Спустя тысячу лет

Поймать такси и наверняка застрять в пробке или воспользоваться подземкой? Последнее, хоть и быстрее, но проехать пять остановок придется в прямом смысле стоя на одной ноге. Люцерис колебался с минуту и все же выбрал прохладу метро. Он начал спускаться по лестнице и почти сразу пожалел о своем решении. Поток людей буквально внес его на станцию и затолкал в вагон. Как некстати сломалась машина! Люк не ездил на метро уже лет шесть, с тех пор как получил права. Люди в вагоне стояли так плотно, что не нужно было даже держаться за поручни — упасть не получилось бы и при желании. Однако находиться в центре толпы было некомфортно. Люцерис рассудил, что при каждом открытии дверей его будут теснить туда-сюда, а, может, даже вынесут до того, как поезд прибудет туда, куда ему нужно. Он решил продвинуться в конец вагона, чтобы хотя бы какая-то сторона его тела упиралась не в разгоряченные августовской жарой тела других пассажиров. Ему повезло. Несколько мужчин, стоявших почти у самой двери, разделяющей вагоны поезда, двинулись на выход, и Люцерис, крутанувшись несколько раз, словно в танцевальном па, за пару размашистых (насколько это было возможно в здешней тесноте) шагов оказался прижатым к стеклянной двери, между вагонами. Его лоб успел покрыться испариной, когда он прижался им к спасительной прохладе стекла. В соседнем вагоне ситуация была не лучше: люди толклись, как сельди в бочке, однако одному из них, видимо, повезло немного больше других. Он смог устроится с книгой, которая была прижата к стеклу так, что оказалась четко параллельно лицу мужчины, на которого от безысходности уставился Люк. Впрочем, ему была видна только верхняя часть его лица: светлые волосы, открытый высокий лоб, сведенные вместе брови, голубые глаза, быстро бегавшие по тексту… «Улисса»? Боже, какой душнила, а, главное, зачем станет читать Джойса в метро в час пик? Люку стало смешно. Будучи двадцатилетним студентом, он пытался осилить эту книгу с подачи своего преподавателя литературы, но дошел только до четырнадцатого эпизода. Никто из его сокурсников не продвинулся так далеко, и он многое бы отдал, чтобы обсудить этот странный роман с кем-то еще. Смешок Люцериса, хоть и неслышный, и движение его головы, видимо, привлекли любителя модернистской литературы из соседнего вагона и он опустил книгу, уставившись на Люка. Взору открылось лицо блондина, теперь пристально смотревшего сквозь стеклянные двери. Очередная остановка была резкой, как линия челюсти незнакомца напротив. Старого знакомого напротив. Какая-то женщина тонко вскрикнула, парень с рюкзаком обрушил отборные проклятия на не умевшего тормозить машиниста, а Люцерис вдруг почувствовал, что проваливается в кроличью нору. И он упал бы прямо там, на грязный пол, если бы не десятки тел, плотно прижимавшиеся к нему с трех сторон. Могла пройти тысяча лет, а потом еще тысяча, и еще, но этого человека Люк узнал бы с любым цветом волос и глаз, в любом возрасте, в любом из миров.

***

Не то, чтобы читать в такой давке было удобно или необходимо, но это было лучше, чем просто стоять без дела, стараясь не встретиться взглядом с каким-нибудь незнакомцем. Поэтому Эймонд открыл книгу и попытался сосредоточиться. Это было непросто. Боковым зрением он постоянно улавливал какое-то мельтешение в соседнем вагоне, в непосредственной близости от него самого. Не помогала и августовская жара, и навязчивые мысли о том, чем же ему занять предстоящие выходные. Их он ненавидел и всегда старался забить по максимуму. Эймонд оторвал глаза от текста, сквозь который продраться сегодня не было ни малейшего шанса, и мельком взглянул в соседний вагон. Напротив него стоял высокий крепкий парень, который с легкой улыбкой, контрастировавшей с его несколько суровым внешним видом, изучал обложку его собственной книги. «Красивый»? — пронеслось в голове Эймонда, и тут незнакомец посмотрел прямо ему в глаза. Лицо его показалось Эймонду смутно знакомым. Взгляд снова уставился на буквы, но мысли были все так же далеки от истории. Темные кудри, карие глаза, легкая небритость, серьга в правом ухе — абсолютно его типаж. Ростом выше Эймонда, лет двадцать пять, может, меньше. Парень откровенно пялился. Может, узнал? Эймонду почему-то вспомнилось, как несколько месяцев назад он неосмотрительно позволил кому-то похожему трахнуть себя в туалете ночного клуба. Мог ли это быть он? Иначе, почему он смотрел. Еще и с ухмылкой, черт возьми. Эймонд опустил книгу, частично закрывавшую его лицо, и захлопнул ее. В этот же момент выражение лица парня напротив изменилось. От усмешки не осталось и следа. Поезд резко затормозил и брюнет странно дернулся. Эймонду показалось, что тот близок к обмороку. Но ничего не произошло. Парень только крепче вцепился в поручень обеими руками. Люди вокруг выходили и заходили, а он цеплялся за дверь так, будто от этого зависело, доедет ли он до своей станции или упадет прямо тут. Поезд снова тронулся, и два человека продолжили смотреть друг на друга, разделенные двойным стеклом. Теперь на лице парня блуждала странная смесь удивления, узнавания, трепета, тревоги, интереса и радости. Они были знакомы, Эймонд понял это. И это не был рандомный партнер на одну ночь, или давно забытый однокашник, которого было трудно узнать, потому что в детстве он был толстым плаксой, а потом вдруг за лето превратился практически в инста-модель. Нет, это было нечто другое, нечто большее. Кожа его вдруг зазудела. Он расстегнул несколько верхних пуговиц и почесал шею. Эймонд собрал все силы, чтобы не начать чесать всего себя под пристальным, но уже не таким напряженным, взглядом темноволосого незнакомца. Что-то крутилось на языке Эймонда. Не доставало буквально одного кусочка пазла, чтобы увидеть картину целиком. Когда красивые чувственные губы брюнета открылись, чтобы заговорить, и почти сразу сложились в характерную валирийскую «ȳ», настала очередь Эймонда чувствовать тошноту. Qȳ-bor. Дядя. Не стало вдруг ни заполненного людьми поезда, ни двойного стекла, ни стука колес, ни августовской жары, только гул в ушах и стук собственного сердца. — О, нет, — одними губами проговорил Эймонд. — О, да, — так же беззвучно ответил ему курносый мальчик из его кошмаров, который нашел его вот так просто, летним днем в переполненном поезде метро, старше на десять лет, чем когда они в последний раз виделись в другой жизни. Теперь у этого мальчика было лицо мужчины. Эймонд стоял и смотрел на это лицо. Он бы стоял так и дальше, проехал свою остановку, доехал до конечной, дождался бы, пока его не начали бы выпроваживать работники станции. Впервые в своей жизни, этой жизни, Эймонд не знал, что делать. Отсутствие контроля и неизвестность — две вещи, которые он едва мог выносить. И они обе прямо сейчас текли сквозь пальцы, как песок на пляже, где он бродил не в себе тысячу лет назад, пытаясь найти то, что осталось от его племянника. Из погружения в собственную голову его вновь выдернули движения. Люк показывал правой рукой куда-то влево, широко раскрывая глаза и поднимая брови. Эймонд посмотрел туда и увидел дверь. Ну, конечно. Объявили станцию, Эймонд начал торопливо пробираться сквозь толпу. Быстро оглянулся на Люка, который стоял уже почти у самых дверей и ждал их открытия. Когда двери в вагон Эймонда распахнулись, он был все еще достаточно далеко от выхода. На миг показалось, что он не успеет, что двери захлопнутся перед его носом, и он уедет, оставив на этом перроне все, что так сильно хотел обрести. Прежде чем паника успела окутать его, кто-то протянул руку и схватил его за запястье. Люк! Люк стоял там, одной ногой на перроне, просунув другую между закрывающихся дверей. Когда они распахнулись, он с силой потянул одеревеневшего Эймонда на себя. Эймонд почувствовал, что падает.

***

— Это ты, — выдохнул Эймонд прямо в рот Люка, полулежа на нем после падения. — Это я, — по-доброму неуместно улыбнулся Люк. Вокруг сновали люди. Некоторые были недовольны, что эти двое перегородили им путь, кто-то показывал на них пальцем. Эймонд вдруг осознал, в каком положении они находятся, и вскочил так резко, что чуть снова не начал падать, но удержался на ногах. — Это не моя станция, — он оглянулся, отряхивая пальто и старательно делая вид, что ему не хочется, не интересно смотреть на Люка, который тем временем тоже встал и уверенным движением поправил свои длинные растрепавшиеся кудри. — Ну извини, дядя, — он развел руками, не переставая улыбаться. — Если не твоя станция, может, тогда и выходить не стоило? — Я и не выходил. Это ты меня схватил и из вагона вытянул. И я тебе не дядя, даже не думай сказать это еще раз. Люк открыл рот, пораженный, и так и застыл на месте. Он хоть и считал себя легким и открытым человеком, но в компании Эймонда находиться было непросто, почти дискомфортно. Даже этого, нового, Эймонда с обоими глазами. — Какой же ты мудак, Эймонд. Глаза у тебя два, как я посмотрю, а все равно злой мудила. Не меняешься. — Ты меня из вагона выдернул, чтобы оскорблять? — Эймонд продолжал нападать, но будто по инерции. В любой другой ситуации он бы уже избивал в кровь лицо того, кто дважды назвал его мудаком. Но знакомая ярость почему-то не приходила. Задерживалась где-то. Очень отвлекал рот Люка и его волосы. Кажется, тот заметил какое-то колебание в Эймонде и сказал просто: — Извини. Оскорблять тебя не входило в мои намерения. А вот выпить — да. — Что? — Настал черед Эймонда удивляться. — Предлагаю найти ближайший бар и выпить. Что в этом такого непонятного? Пауза. — Я тебя убил. А ты предлагаешь мне поболтать за пивом, как старые приятели? Скажи, ты идиот? Люк мог много чего на это ответить. Его рот открылся, но тут же снова захлопнулся. Он помолчал немного, смотря Эймонду прямо в глаза. И еле сдержал усмешку, вспоминая… Эймонд всегда был таким: горячим, импульсивным, скорым на слова и действия. Поэтому Люк рассудил, что чем проще он будет разговаривать с ним, и чем честнее, тем будет лучше для всех. Драться ему точно не хотелось, а плести словесную паутину просто не было сил. Поэтому он ответил бесхитростно: — Я не злопамятный. — Я тебя убил, — еще раз, уже тише, повторил Эймонд. — И я это пережил, — легко согласился Люцерис. Эймонд уставился на него тупо, а затем вдруг рассмеялся в голос. Люк понял, как это прозвучало, и тоже не удержался от широкой улыбки. От глубокого открытого смеха Эймонда по спине забегали непрошенные мурашки. — Идем уже. И они пошли.