Спустя тысячу лет

***

В баре было не протолкнуться – стандартная ситуация для вечера пятницы. И хотя снова нырять в толпу не очень хотелось, выбора не было. Вряд ли в центре столицы в конце рабочей недели они могли бы найти место с меньшим количеством народа. К счастью, в самом углу, за стойкой было немного свободного пространства. И только один незанятый барный стул. - Садись. – Люк кивнул на стул. - Почему я? Я не твоя девица, чтобы ты на мне упражнялся в галантности. - Боги, Эймонд, ты найдешь к чему придолбаться. Как вообще так можно жить. Это риторический вопрос, не отвечай. – Люцерис с шумом вдохнул и выдохнул, успокаивая себя, и сел без дальнейших разговоров. Эймонд остался стоять рядом. Какое-то время пили молча. Эймонд взял виски, а Люк – какой-то коктейль, который бармен украсил зонтиком. Эймонд собрался было съязвить по поводу забавного несоответствия внешнего вида Люка и его пищевых привычек, но отчего-то не стал. «Старею», - решил он про себя. - Итак, - Люцерис хлопнул в ладоши и откинулся на стул, отставляя напиток, будто собираясь слушать долго и внимательно, - полагаю, мы не молчать сюда пришли. - Полагаю, я вообще не до конца понимаю, зачем ты меня сюда притащил, - проворчал Эймонд, смотря аккурат в центр стакана, который был уже пуст. Люк заметил это и жестом попросил бармена принести Эймонду еще, чем снова вызвал недовольство последнего. - Я и сам способен… - Да-да, ты не девица,  - перебил его Люк, - тебе нельзя предлагать стул и заказывать для тебя напитки, ты очень самостоятельный и бла-бла-бла. Эймонда рвало на части. Одна его часть хотела встать и уйти, предварительно двинув кулаком в красивую челюсть, потому что, какого хрена вообще! Этот кудрявый засранец выводил его из себя, бесил беспричинно, страшно, до трясучки. Но вторая его часть испытывала совершенно противоположные чувства: до рваного дыхания, до стука крови в ушах, до дрожащих поджилок Эймонд был рад, что видит не холодный мокрый труп маленького мальчика, в смерти которого он был виновен, а живого Люцериса, которому он не причинил никакого зла, который все-таки вырос, и был таким красивым, что от одного его вида перехватывало дыхание. Может быть, Люцерис ощущал нечто подобное, какие-то двойственные чувства, или увидел что-то в выражении лица Эймонда, но именно он снова первым перешел к самой сути и сказал, опустив взгляд и не смотря в глаза своему спутнику: - Знаешь, Эймонд, я просто рад тебя встретить. Можешь не верить, но я рад. Это сложно… быть одному вот так… - Люцерис покрутил ножку бокала в руках, подбирая слова. Он говорил очень медленно. – Жизнь другая, абсолютно, а ты тот же – воспоминания, скорбь. Я помню всех, кого любил и это такое бремя, и оно, вроде как, делает тебя тобой. А иногда кажется, что ты совсем другой человек и плевать на все, и не надо за это держаться. И сейчас, блять, прямо сейчас я именно это и пытаюсь сделать – оставить все в прошлом, не цепляться за то, что ты… - Люк осекся и наконец посмотрел на Эймонда. Тот едва заметно дрожал. Люк снова уставился на свой напиток, не желая смущать собеседника сильнее. Нежность к этому странному человеку, которого он когда-то страшился, а сейчас наблюдал таким уязвимым, начала подниматься в груди. И не было никакой возможности остановить это. «Приплыли», - подумал Люк и снова осторожно посмотрел на Эймонда, который залпом уничтожил вторую порцию виски и сразу попросил третью. Вновь холодный и собранный, только немного раскрасневшийся от алкоголя, он прочистил горло и спросил Люцериса: - Когда твои воспоминания к тебе вернулись? - Несколько лет назад. Твои? - Примерно в то же время. Глоток виски. - Мммм, то есть жил ты себе, был эдаким душкой, а потом – пф-ф-ф, - Люк изобразил руками нечто, похожее на фейерверк, - снова злой засранец с палкой в заднице? – Он улыбнулся игриво, ненатурально, неискренне. Улыбка вспыхнула, но тут же погасла. Видят боги, он пытался разрядить обстановку, как мог, но Эймонд не ответил на шутку. Ни шуткой, ни обидной колкостью, ни кулаками. Ох, сейчас Люк и на кулаки бы согласился. Но Эймонд только смотрел. Люк помнил этот взгляд. Тяжелый, поглощающий, жадный. Сейчас в нем не было ненависти, а, может быть, и тогда не было. Или, по крайней мере, была не только она. Люка бросило в жар. Он допил свой коктейль, поморщившись от приторности и количества крепкого алкоголя. Бармен работал на совесть, напитки здесь, похоже, не разбавляли. Или так действовал на него Эймонд? Люк, кажется, знал ответ. Это всегда был Эймонд. Другие вопросы начали рождаться в его голове. Не о работе, образовании, семье или увлечениях – никакого подобного дерьма. Когда Люк погиб в прошлой жизни, он был таким молодым. Но уже тогда он кое-что понимал о природе желания. Сейчас ему было двадцать четыре, и он считал себя свободным, раскованным человеком. Вопрос вертелся на языке. Он решил, что хуже не будет. Эймонд заказывал четвертую порцию виски. - Хочу задать тебе несколько вопросов. Скажем, три. Идет? – Люк вспомнил шум грозы за окном, рев двух драконов, промокшую одежду, неприятно липнувшую к телу, взгляд Эймонда на себе. Тряхнув головой, он прогнал ненужные воспоминания, сосредотачиваясь на главном. - Идет. Глоток виски. - Ты хотел меня тогда? Вот так просто. Эймонд смотрел, как бармен смешивает очередной коктейль, когда вопрос чуть не сбил его, продолжавшего стоять, с ног. Внезапно картинка замедлилась, стук кубиков льда о стенки шейкера вдруг стал невыносимо громким. Музыка, напротив, зазвучала глухо, будто издалека. Эймонд оказался под водой. Эймонд был под виски. «Пусть его, хуже не будет», - подумал он и позволил алкоголю в своей крови говорить: - Да. Глоток. - А сейчас хочешь? Еще глоток. И потрясающая пустота в голове.  - Да. - Счет! – Голос Люка предательски сорвался, когда он буквально проорал это на весь бар, перекрикивая песню, льющуюся из музыкального автомата. – И побыстрее, пожалуйста. Эймонд снова был не под водой, захлебывающийся, а в баре, куда его привели всего час назад. Может быть, он не до конца понимал, что говорит, а, может быть, это было самым правильным, что он когда-либо делал. Сделав последний глоток, он с шумом поставил стакан на барную стойку. Ногой придвинул стул, на котором сидел Люк, ближе к себе. От резкого движения голова Люка откинулась назад, и Эймонд прошептал ему куда-то в ключицу, не помня себя: - До моей квартиры 10 минут на такси. - До моей – минута пешком. Чертов ублюдок. И тут его сделал! - Идем. И они пошли.

***

Шли молча. На расстоянии друг от друга. Прохладный вечерний воздух после духоты бара казался почти раем. Эймонду в какой-то момент показалось, что идти к Люцерису – это плохая идея. В комплекте с все учащавшимся дыханием поставлялось гадкое чувство стыда, вины, опаски, брезгливости к самому себе. - Пришли, - вдруг ненормально бодро сказал Люк. Идти было, действительно, совсем недолго. Люк открыл дверь и поприветствовал консьержа неизменно доброй улыбкой и кивком головы. Эймонд следовал за ним по пятам, точно собака. За минуту быстрой ходьбы от опьянения не осталось и следа. Когда Люк приложил электронный ключ к двери в апартаменты, Эймонд вздрогнул от резкого пищащего звука. Захотелось убежать. Захотелось грубо смять губы напротив своими губами. Захотелось раздвоиться, чтобы не разрываться между противоположными решениями. Эймонд почувствовал себя маленьким. Вспомнил, как в детстве он мечтал иметь близнеца, чтобы тот сдавал за него математику, геометрию и физику, тогда как он сам бы изучал географию, литературу, историю и играл в баскетбол. Внезапная резкая хватка на запястье вернула его в реальность. Как тогда, на перроне метро, его грубо втащили в прихожую. Он не мог утверждать, что это было неприятно. - Эймонд, - прошептал мальчик из его прошлой жизни и прижался к его губам в быстром нервном поцелуе. Вот бы это случилось тогда, вечность назад. Изменилось бы все? Были бы они счастливее? Или несчастнее? Предотвратили войну и все эти смерти? Переродились бы, одинокие, в этом странном мире или навсегда обрели бы покой? Больно. Люк расстегнул его рубашку. Руки Эймонда забрались под футболку и принялись ласкать все, что могли охватить. Все равно больно. Когда рука Эймонда оказалась в трусах Люцериса, тот ахнул. Может быть, от боли, такой же, которая мучала его самого. - Я помню хруст твоих костей, – голос Эймонда прозвучал едва слышно, обреченно, слова казались Люку неуместными. Не теперь их произносить, когда они, голодные, торопливые, дарили друг другу тепло, которого были лишены все эти годы. - Забудь. Я забыл, и ты забудь. Не то. Люк поморщился. На ум вдруг пришла строчка то ли из песни, то ли из какого-то романа о том, что худшее наказание – это чужая боль, а самая страшная кара – виновность. В груди защемило. Но наружу отчего-то вырвалось только беззаботно-игривое: - Заставь меня издавать другие звуки, которые заглушат тот, что ты устал помнить. Я могу быть очень громким. Как тебе план? – Он нежно обхватил лицо Эймонда руками и подарил ему долгий, пьянящий поцелуй. Показалось, что Эймонда это удовлетворило. Морок рассеивался. Люцерис застонал, когда Эймонд рухнул на колени и принялся расстегивать его штаны, целуя кубики пресса. Люк никогда не считал нужным сдерживать свои порывы. Поэтому когда рот его любовника оказался на его члене, весь дом услышал, каким громким он умеет быть. Эймонд действовал жадно. Он лизал, сосал, заглатывал глубоко член Люцериса, помогал себе руками, исторгая все новые стоны из Люка. Они звучали как музыка, лучше, чем музыка. Когда перед глазами Эймонда заплясали искры, он понял, что кончит сейчас, так и не притронувшись к себе. В ушах зазвенело. Слова Люцериса не могли прорваться сквозь белый шум, его руки легли Эймонду на голову, попытались мягко оттолкнуть, но он только глубже взял в рот. Сперма Люка затопила его внезапно, стекала по подбородку и шее. Эймонд закашлялся, вытер рот рукавом рубашки, которая теперь болталась на одном из запястий, и кончил в штаны. Какой стыд. Зато не больно. Люцерис опустился вниз к Эймонду. Снова обхватил лицо ладонями, целовал его потного, покрытого спермой, гладил по волосам, шептал что-то. Эймонд не понимал, почему он это делает. Он не был девственником и вполне понимал, что такое взаимное притяжение и сексуальное желание, но до этого момента близость никогда не сопровождалась таким катарсисом. Так вот как это бывает? И это всего-то быстрый минет в прихожей. Кто-то даже штаны не расстегнул. Ему захотелось кричать, спросить Люка, чувствовал ли он то же самое. - Пойдем в постель. – Слова прорвались сквозь завесу из мыслей и чистого наслаждения. Эймонд посмотрел в огромные влажные глаза своего любовника и почувствовал, как у него снова встает. Они поднялись синхронно, на дрожащих ногах, не расцепляя объятий. - Идем, - снова сказал Люк. И они пошли.

***

Когда они оказались в спальне, Эймонд не знал, что делать. Это была почти паника, он хотел бы, чтобы Люк снова сказал ему что-то, направил, но тот лишь молча раздевал его, не забывая раздеваться сам. Инициатива, кажется, была за ним. И это было странное чувство для Эймонда, привыкшего все контролировать. Когда Люцерис дошел до боксеров Эймонда, в которые  тот кончил несколько минут назад, Эймонд сжался от неловкости, ожидая усмешки, комментария или неизвестно чего, но Люк только стянул их, а потом продолжил покрывать грудь, шею и лицо Эймонда поцелуями. С каждым таким поцелуем все, казалось, вставало на свои места, а разбитое становилось целым. Эймонду хотелось сказать так много. Хотелось никогда больше не говорить ничего и только чувствовать эти руки и губы. Первым молчание нарушил Люк. - А сейчас я тебя трахну, – Люцерис сказал это, отстранившись, и заглянул прямо в глаза Эймонду. Когда его брови двинулись к переносице, на миг испугался, что был слишком поспешен и резок. Однако в следующее же мгновение брови Эймонда сломались и двинулись вверх, обнажая желание. Люк уже знал, что он скажет. - Сделай это. Они повалились на кровать. Люцерис сразу подмял Эймонда под себя, перевернув того на живот, начал снова целовать: плечи, спину, поясницу. Одной рукой держал под живот, другой шарил в тумбочке, ища смазку. Когда скользкие пальцы проникли внутрь, Эймонд прохрипел, вдавленный в матрас его сильным мальчиком-мужчиной: - Это не обязательно. - А если я так хочу? - Ммм. Тогда ладно. «Как легко. Это точно мой Эймонд?» - Мысли пронеслись в голове Люцериса прежде, чем он успел обдумать что-то. Мой. Эймонд. Когда его член наконец оказался внутри, в голове не осталось почти ничего: только желания тела. Люк вдавил любовника в матрас: одна рука на шее, другая – на пояснице, и трахал-трахал-трахал. На мгновение промелькнула мысль, что – черт! – они же не обговорили ничего. Нравится ли Эймонду быть снизу, может ли он дышать, хочет ли видеть лицо того, кто берет его так собственнически, почти грубо. Люцерис резко развернул его за плечи. Теперь затылок, плечи и часть спины Эймонда оказались прижатыми к постели. Люк согнул одну его ногу и сжал бедра обеими руками, не сбавлял темпа. У Эймонда появилось место для маневра, он схватил свой член и начал ласкать себя. Веки полуприкрыты, одна рука на члене, вторая – гладит талию Люка. И стоны, стоны, стоны. Эймонд тоже умел быть очень громким. Когда отпускал контроль. То есть никогда раньше. Впервые сейчас. От этой картины и собственных похотливых мыслей у Люка начало срывать голову. - Эймонд, я сейчас кончу. Вот прям сейчас. - Да, да, да! – Эймонд хрипел, находясь где-то на границе сознания: глаза закрыты, лоб в поту, рука продолжает двигаться. Он кончил с громким стоном, тут же почувствовав, как внутри него излился Люцерис. Из полукоматозного состояния его вывели руки Люка и его нежный шепот. Эймонд всегда считал себя человеком серьезным, собранным, рациональным. Но сегодня он превратился в мокрую половую тряпку: ни осознанности, ни адекватности. Только желание, огонь, покорность и вера в момент. Когда Люцерис вышел из него и откинулся на кровать с шумным вздохом, Эймонд повернулся, последовал за ним и заключил его в объятья. Он почему-то знал, что не будет отвергнут, что теперь их двоих связывает не только секс и желание унять старую боль, приправленную одиночеством. - Я люблю тебя, Эймонд. – Люк сказал это просто, без жеманства. Серьезно и, кажется, не заботясь о последствиях. - Я всегда любил тебя, Люк. – Эймонд был прилежным учеником. Он понял, что больше не хочет и не будет терять время. Его и так много было потеряно. Прошлая жизнь пронеслась перед глазами, но боль не пришла. Боли больше не было.

***

- Какой третий вопрос? – Голос Эймонда звучал так, будто он вот-вот провалится в сон. И Люк чувствовал себя точно так же. - Что? -  В баре. Ты обещал три вопроса, но задал только два. Разрешаю задать третий. Люк улыбнулся, не открывая глаз. Подумал пару мгновений. - Почему «Улисс»? Эймонд услышал улыбку в его голосе и сам усмехнулся едва слышно. - Чтобы в голове не осталось места для других… мыслей. - Смысл слов резко контрастировал с легкостью, с которой они были произнесены. – Кстати, книгу я выронил, когда ты меня за руку дернул. Люк открыл глаза. Его виноватый взгляд встретился с глазами Эймонда. - Не волнуйся, теперь мне это не нужно. – Эймонд придвинулся ближе к своему любимому и обнял крепко. – Мы же нашли рабочий способ одолеть плохие воспоминания, да? И книга – претенциозный скучный отстой, мне не понравилось. - Боги, Эймонд. – От перманентной улыбки у Люцериса уже болела челюсть. Он никогда раньше не чувствовал такого счастья. Новое чувство разрывало его грудь, вытекало невидимыми струйками крови по обнаженному торсу, не могло уместиться в одном человеке. – Как же я рад, что моя машина сломалась!