Путаница

Потеряв последнюю надежду вызвать капитана, раздражённый Клод направил стопы к собору. Квазимодо, вздохнув, поплёлся за ним. Под сенью обители архидьякон жаждал отдохновения, но, едва за ним и звонарём затворилась дверь центрального портала, как в неё требовательно забарабанили. — Опять… — обречённо простонал Клод. Скрипя зубами, он проследовал на паперть, узрев хмурый строй цыган во главе с Клопеном, по-прежнему выряженным в разноцветное рубище, правда, после тасканий по катакомбам, окраска его одеяния смазалась и приобрела однородный оттенок. Перо на шляпе сиротливо поникло. Лицо короля Арго заметно потемнело и, казалось, отнюдь не от грязи. — Убежища, — мрачно сказал Клопен и сплюнул. Клод брезгливо поморщился. От просителей разило так, словно они поочерёдно искупались во всех сточных канавах Парижа. — Каждый раз одно и то же. У вас есть своё прекрасное убежище, куда не смеют заглядывать королевские солдаты, ступайте туда и не морочьте мне голову. — Так положено, поп, — осклабился Клопен, продемонстрировав жёлтые зубы, — мы приходим и просим убежища. Мог бы, как подобает доброму пастырю, хоть раз впустить нас. Цыгане забубнили, выражая солидарность вожаку. В ответ Клод выдал яростную тираду, общий смысл которой заключался в том, что он скорее примет микстуру, сваренную Куактье, чем позволит ворам и проходимцам осквернить собор, ибо они украдут золотые статуи, начнут горланить непристойные песни, а зловоние от их лохмотьев не перебьёт никакой ладан. — Наша ли вина, поп, что пришлось торчать на кладбище Невинных, по твоей, между прочим, милости? Да ещё неподалёку свалка рынка Ле-Аль. Конечно, там благоухает не флёр… этим… оранжем! — оскорбился Клопен. Клод возвёл очи горе и вновь призвал Феба де Шатопера к исполнению долга. К несчастью, капитан в ту минуту исполнял иной, более приятный долг, и прийти на выручку архидьякону не имел возможности. Клоду пришлось действовать самому. Размахивая руками, точно крестьянка, выгоняющая забравшуюся в огород курицу, он погнал не слишком-то сопротивляющихся бродяг с паперти и дальше через площадь. Крылья, пришитые к сутане, развевались на ветру. Клопен, ворча, увёл свою ораву во Двор чудес — дышать свежим воздухом и праздновать освобождение. Клод, поникнув плечами, побрёл обратно. Всё было против него. Как он устал от непостоянства! То ли нужен ему сан, то ли нет. Зачем ему даден в подчинение этот тупица де Шатопер, если его всё равно не дозовёшься? Для чего ему умение петь, если на цыганку оно не производит ни малейшего впечатления? Один Квазимодо по-прежнему предан, но и он готов променять господина на зрелище. — О, быть священником… — затянул Клод для собственного успокоения. Гренгуар, соскучившийся по болтовне, нагнал его и потянул за рукав. — Послушайте, мэтр, поговаривают, что земля наша кругла, словно шар, — сообщил поэт как бы между делом. — Да, поговаривают со времён древних эллинов, — язвительно проскрипел Клод. — Полноте, не сердитесь, мэтр. Вы мните себя несчастным, а ведь я страдаю куда больше — даром, что мне дадена здесь обширная роль. Я одолжил Квазимодо, — Гренгуар сделал ударение на последний слог, — свой трактат и до сих пор ничего не получил обратно. Ему, видите ли, нужнее, а я, если, мол, так надо, сочиню ещё один! Будто написать шестьсот страниц — детская забава. — Да-да… — рассеянно отозвался Клод, думая, как бы отвязаться. У него началась ломота в висках. Следовало когда-нибудь интереса ради выяснить, кто же всё-таки болтливее: Гренгуар или Жеан. Поэт, впрочем, имел перед школяром неоспоримое преимущество — он требовал лишь внимания, тогда как Жеан просил денег. — Взгляните на ту надпись, — не замечая состояния собеседника, продолжал Гренгуар, указав на гигантское «Ананке», — возможно, её вывела та же рука, что начертала «Мене, мене, текел, упарсин». Она, право, обо мне! Клод быстро схватил его за руки. Гренгуар охнул от боли. Клода кинуло в дрожь. — Довольно вам прибедняться, мэтр Пьер! Уж кто-кто, а вы никогда не остаётесь в накладе. Выпутаетесь из любой передряги, заболтаете самого короля, заполучите козу, а то и девушку в жёны. — Вот о девушке и речь. О, отпустите, мэтр, вы сломаете мне руку! Полбеды, что мне пришлось однажды жениться на Джали. Представьте, что тёща моя — полоумная Гудула, а ведь все знают, чем она занималась до того, как замуровалась в Роландовой башне. И недаром говорят, что яблоко от яблони недалеко падает. На месте Эсмеральды я предпочёл бы от такой яблони укатиться на десяток лье, но она… — На что вы намекаете, чёртов болтун? Клод разжал пальцы и замер, вперив жгучий взор в поэта, словно намереваясь прожечь дыру в его и без того ветхом камзоле. Гренгуар, морщась, потирал запястья, не прекращая, однако, молоть языком. — Представьте, мэтр, каково иметь жену, которая не подпускает к себе мужа, но уходит на свидание в бордель. — Как? Разве не к сводне Фалурдель с моста Сен-Мишель? — Вы забываете, где мы, мэтр. Архидьяконская ладонь со смачным звуком впечаталась в высокий лоб. О, конечно! Допустить цыганку к старой сводне ещё куда ни шло, но одна мысль о притоне «Валь-д’Амур» заставляла болезненно сжиматься сердце. Там, где на девушку устремлены множество пар глаз, где за пару су посетитель мог сорвать весь букет любви, ей не место. Обиднее всего то, что Фебу не приходилось даже уговаривать цыганку — насчёт свидания в каморке святой Марты они совещались куда дольше. Нет, — твёрдо решил Клод, — она не пойдёт туда. — Квазимодо! — позвал он, переняв привычку Гренгуара ставить ударение на последний слог. Эсмеральда, беззаботно напевая, шла по тёмному переулку. Из-за угла ей наперерез выпрыгнули две фигуры: одна массивная и угловатая, другая, ростом поменьше, напоминала летучую мышь, вставшую на задние лапы. Застигнутая врасплох цыганка успела только жалобно пискнуть. Похитители, сопя, толкаясь и мешая друг другу, набросились на неё, зажали ладонью рот. Они так увлеклись, что не заметили приближения отряда солдат во главе с Фебом де Шатопером. Даже сердитый окрик: «Эй, бродяги, отпустите девку!» не побудил их бросить добычу. Лишь чувствительные удары дубинок, которые канон вручил стрелкам взамен мечей и арбалетов, заставил злоумышленников броситься наутёк. Квазимодо, загодя зная, что затея обречена на провал, успел всё же опрокинуть нескольких стрелков, прежде чем его скрутили. Клод не собирался попадаться, ибо перспектива провести ночь в застенках его совершенно не прельщала. Подобрав полы сутаны, он бежал так, что ему позавидовал бы заяц. Но всё в тот вечер складывалось против него. Проклятая темень. Камень, высунувший из мостовой свой коварный бок. Споткнувшись, беглец плашмя упал на землю, а преследователи, воспользовавшись его бедой, мгновенно завели ему руки за спину. — А вот и второй! — радостно вскричал Феб. — Наконец-то я поймал тебя, прощелыга! — Немедленно отпустите! — рявкнул Клод, яростно извиваясь в путах. — Я архидьякон Жозасский! — Да-да, — передразнил Феб, — а я Папа Римский. Мрак скрадывал черты лица, не позволяя капитану узнать начальство. Да и пристало ли, право, архидьякону слоняться по подворотням? А, может статься, Феб и узнал Клода Фролло, но не упустил возможности отплатить за прежние унижения. Так или иначе, он приказал доставить скрученных злоумышленников во Дворец правосудия — пусть охолонут до утра в казематах Консьержери. Эсмеральда во время суматохи покинула поле боя. Её исчезновения никто не заметил.