Путаница

Эсмеральда плясала. Красное платье такой яркости, что делалось больно глазам, демонстрировало все изгибы и выпуклости девичьей фигуры, нарочно открывало плечи, заставляя Клода разрываться между желанием отвернуться и продолжать смотреть. Всё же цыганские танцы относились к немногочисленным достоинствам канона, безжалостно перекраивающего привычный уклад архидьякона. — Бесстыжие выкрутасы, — проворчал он, с неудовольствием потерев крючковатый нос. Однако взора не отвёл. Впрочем, Клод не был далёк от истины: Эсмеральда совершала такие телодвижения, от одной мысли о которых в другое время сгорела бы со стыда. Она то вихляла бёдрами, то садилась на шпагат, то кувыркалась, так и сяк задирая ноги — словом, плясалась явно не провансальская сарабанда. Перещеголял эту пляску только канон из множества миниатюр под названием «комикс», где все зрители имели возможность заглянуть под цыганскую юбку — и не раз. Да и фильм девяносто седьмого года от него не отставал — у Клода от него сперва едва сердце не прихватило. Но всё это было второстепенно. Пусть цыганка сделалась взрослее и как будто выше ростом. Пусть её кожа приобрела смуглый оттенок, присущий, скорее, мавританкам, чем уроженкам Андалузии, а глаза позеленели. Всё равно под оболочкой роковой искусительницы угадывалась прежняя Эсмеральда. Но, главное, диснеевский канон предписывал ей во время танца запрыгнуть к Клоду на колени и поцеловать в нос. Да, нигде больше она не выказывала столько расположения «страшному монаху»! Вряд ли, конечно, это доставляло ей удовольствие, но ноблесс, как известно, оближ. Вот и сейчас она, исполнив очередной пируэт, подбежала к помосту, где восседал судья. Клод затаил дыхание, предвкушая момент. Он чертовски устал, таскаясь по облавам, разбирая дела всяких проходимцев, продираясь сквозь хитросплетения законоуложения. Ему даже пришлось инструктировать Пьера Тортерю, как следует надевать испанский сапог, а тот снисходительно улыбался. Заслужил же он хоть немного радости! Эсмеральда замерла вдруг, растерянно озираясь. Окружающее подёрнулось дымкой и начало расплываться. — Нет, только не сейчас! — взмолился Клод, поняв, что происходит. — Нет, нет, нет, нет… Но его уже завертело, затягивая в гигантскую воронку. Спустя исполненное неизвестности мгновение, показавшееся Клоду вечностью, ноги его ощутили твёрдую поверхность. — Куда же меня на сей раз занесло? — обречённо подумал он, не осмеливаясь разлепить веки. Горло дрожало от желания запеть. — Эс-ме-раль-да! — радостно скандировал голос дорвавшегося до действия Гренгуара, делая ударение почему-то на последний слог. — Пляши и ты, все мы шуты! Клод решился осмотреться. Вокруг сгустился полумрак, как если б вдруг в Париже наступила полярная ночь, скравшая очертания домов. Лишь возвышалась надо всем сложенная из серых плит громада, смутно напоминающая собор. Из окон вырывался зелёный свет. На стене красовалась легендарная надпись «Ἀνάγκη», каждая буква была величиной с туаз. Посреди площади плясала Эсмеральда, по-прежнему босая и с распущенными волосами, только уже не в красном платье, а в зелёном. Вокруг неё, скликая народ, суетился Гренгуар, облачённый в длиннополый камзол. Причёски его, как видно, давно не касались ножницы. Скосив глаза ниже, Клод обнаружил на себе чёрную сутану необычного фасона — с крыльями, как у летучей мыши. — Понятно, я в мюзикле, — констатировал Клод. — Что ж, по крайней мере, я снова архидьякон. Тут он узрел, как из портала Страшного суда (хотя Клод уже не был уверен, какой из них Страшного суда) вышел Квазимодо и, подволакивая ногу, побрёл к кругу зрителей с намерением приобщиться к зрелищу. Обострившимся чутьём ревнивца распознав соперника, Клод вознегодовал. Кашлянув, дабы прочистить горло, он скорым шагом направился к толпе. — Квазимодо, кто позволил тебе покидать собор? — загремел он хорошо поставленным голосом, перемежая слова жестами. — Как тебе взбрело в голову смотреть на ведьму? Драная кошка! Вся грязь парижских мостовых на её ногах. Эсмеральда, задетая оскорблением, плюнула в архидьякона и, хоть не попала, но, очевидно, отвела душу. Квазимодо, испуганно вжав голову в плечи, оглянулся на искорёженный собор. Нет, он не ошибся. Правота придала ему уверенности. — Диснеевский канон закончился, мэтр, значит, я могу выходить, когда захочу. Ну а что до девушки, так сами знаете, в большинстве канонов я её люблю не за глоток воды, а с самого начала, — почтительно пояснил Квазимодо. — Кстати, не нужно кричать и говорить со мною жестами, я вас прекрасно слышу. Он широко улыбнулся и с наслаждением повторил: — Я вас слышу, господин. Доводы горбуна оспариванию не подлежали. Эсмеральда, не найдя рядом Джали, постановила сократить выступление и приступить сразу к сбору оплаты. Проходя мимо архидьякона, она демонстративно фыркнула. Клод затрясся, ища, на ком сорвать ярость. — Капитан Феб де Шатопер! — зычно воззвал он, не замечая, что поёт. — Так-то вы охраняете общественный порядок? Немедленно разгоните сброд с Соборной площади! Капитан Феб де Шатопе-ер! Означенный капитан наслаждался обществом невесты. Мрак ничуть не мешал ему, а наоборот настраивал на романтический лад, делая Флёр-де-Лис ещё более желанной. Вдобавок и мадам Алоиза, деликатно устранившись, не мешала влюблённым. Феб, подсев вплотную, приобнял невесту за талию, Флёр-де-Лис не оказывала сопротивления. Тут зов архидьякона достиг их ушей. — Вот привязался, свинец ему в глотку, — сплюнул капитан, вскочив. — Мало он меня в прошлый раз загонял? Машинально схватившись за пояс, он несколько мгновений изображал соляной столп, недоумённо моргая на резиновую дубинку. — Э… А где нормальное оружие? Флёр-де-Лис сердито нахмурилась. — Вы опять покидаете меня, грязное животное? Будто я не знаю, сволочь вы этакая, что вам не терпится удрать в притон той сводницы с моста Сен-Мишель! Феб хотел возразить, но поперхнулся. Неужели его невеста, это нежное создание, покрытое лоском светского воспитания, способно браниться, подобно сапожнику? — Я посвящаю ему все свои двадцать две… четырнадцать вёсен, — приговаривала девушка, расхаживая кругами по гостиной, — а он якшается с цыганкой, прикрываясь службой. Где вы прячете вашего бастарда? Круги постепенно сужались. Феб, как иголка, притягиваемая магнитом, поворачивался вслед за невестой. — Ваша матушка грохнется в обморок, узнай она, какие слова вы произносите, дорогая моя, — с трудом прохрипел он. — Этот, как его… сиквел был ошибкой, его даже поклонники не считают за канон! Да и сами понимаете, я имею право расслабиться после Диснея. Они остановились, тяжело дыша. — Ах, расслабиться… Закусив губу, Флёр-де-Лис толкнула наречённого в грудь, заставив опуститься на циновку, сама, как орлица над добычей, нависла сверху. Феб, привыкший к обычной холодности невесты, безропотно и охотно подчинялся. — Несносный! Научите же меня искусству сладострастия. Обучению помешала мадам Алоиза, неспешной походкой вплывшая в гостиную. Почтенная дама, как повелось, собиралась восхититься картиной искренней любви, когда зрение, ослабевшее с годами, открыло ей всю панораму. — Прошу прощения, кажется, я ошиблась каноном, — смущённо пискнула она, пятясь за дверь. Мадам Алоиза постояла немного, приложив ладонь к груди, затем снова заглянула в гостиную. Флёр-де-Лис, склонив голову, сидела над вышиванием, Феб, заложив руки за спину, рассматривал эмблемы, украшавшие камин. Успокоенно вздохнув, дама де Гонделорье ретировалась в свои покои, оставив влюблённых наедине. Она не сомневалась в добродетели дочери и благородстве капитана.