открыл вид на кровавую массу, где раньше находилась заветная латинская четыре. Мясник усмехнулся, поднимая голову на младшую Малькольм и благодарно кивая. Та заулыбалась в ответ, хищно стрельнув в рыжеволосого озорным взглядом. — Почему ты молчишь? Ты боишься родного папочку? Он говорит будто бы удивлённо, хотя блять знает, насколько она его боится. В голубых глазах была лишь откровенная насмешка и жестокость, которая перетекала в такие же напротив, но уже в жалостливые, будто бы у котёнка. Они смотрели друг на друга, Наталина проговорила через чур тихо: — Отпустите меня. Пожалуйста, прошу. Отпустите.. Отчаянно молила она, понимая, что её без наркоза будут шинковать, подобно свинье, устроят самую настоящую кровавую бойню, а после и баню. Она смотрела жалостливо, почти плача от безысходности. Нет. Плача. Несколько солёных слёз скатились по её щекам, показывая, что ей и вправду страшно. Больно. Одиноко. Неимоверно отвратно. Наталина боялась его. Своего отца. Этого монстра. Этого чудовища, что безжалостно испортил своему ребенку всю жизнь, вынуждая скрываться и не высовываться, получать новые шрамы и стать самым больным человеком. — На этот раз Наталина– ты никуда не уйдёшь. Я тебя не отпущу. Мужчина смотрел оценивающе, ухмыляясь и пугая дочь, которая была напротив него и сидела спиной к выходу. Она прижимала ключ к обожженной груди, шипя и роняя на раны пуще прежнего слёзы, заставляя те щипеть. Натан обратил внимание за сжатый кулак, с силой сжимая своей рукой руку дочери, заставляя разжать. Наталина боялась, но никогда не согласилась бы отдать ключи от своего дома отцу. Никогда. Наталина вырывает руку, толкая только ногой отца в колено. Мужчина успел прежде, чем упасть на пол, воткнуть острое лезвие в предплечье любимой дочери. Он с хохотом поднялся, слыша истошный вой свой дочери. Рана сочилась кровью, однако теперь в её руках было оружие. Она вынула его. Боль была повсюду. Она окутала руки, ноги, лицо, груди с такой силой, что дышать становилось плохо. Спёртый воздух подвала был ужасен и добавлял угнетения. Она отползла к стене, дрожащими руками держа нож отца, что был испачкан в собственной крови. Ей страшно, до чёртиков страшно. Она не хочет умирать без боя. Она его даст. Блондинка хотела было вмешаться, однако остриё ножа вонзилось в её собственное колено, когда та подошла, дабы ударить ногой и выбить оружие. Она не боялась загнанного в угол человека. А зря. Её истошный вопль был слышен всем, а Натан, прихватив топор, развернулся в сторону дочери, не обращая внимание на мельтешение Наталины с Лолой. Женщина повалилась рядом с рыжеволосой нападающей. Ромео стоял беспристрастно. Ему было всё равно. Наталина, стоило Малькольм упасть на пол от боли и начиная содрогаться в приступах боли, перегнулась на несгибаемой руке вперёд, ударила в чужую щёку. Та, не глядючи, прорезая щёку таким образом, что обе щековины имели дырки, через которые можно заглянуть и посмотреть на ряды последних зубов. Раздался ещё один крик, кровь хлынула фонтаном, брызгая лицо и одежду Джостен, что начала им махать перед отцом, желая защититься. Защита пришла внезапно. Послышались выстрелы, а затем и раздалась орава шагов. Ромеро, простреленный в груди и живот насквозь, упал на Лолу, что лежала на расстоянии вытянутой руки от Наталины, что отпихнула больной ногой тело ранее рядом упавшей Малькольм. Малькольмы мертвы, а люди, видя двух рыжеволосых, предпочли выстрелить в того, у кого в руках был топор и ни одного видимого повреждения. ФБР, во главе с неизвестным человеком, ворвались в подвал, подхватывая Наталину под руки, предварительно выбив нож из них, выводя ту на вверх. Мужчина следует впереди и стоит им подняться– тут же оборачивается, поправляет очки и говорит, щёлкнув, подобно матери. Она всегда это делала тихо, почти не издавая звука. Её опустили на израненные колени, лицом к земле, но не касаясь. — Я твой дядя. Стюарт Хэтворд. Ты можешь мне верить. Я обязан был спасти тебя. Наталина боится его. И это понятно. Он махнул рукой вверх, как бы показывая, чтобы её голову и голову присевшего дяди сравняли. Голубые глаза ударились в зелёные, как у мамы. Она открыла рот, желая что-то сказать, но удалось ли перед отключкой выговорить: — Спасибо, мам.. Мужчина подловил её голову, видя на руке отпечаток крови. Боль накатила на неё с новой силой, заставляя уйти в себя, чтобы пережить её. Ключи из ладони та не уронила даже после того, как попытались разжать ладонь. Ни у кого не получится забрать её дом.