Путаница

Покуда Клод воевал с незваными гостями и чинил препятствия цыганке на пути в «Валь-д’Амур», его неугомонный брат коротал время за любимым занятием в любимом месте. И это, увы, были отнюдь не зубрёжка лекций и не аудитория коллежа Торши. Школяр в компании таких же, как он, лоботрясов закатился в кабачок «Старая наука» и дегустировал содержимое винного погреба. На сдвинутых вместе столах, за которыми заседали школяры, выстроилась батарея из бутылок, окружённая тарелками со снедью. По мере того, как пустела посуда и наполнялись желудки, речи кутил становились всё раскованнее. Жеан по природе своей любил поболтать. Вино же развязывало ему язык особенно сильно. Жеан подносил кружку ко рту, делал несколько глотков и пускался в разглагольствования. Он вошёл в раж, он говорил и пил, пил и говорил, и ему было уже не важно, слушают ли его приятели. Он мог обойтись и вовсе без слушателей. В речах его смешалось всё: жадный брат, под дурацкими предлогами отказывающий в деньгах, демон Сидрагазм, ректор, дырявые башмаки, Пифагор, латынь и греческий. По мере того, как Жеан пьянел, сентенции, излагаемые им, становились всё невнятнее и бессвязней, язык поворачивался с усилиями. — Навязывает мне с-своего вык… выкормыша, — Жеан икнул. — Будь я брюхат, как Папа, если улица Галиаш од-дним концом не упирается в Стекольную, а другим… Не завершив описание улицы Галиаш, Жеан уронил голову на стол и басовито, с переливами, захрапел. Заботливые товарищи отодвинули подальше тарелку с закуской, чтобы спящий ненароком не смахнул её на пол, и более не нарушали его покой. Пробуждение было не из приятных. Тело затекло, шею ломило, во рту пересохло. Жеану показалось, будто за ночь он постарел лет на двадцать, таким измотанным он себя ощущал. Вдобавок, в уши ему лезло назойливое мяуканье, надрывая и без того гудящую голову. — Это твои шуточки, Изабо? — пробормотал Жеан, не открывая глаз. — Мяу! Мяу! Мяу! — жалобно тянули по меньшей мере десяток кошек. Запах в помещении стоял соответствующий. Жеана пробил холодный пот. — Какой сейчас канон? О, чтоб им провалиться! — напряжённо размышлял бедолага. — Бродвей и я отец Квазимодо? И тогда я вообще умер? Но откуда тут взялись кошки? Собравшись с духом, он разлепил сонные веки и огляделся, одновременно пытаясь сфокусировать зрение. Окружающее свидетельствовало, что он действительно отец Квазимодо, но, по крайней мере, не кровный. И вообще кабинет, заполненный книгами, не внушал ему надежд, особенно в мучительном состоянии похмелья. Кроме Жеана в кабинете находились кошки. Казалось, они заполнили все поверхности. Кошки мяучили, тёрлись о ноги, задрав хвосты; пушистый белый кот запрыгнул к Жеану на колени. Жеан так растерялся, что забыл спихнуть его. — Ну и дела! — присвистнул он. Дверь приотворилась, в кабинет боком, словно краб, протиснулся востроносый грефье, с изумлением уставившись на помятую физиономию патрона. — У меня приключились неприятности с камином, — нашёлся Жеан. Грефье понимающе кивнул и произнёс то, что Жеан в его положении меньше всего желал услышать: — Пора на заседание, ваша честь! — Так обратитесь к судье Фролло, я-то здесь при чём? — едва не брякнул Жеан, но вовремя спохватился, сообразив, что он и есть судья Фролло, и не абы какой, а Верховный, и весь громадный Дворец правосудия отдан в его власть. В общем, столь стремительной карьере позавидовал бы любой школяр. Трудность заключалась в том, что все законоуложения исчезли из его памяти, если вообще там водились. Отступать, однако, он не имел права. — Что там? — коротко бросил Жеан выжидательно застывшему грефье. Тот встрепенулся и пояснил, что сегодня рассматривается одно дело, о нападении на женщину, предположительно блудницу, и, конечно, никто не решился бы беспокоить Верховного судью по таким пустякам, кабы происшествие не осложнялось оскорблением духовного лица. — Один из злоумышленников имел наглость называться архидьяконом Жозасским. Жеан поднялся с кресла и деловито потёр ладони. Чутьё, подсказывающее, где бы раздобыть денег, никогда его не обманывало. — Проводи меня к ним, — приказал он. И добавил, обведя рукой пространство кабинета, — Затем вели, чтобы здесь прибрали. Едва Жеан переступил порог камеры, где содержались заключённые, то сразу понял, что не ошибся: в силки действительно угодил красный зверь. Ни одна из бессонных ночей, исполненных неразделённой страстью, что довелось перенести Клоду Фролло, не шла ни в какое сравнение с этой тревожной ночью. Все эти катания по жёсткому полу, грёзы о голубых жилках, впивания зубами в подушку отныне мнились ему ничтожными, просто ребячьим баловством. Клод не уснул ни на минуту, со страхом ожидая утра. Он, конечно, ещё не раз заявил и скрутившим его стрелкам, и сержанту, принимавшему арестованных, что случилась чудовищная ошибка, они схватили не того человека, он сам архидьякон, второй викарий епископа. Тщетно. Солдаты отделывались шуточками, а под конец и вовсе угостили дубинкой по рёбрам. Поступок солдат был понятен: какой-то бродяга смел порочить грязными устами священника, который, верно, сейчас молится у себя в келье. Капюшон, надвинутый на лоб, скрадывал черты. Клод предпочёл умолкнуть и безропотно проследовал в камеру вслед за ни разу не раскрывшим рта Квазимодо. В замке с адским скрежетом провернулся ключ. Ловушка захлопнулась. — Утром судья разберётся, какой ты архидьякон, — пообещал тюремщик и, побрякав напоследок связкой ключей, удалился. Квазимодо, тяжко вздохнув, опустился на охапку соломы и, повозившись немного, затих. Его тоже одолевало отчаяние, он разбирал бы стену, грыз бы решётки по приказу мэтра. Но чем он мог помочь сейчас? Умом Квазимодо понимал, что их положение безвыходно, оставалось покориться судьбе. Клод заметался по камере. Унизительность ситуации, в которой он очутился, доводила пленника до бешенства. С ним, священником, дворянином, обошлись, как с каким-то голодранцем, заперли в вонючем узилище, кишащем клопами! Он с отвращением пнул охапку соломы. Что это — ложе?! Клод и не вспомнил сейчас, как порывался на точно таком слиться в наслаждении с Эсмеральдой и тогда оно не казалось ему мерзким. С соломы злость архидьякона переключилась на капитана. Он, воспользовавшись всеми связями, отправит проклятого Феба в самый захудалый гарнизон, он тысячу раз пронзит его кинжалом, нашлёт страшный недуг, расстроит свадьбу с Флёр-де-Лис! Клод яростно кусал губы, изобретая всё новые и новые кары. Едва предоставится возможность, он непременно отомстит. Сейчас же у него в буквальном и переносном смысле связаны руки. Постепенно до него начал доходить истинный масштаб трагедии. Что ждёт их утром? Конечно, при свете его узнают, и тогда… Позор, разоблачение. Клод содрогнулся, по спине его полз хладный пот. Конечно, соображал он, светский суд не имеет права судить его, лицо духовное. Скорее всего, его, разобравшись, отпустят с миром. Но скандал, который дойдёт до епископа, насмешки, слухи — во всём этом, разумеется, приятного мало. Хорошо, если личность его выяснится до суда. А если нет? Что станется с его репутацией? Архидьякон представил насмешливое лицо Луи де Бомона, с издёвкой выговаривающего: — А я ведь предупреждал, отец Клод, что ваши ночные прогулки добром не кончатся! Клод напряг ум, изыскивая способ спасения с минимальными потерями. Может, сказать им, что на девушку вовсе никто не нападал? Он просто прогуливался с воспитанником, а ей невесть что померещилось, стража же, не разобравшись, принялась хватать кого попало. Пожалуй, звучит неубедительно. Поразмыслив, Клод отверг этот план. Многое зависело ещё и от того, как поведёт себя Квазимодо. Вдруг он примется рассказывать, как есть, и по простоте душевной сдаст мэтра с потрохами? Темнота и связанные руки, как назло, лишали архидьякона возможности проинструктировать воспитанника на языке жестов. — Молчи, — сказал он, не будучи полностью уверенным, слышит ли его Квазимодо, — предоставь завтра говорить мне. Пожалуй, рассуждал Клод, Квазимодо придётся пожертвовать, иначе не выпутаться. Да, нужно сказать, что Квазимодо напал на девушку: возможно, почувствовал в ней угрозу и лишь охранял господина, либо попросту что-то не так понял, а он, Клод, пытался оттащить воспитанника. Не признаваться же, что сам науськал его? На крики сбежалась стража, а дальше всё, как в предшествующем варианте. Необходимо также пригрозить служителям Дворца правосудия большими неприятностями. Главное, чтобы Квазимодо не вздумал встрять с объяснениями. Потом, конечно, Клод и за него замолвит словечко и дело даже не дойдёт до суда. А если дойдёт, то приговор ограничится штрафом — ничего, от нескольких денье епархия не обеднеет. Нотаций епископа так или иначе не избежать, но они после принятого решения казались Клоду наименьшей из зол. Клод опустился на пол. Раздражение постепенно уходило. К утру он совсем успокоился, им овладело странное умиротворение. Образ цыганки перестал беспокоить его воображение. Клод искренне не понимал, зачем вообще преследовал это невинное создание. Наконец за решёткой забрезжил свет. Квазимодо, всхрапнув, проснулся, помотал встрёпанной головой. Его вопросительный взор устремился на мэтра. Клод, ощутив укор совести, всё же повторил: — Молчи. Течение времени казалось узникам вечностью. Клоду, во всяком случае, осточертело томиться ожиданием. Возможно, проклятые часы вовсе остановились? Но нет, время шло, как положено, в подтверждение чего в коридоре раздались шаги, заскрежетал, действуя на нервы, отпираемый замок. Клод поднялся, горделиво вздёрнув подбородок. Видя его движение, встал и Квазимодо. Узрев вошедшего, Клод издал изумлённый возглас. На пороге камеры предстал человек в чёрной мантии, с пронзительными глазами, уже в летах, безусловно, знакомый обоим узникам. — Мэтр! — с наигранной радостью возопил Квазимодо. Повернувшись к Клоду, он повторил растерянно. — Мэтр? — Здравствуйте, братец! — лукаво подмигнув Клоду, пропел вчерашний школяр.