Жаркое лето

      Они шли по липовой аллее. Мишель вёл в поводу своего коня, и тот, кивая головой, мягко позвякивал сбруей.       Павел чувствовал себя странно. Он был в разорванной рубахе, измятом сюртуке; сейчас следовало бы немедленно переодеться, представить Черкасова тётушке и остальным, сесть за стол — не дожидаясь Краснопольских и Измайловых, для которых, разумеется, тоже будет накрыт обед.       Но все эти мысли не складывались в намеренье.       Ему хотелось иного: посидеть с Мишелем где-нибудь в беседке, выпить прохладного белого вина, поболтать о пустяках. А если будет уместно — об Италии, где тот прожил больше двух лет и куда Павел собирался с Полиной в свадебное путешествие. Они почти не говорили ни о Риме, ни о живописи во время застолья и прогулок в Озёрном, и Аверину казалось, что он что-то упустил.       Сегодня от Мишеля веяло не светским блеском, не утончённой дерзостью, а покоем и умиротворением. Он просто шёл рядом, неторопливо поглядывая по сторонам.       И вдруг сказал:       — Поль, вы не решаетесь это сказать, а я скажу. Я ни на миг не сомневаюсь в вашем гостеприимстве. Но именно сейчас я здесь — помеха. Вы ждёте приезда гостей, и я прекрасно представляю себе все ваши хлопоты. Будет разумнее, если я приеду завтра.       Аверин одновременно испытал и облегчение, и разочарование. Он был бы рад, если бы Черкасов задержался подольше, но сейчас не хотел создавать вокруг него лишнего шума. Охотнее всего он пообедал бы с ним один, но это вряд ли можно было устроить.       А ещё он подумал о Женни: внезапное появление предмета её интереса могло слишком её взволновать — особенно сейчас, когда она и без того была неспокойна в ожидании приезда гостей и завтрашней вечеринки.       — Всё, что вы сказали, Мишель — и справедливо, и нет. Конечно же, вы вовсе не помеха — это самое неуместное, что можно о вас сказать. Но, пожалуй, для вашего же удобства лучше сделать так, как вы говорите. И всё равно я вас сию минуту не отпущу. Давайте немного посидим в беседке — вон в той, дальней, на пригорке в конце аллеи. Там нас никто не потревожит, и мы тайком от всех выпьем рейнского.       — Ну что ж, — медленно произнёс Мишель, вновь внимательно глядя на Павла. — Ваше предложение звучит весьма заманчиво.       Как раз в боковой аллее промелькнуло цветастое Стешино платье, и Павел окликнул горничную: пусть скажет принести в беседку вино и закуски из буфетной.       Однако через несколько минут явился не буфетчик, а сама Стеша — с подносом и сложенной скатертью. На подносе были бутылка рейнского рислинга, мерцавшая золотом в фаянсовой чаше со льдом, два узких и высоких бокала, фрукты, ломтики сыра и пшеничный хлеб.       Стеша ловко покрыла стол скатертью, расставила блюда и бокалы и, стараясь держаться особенно чинно, присела в книксене — без единого любопытного взгляда. Но, отойдя от беседки, замешкалась за кустом сирени, будто бы что-то стряхивая с передника — а на деле исподтишка оглянулась.       «Вот уж точно Женни узнает, что Мишель Черкасов заезжал к нам», — подумал Аверин.       Он отдавал себе отчёт, что выглядит сейчас совсем не так, как следует в приличном обществе, но всё же надеялся, что застёгнутый летний сюртук хоть как-то искупает последствия лазанья на дерево и отметки кошачьих когтей.       — С вашего разрешения, я не пойду в дом переодеваться, — сказал Аверин. — Это займёт немало времени.       — Разумеется, — живо откликнулся Черкасов. — Кроме того, к вам очень идёт этот небольшой беспорядок.       Они сели на деревянных скамьях по обе стороны небольшого столика. Выпили по бокалу, съели по ломтику разрезанной груши. Вино и молчание были удивительно приятными и освежающими. И каждый словно благожелательно ждал, когда другой предложит тему разговора.       Мишель задумчиво провёл пальцами по резной спинке скамьи и вгляделся в тонкую вязь узора. Линии были гибкие, как виноградная лоза, уходившая в дерево.       — Любопытная композиция… — заметил он негромко. — Это местный резчик делал? Или откуда-то привезли? В этих завитушках пропорции нарушены, и потому непохоже на русский орнамент. Как будто мастер хотел подражать итальянскому барокко — не до конца понял его, но уловил главное: движение, текучесть, будто узор растёт сам по себе.       — Кто этот мастер, мне неизвестно, — ответил Павел, наблюдая игру света и теней на лице собеседника. — Все постройки в саду двадцатилетней давности. Теперь и спросить не у кого… Да, об Италии. Так сложилось, что я пробыл там всего лишь месяц с небольшим. Но поездил по многим городам. А вы живете в Риме или переезжаете с места на место?       — И то и другое, — ответил Мишель, вновь берясь за фруктовый нож и отрезая кусочек груши. — Но больше в Риме. Там у меня мастерская.       — Я почему-то думал, что вы снимаете палаццо, — улыбнулся Павел.       — Зачем мне палаццо? — даже засмеялся Мишель и пожал плечами. — Я много работаю, много путешествую и люблю быть один.       — В самом деле?       Мишель понял, что вопрос Павла относился к его последнему высказыванию и ответил:       — Но хорошую компанию я, безусловно, ценю.       Потом Мишель рассказывал о маленьком итальянском городе, где был только один музей, а в пекарне один хлеб с розмарином — но оба казались совершенными. И о том, как во дворе траттории падали плоды с инжирного дерева тяжело и глухо, с мягким влажным ударом о землю, а под старой пинией по вечерам собирались игроки в брисколу — по виду ровесники этой пинии.       Павел слушал и ловил себя на мысли, что Мишель не описывает Италию, а как будто заново её видит — не целиком, а отдельными точными подробностями света, движения, случайных звуков. И из них складывалось не описание и не рассказ, а нечто живое и подвижное, в котором всё существовало с одинаковой полнотой: и витражи в музее, и запах хлеба, и голоса игроков в карты.       Павел не сразу понял, в какой момент в этой беседе рассказ перестал быть главным, и больше удовольствия стало от голоса Мишеля, от его манеры говорить, от того, как легко удерживается тон беседы. Потом незаметно исчезла привычная чёткость границ — между хозяином и гостем, между случайной встречей и чем-то более доверительным. Казалось, разговор сам по себе переходит в иной, менее определённый порядок. Бокал нагревался в пальцах, в нём было ещё немного теплого вина, и пора было долить холодного из бутылки — и себе, и Мишелю — и вдруг возникло ощущение, что можно выпить не так, как обычно — ближе, чем позволяет простое чоканье бокалами.       И тут, внезапно и как будто невольно, его осенила мысль: «А если предложить выпить на брудершафт?»       Аверин был не из тех, кто делает что-либо под влиянием минуты и напоказ, но ему случалось пить на брудершафт с полковыми товарищами — где-то они теперь? Помнился вкус дешёвого крымского, запах дыма, усталость, ужин после боя…       Взгляд скользнул по лицу Мишеля, по шраму над бровью, задержался на его губах — на секунду, на две, на три… Мишель продолжал говорить, но Павел уже не разбирал слов. Вместо этого он вдруг отчётливо увидел, как они поднимают бокалы, склоняются друг к другу через стол, переплетают руки…       Мгновением позже он испугался — не того, что подумает Мишель, согласится ли, а самой этой мысли.       И тут же стало мучительно важно узнать, холодит ли вино его губы, или они так же горячи, как кажется при взгляде на них.       Сердце сделало тяжёлый, неровный толчок. Павел невольно крепче сжал тонкий бокал, чувствуя его опасную хрупкость под пальцами. В самой мысли не было ничего из ряда вон выходящего. Ничего, за что можно было счесть её слишком сомнительной и даже опасной. Но она совершенно точно была опасной. И всё больше риска было в самом этом спокойном уединении, неторопливой беседе, взглядах через стол и возможности придвинуться ближе по гладкому сидению изогнутой скамьи.       Да, можно сесть ближе. Разлить вино по бокалам и сказать…       «Что это, Господи…»       Павел невольно положил ладонь на нагретое дерево. Мишель тоже сделал движение — оперся локтем о спинку сидения. Между ними оставалось всего ничего — меньше локтя. Стоило лишь слегка податься вперёд…       Павел уже не мог смотреть ему в лицо.       Это было невыносимо.       Он отвернулся, долил вина и заговорил о росписях потолков в провинциальных церквях, об алебастровой штукатурке, о палевом золоте, но где-то глубоко с ироничной горечью восхитился собственной силой воли.       Вдруг неподалёку раздался резкий щелчок, хруст и шелест, словно надломилась и упала ветка.       Мишель выпрямился и прислушался, а Павел поднялся из-за стола и выглянул из беседки.       Он заметил на тропинке, ведущей из сада, Дарью Платоновну: она шла легко и быстро, на ходу сворачивая кнут. Пока тётушка не рассказала о способности компаньонки так лихо с ним управляться, Павел замечал у неё за поясом искусно сделанный snake whip, но считал, что она им пользуется, чтобы править бричкой. В доме она чаще всего носила шатлен, а по полям и работам ездила с кнутом — всё это были её привычные атрибуты, как сова и копьё для Минервы.       Хоть Аверин никак не выдал своего присутствия, Дарья Платоновна почувствовала взгляд и обернулась.       — Павел Петрович, я вас побеспокоила? — сказала она, поняв, что он вышел из беседки, настороженный звуком. — Я сбила сухую ветку.       — Никакого беспокойства, Дарья Платоновна. Я подумал, что ветка обломилась и упала.       Дарья Платоновна сделала несколько шагов к Аверину:       — Простите, Павел Петрович: всё ли благополучно? Вы…       — Ах, это! — понял Павел. — Я лазил на дерево. Доставал кошку.       Дарья Платоновна приподняла брови, но улыбнулась.       — У вас царапина. — Она сунула руку в карман, наверняка ища там какое-то снадобье от ушибов и царапин.       Павел оглянулся на Черкасова: тот встал из-за стола и еле заметным жестом показал, что не против любого развития событий.       — Не стоит, всё обошлось, — остановил её Аверин и посторонился, чтобы Мишель тоже вышел из беседки.       — Дарья Платоновна, позвольте представить вам князя Михаила Дмитриевича Черкасова, — привычным светским тоном произнёс Павел.       Мишель, воплощение comme il faut, поклонился с той выверенной степенью свободы и почтительности, которая точно подходила к обстоятельствам знакомства и его участникам.       — Дарья Платоновна, — с нескрываемой теплотой в голосе сказал Аверин и, собираясь произнести фамилию, на секунду запнулся: скандал с Левандовским был давним, но в свете такие вещи не забываются.       — Левандовская, — договорила Дарья Платоновна и протянула руку мужским, но не лишённым грации жестом — для рукопожатия.       Было совершенно непонятно, знакома ли Черкасову эта фамилия, но в том, что Дарья Платоновна намеренно не избегала того, чтобы она прозвучала, слышался спокойный, взвешенный вызов.       Мишель учтиво пожал её руку и, задержав взгляд на кнуте, негромко спросил:       — Дарья Платоновна, вы сказали, что сбили ветку с дерева. Как я понял, этим кнутом?       — Да, — ответила та. И, видя разгорающийся интерес Черкасова, вновь достала из-за пояса кнут. — Хотите взглянуть?       — О да! — с таким энтузиазмом воскликнул Мишель, будто ему предлагали подержать в руках музейную редкость.       — Пожалуйста, вот. Видите, кожа — дублёная, итальянской работы. Плетение — плотное, но гибкое, чтобы удар выходил точным и сильным. Рукоять — из красного дерева, идеально ложится в ладонь. Баланс точно рассчитан: иначе кнут при замахе просто вырвется из рук. Всё устроено просто, но за этим годы практики.       Мишель пропустил сквозь пальцы плеть в оплётке из тонких полосок воловьей кожи, но она заинтересовала его гораздо меньше, чем великолепно выполненная рукоять: её он разглядывал очень внимательно.       Аверин наблюдал за происходящим, предпочитая не вмешиваться. На лицо Мишеля — сосредоточенное, вдохновлённое исследованием и от этого ослепительно красивое — было больно смотреть, и он перевёл взгляд на Дарью Платоновну. Та в простом светло-сером платье сохраняла свою королевскую осанку и была терпелива и доброжелательна.       — И вы с большой точностью попадаете? — задумчиво спросил Черкасов.       — Вполне, — слегка пожала плечами Дарья Платоновна. — Главное — правильно задать амплитуду. Я умею это с детства. Мне было лет пятнадцать, когда я научилась сбивать пламя со свечи, не задев саму свечку.       — Правда? Я хотел бы это увидеть! — Мишель с лёгким поклоном вернул ей кнут.       — Для этого нужны несколько свечей и огниво.       Тут Аверин, тоже заинтересованный рассказом Дарьи Платоновны, не удержался:       — Я слышал, что вы, Дарья Платоновна, можете ударом кнута разрубить яблоко на чьей-то ладони — с нескольких шагов.       Дарья Платоновна взглянула на него, но ответила просто:       — Да, случалось.       Павел полагал, что сейчас настало время восхищённых возгласов. А потом Дарья Платоновна, по своему обыкновению, тонко улыбнётся в ответ на комплименты и на том закончит разговор.       Но Мишель дал делу иной поворот:       — Если к тому есть малейшая возможность, я прошу вас сделать это.       — Сейчас?       — Почему нет?       — Но нужны яблоко и тот, кто будет его держать.       — Павел Петрович, с вашего разрешения я могу взять яблоко из вазы?       «Ах так!..» — с гротескным юмором воскликнул про себя Павел.       Конечно, Черкасов всего лишь вернулся к привычному светскому тону, соблюдая строгий этикет при посторонних. Но обращение по имени и отчеству почему-то отозвалось смутной болью и вызвало острое чувство утраты. Может быть, потому что показалось: оно развеивает то неизъяснимое, прекрасное и мучительное, что уже возникло между ними.       — Как пожелаете, Михаил Дмитриевич.       По лицу Дарьи Платоновны было невозможно прочесть, что она думает обо всём происходящем. Но держалась она уверенно и спокойно — как всегда.       Мишель скрылся в беседке и тотчас вернулся с большим румяным яблоком в руках.       — А кто будет держать яблоко? — спросила Дарья Платоновна.       — Разумеется, я, — сказал Мишель, и его глаза блеснули азартом.       За полминуты Аверин уже раз двадцать успел пожалеть о своём так опасно и некстати проявленном любопытстве, но понимал, что все, что может сейчас сделать — не вмешиваться и молчать, чтобы ни звука не было произнесено под руку Дарье Платоновне.       — Где мне встать? — спросил Мишель.       — Вот здесь, — указала Дарья Платоновна на ровное, почти чистое от травы место, где правильно падал солнечный свет. — Прошу вас, Михаил Дмитриевич. Теперь встаньте так, чтобы вам было удобно. Я отсчитаю пять шагов. Вытяните руку вперёд на уровень плеча, ладонью вверх. Локоть не прижимайте. Рука должна быть расслаблена, как будто вы даёте мне яблоко. Самое главное — ваше внимание. Смотрите мне в глаза, полностью сосредоточьтесь и не отвлекайтесь ни на что. Доверяйте мне. Я не позволю вам пострадать. Готовы?       — Да.       В воздухе мелькнула стремительная молния — и тут же раздался короткий, резкий хлопок. Яблоко разлетелось на две половинки, и над ним на миг повисло лёгкое облако сока.       Ни Мишель, ни Павел не успели ни вздрогнуть, ни даже перевести дыхание, а уже всё свершилось. Они переглянулись: их обоих поразила сила и точность в одном, никого не задевшем, но смертоносном движении.       Несколько капель яблочного сока попали Мишелю в лицо, и он, всё ещё пребывая в потрясении от мастерского трюка, провёл пальцами по щеке и отрешённо слизнул сок, проговорив:        — Изумительно вкусное яблоко…       Дарья Платоновна медленно сворачивала кнут. Улыбнулась сначала Аверину, потом Черкасову:       — Мне пора идти, господа.       Мишель уже совершенно овладел собой, вернулся к своим светским манерам, шагнул к ней и произнес:       — Благодарю вас, Дарья Платоновна. Это было незабываемо. Большая редкость — увидеть высшую степень искусства в действии, а не в застывшей форме. Позвольте? — И теперь она подала ему свою худощавую, аристократичную, но сильную руку так, как подаёт дама. Мишель с поклоном поцеловал её.        Дарья Платоновна ушла, и звук её шагов растворился в шорохе листвы. Павел стоял, глядя на половинки яблока, всё ещё лежавшие в траве, и слушал глухие удары своего сердца.       Сквозь него только что пронёсся шквал тревоги, сожаления, восхищения, странной, почти приятной ревности, и какого-то острого, головокружительного воодушевления.       Он отважился взглянуть в лицо Мишелю — оно всё ещё было одухотворено переживанием, суть которого Павел, похоже, не до конца понимал.       «Можно ли так беспечно стоять, будто Дарья Платоновна — не человек с его слабостями и ошибками, а механизм абсолютной точности? Довольно мельчайшей случайности — дрогнувшей руки, порыва ветра, секунды невнимания… Нет, об этом лучше не думать!.. А я бы взял яблоко?.. Не знаю. Наверное, лет в восемнадцать — да. Потом я слишком хорошо узнал, как легко всё обрывается. И второй раз я бы, пожалуй, не стал смотреть на его участие в этом трюке. В таком случае — лучше уж держать яблоко самому».       — Ваше бесстрашие выше всяких похвал. Хотя, признаюсь, наблюдать за этим было испытанием не из лёгких, — сказал Аверин.       — Простите мой порыв, Поль, но я не мог упустить такой случай. Это ведь не номер в цирковом балагане — это торжество механики и духа.       «И вы ни на секунду не допускали возможности промаха… и что яблоко окажется не единственным, что будет рассечено…»       Конечно, Павел этого не произнёс.       А Мишель продолжал:       — Это было… sprezzatura. Идеальный замах, движение без малейшего напряжения. Поразительно, как она прячет виртуозность в этой кажущейся лёгкости. Для этого надо так безупречно владеть собой, чтобы одновременно направить силу — и позволить ей пройти сквозь тебя. Она не просто мастер — она знает, как не показывать мастерство.       Павел оценил ясность мысли и почти афористичность высказывания — здесь не с чем было спорить.       — Дарья Платоновна достойна доверия и восхищения, — сказал он. — Но я удивлён, как быстро вы это поняли. Я ведь только что вас познакомил.       «И вы доверились ей с такой лёгкостью — но и не ошиблись». Разумеется, это тоже не было произнесено вслух.       — Но это сразу видно, Поль, — даже с некоторым удивлением откликнулся Черкасов. — Я постоянно наблюдаю за людьми, вглядываюсь в их лица — и, если только передо мной не поистине выдающийся лицемер, понимаю, кто они.       — Это редкое свойство, — с улыбкой заметил Павел.       Мишель лишь усмехнулся. Они стояли в шаге друг от друга, и Павел вдруг почувствовал, как напряжение, возникшее межу ними, меняется: острый всплеск миновал, но нить натянулась крепче.       — Ну, мне пора ехать, — сказал Черкасов обычным, будничным тоном, словно он то и дело приезжает и уезжает, что не требует лишних церемоний. — Мне нужно ещё в Сосновку. Там живёт старик-иконописец, он заказал мне олифу и кисти из Неаполя.       — В Сосновку? Через лес? — насторожился Павел.       — Через лес, да. Иначе нужно делать крюк в тридцать верст, к тому же через болота и овраги.       — Мишель, у вас есть с собой оружие?       — Маленький немецкий пистолет. Однозарядный, капсюльный.       — Прусская сборка?       — Лейпциг. Купил по случаю, когда был в Саксонии. Удобен в поездке, если вы не ищете приключений — или они вас.       — Приключения бывают очень навязчивы, — невесело усмехнулся Павел. — Мне брат говорил, что снова видел в наших краях подозрительного всадника… Даже не одного — двух. Вы же помните наш разговор в Озёрном?       Черкасов нахмурился:       — Я помню. Вы меня тогда предупредили.       — У меня есть револьвер Лефоше, но мне он не нравится, я оставил его в Петербурге. А с собой у меня два пистолета. Один — бельгийский. Капсюльный, с тонким прицелом. Второй — тульский. Грубее, но надёжен. Предлагаю вам взять один из них. Ваш лейпцигский хорош, но это только один выстрел.       Мишель выслушал его серьёзно, задумался.       — Благодарю. Возьму бельгийский, если не возражаете. Завтра я верну его вам.       Аверин позвал Егора, велел принести пистолет и коробку с капсюлями.       Минут через пять камердинер вернулся, протягивая узкий футляр из тёмной кожи. Павел взял его, сам открыл, осмотрел и передал рукояткой вперёд:       — Прицел немного уводит вправо, так что лучше целиться чуть левее.       Мишель взял пистолет и на миг задержал его в руке, будто приноравливаясь к весу. Он не задавал вопросов, не делал лишних движений — только сосредоточенно осмотрел ствол, нажал на спуск, не взводя курка.       — Хорошая работа. Баланс спокойный, — произнёс он.       Аверин отложил футляр, снял крышку с жестянки, вытряхнул на ладонь несколько капсюлей.       — Осторожнее с ними, они мелкие, в траве и не найдёшь, — заметил он.       Мишель взял капсюль двумя пальцами, надел его на боёк — легко, уверенно и не без изящества — как будто надевал перстень на палец.       — Курок туговат. Лучше взводить заранее, — предупредил Аверин. — Не в самый последний момент.       Черкасов взвёл курок — тот щёлкнул глухо, но отчётливо, — проверил спуск и тут же вновь снял с боевого взвода.       — Буду надеяться, что не понадобится. Но — всё равно спасибо.       — Лучше иметь. А если не пригодится — то и хорошо, — ответил Павел.       Он проводил Черкасова до выезда из центральной аллеи, а сам по пути в дом не пошёл напрямик, а вернулся к беседке — оттуда можно было пройти к заднему крыльцу почти незамеченным.       Аверин остановился здесь как на опустевшей сцене, где только что всё сверкало и было полно жизни и где словно продолжали звучать обрывки фраз и щелчок кнута — и где чуть слади́л воздух аромат яблочного сока и дрожало невидимое напряжение, как после разряда молнии.       Павел медленно поднял из травы яблочную половинку и сжал её в ладони. Сок стекал по пальцам, тёплый и липкий.       Он почувствовал, как сильно бьётся пульс в запястье.       

***

             Оказавшись в своей комнате и велев Егору принести тёплой воды, Аверин достал из кармана письмо Полины, переданное Мишелем.       Оно было милым и довольно коротким. Полина писала, что все дела постепенно улаживаются и что дня через три-четыре всё семейство прибудет в Озёрное. В этом письме Полина впервые упомянула брата в переписке — а прежде лишь мельком говорила о нём. Дочитав до конца перечень хлопот со сборами и несколько замечаний о новом французском романе, Павел вернулся на первую страницу, вздохнул и перечитал:       «Michelle уже в поместье. Кажется, вполне доволен уединением — comme toujours. Он настоящий затворник и, по выражению одной très spirituelle дамы, une vraie vipère. Mais, j’espère qu’il fera un effort pour être agréable. Он умеет быть charmant, когда даст себе труд вспомнить, что вокруг есть не только краски и мольберты».       «И за что же эта très spirituelle дама назвала Мишеля une vraie vipère? — усмехнулся Павел. — Тоже получила портрет без лести? «Он умеет быть charmant…» Да уж, умеет… Надеюсь, он доберётся без происшествий… Ну, довольно об этом!..»       Аверин переоделся, привёл себя в порядок и спустился в малую гостиную, где уже расставили ломберные столы.       Окна были распахнуты, ленивый ветер шевелил занавеси, приносил запах нагретой солнцем листвы. В комнату с гулким жужжанием влетел шмель, покружил над одним из столов, будто выбирая, где бы усесться, но, не найдя ничего интересного на зелёном сукне, вылетел обратно.       Появилась Стеша.       — Павел Петрович, я кошке лапу перевязала. Не перелом — просто затиснуло. Свезло Белке, что вы её сняли: сама бы не слезла… Я её пока у себя в комнате подержу, присмотрю.       — Делай как знаешь, Стеша.       — Павел Петрович… — начала она, но вдруг замялась.       — Что?       На пороге гостиной показалась Антонина Марковна.       — Вот ты где, Павлуша! А мне уже доложили, что ты куда-то ускакал. Я встревожилась.       — Никуда и не собирался, тётушка. Заезжал верхом Михаил Дмитриевич, привёз письмо от Полины. Он уехал, я вернулся. Что-нибудь случилось?       — Слава Богу, ничего…       — Ступай, Стеша, — велел Аверин, предположив, что Антонина Марковна хочет с ним поговорить.       Стеша вышла из гостиной, попутно смахнув крошку мела с одного из столов.       Антонина Марковна пригляделась, даже осторожно поднесла руку к лицу:       — Говорят, ты на дерево лазил?       — Да. За кошкой. Пустяки. Не стоит внимания.       — Оно-то так. Но у тебя свежая царапина на виске.       — Ну и что? — усмехнулся Павел.       — Не припудрить ли?       — Тётушка! — рассмеялся он. — Сроду с пудрой дела не имел. Я что же — французский маркиз прошлого века?       Антонина Марковна вздохнула:       — Как знаешь, дорогой. Но глядеть на тебя будут все. Прежде всего — барышни. И, боюсь, теперь дольше, чем подобает.       — Неважно, — отозвался Павел. Всё это действительно было неважно. Его занимало совсем другое: — Тётушка, вы давеча рассказывали, как Дарья Платоновна ударом кнута разбивает яблоко в чьей-нибудь руке. А вы сами это видели?       Глаза Антонины Марковны живо блеснули:       — Ах, милый мой, не только видела — сколько раз и сама держала!       — И что же? — сосредоточенно прищурился Павел.       — А вот что! — Тётушка раскрыла обе ладони. — Как видишь! — На её маленьких изящных руках не было ни пятнышка, ни шрама — ровно никаких отметин, даже самых давних.       — И вы никогда не опасались, что она промахнётся? — Перед глазами снова вспыхнул тот миг, когда яблоко разлетелось над бесстрашно вытянутой ладонью.       Антонина Марковна заморгала — с улыбкой, почти кокетливо:       — Нет, никогда. Я же видела, как Долли будто играючи сбивает вишню с ветки — ветка дрогнет, а вишня целёхонька. А свечку — раз! — и погасит, а до воска не дотронется. К тому же она не просто так яблоко разбивает — всё у неё по науке. Объясняла мне как-то… да я призабыла. Второй закон Ньютона, кажется. Чего мне бояться?

***

      Только в пятом часу пополудни на подъездной аллее послышался стук копыт. Сначала — глухо, в отдалении, — затем всё ближе, всё яснее. Вскоре из-за поворота выехала изящная бричка, мягко покачиваясь на рессорах. Её везла пара вороных коней с лоснящимися боками, в щегольской сбруе, с пунцовыми кисточками на уздечках. За ней, чуть поскрипывая, выкатился тарантас — крепкий, вместительный, запряжённый тройкой великолепных гнедых, но в упряжи без всяких изысков.       Это приехали братья Краснопольские: в бричке — Яков Романович с супругой, Амалией Адамовной, и младшей дочерью Елизаветой, которую все звали Лили; а в тарантасе — Василий Романович с супругой Марьей Петровной и дочерью Сашенькой.       С Краснопольскими Аверины водили близкое знакомство давно, хотя это и требовало известной дипломатии: семьи обоих братьев были дружны, но при этом с кипучим рвением стремились превзойти друг друга. И если главы семейств соперничали в устройстве усадеб, в обзаведении лучшими лошадьми, то польская аристократка Амалия Адамовна, чья родословная восходила к рыцарям-крестоносцам, не упускала случая блеснуть изяществом и модными новинками, заодно уколов Марью Петровну. При этом Амалия Адамовна умела выглядеть столь участливой и доброжелательной, что не каждый распознал бы подвох. Что касается кузин Краснопольских, они то воевали, то заключали союзы против общих соперниц — и вскоре снова брались за оружие.       В позапрошлом сезоне, когда Аверин ещё не был знаком с Полиной Черкасовой и не думал о женитьбе, Лили кокетничала с ним на балах, но стоило им завести разговор — тут же рядом оказывалась Сашенька, умело внося путаницу и неразбериху. Тем временем Сашенька старалась завоевать внимание Аверина, рассуждая о лошадях и так увлечённо описывая прелесть конных прогулок на Елагином острове, что оставалось лишь просить позволения сопровождать её. Разумеется, Павел соблюдал все приличия, и они с Сашенькой всегда были в обществе других кавалеров и дам — но их лошади неизменно оказывались рядом. Так Сашенька взяла верх и затмила своенравную кузину. Однако Лили не привыкла проигрывать: узнав об этих выездах, она немедленно заказала самую модную амазонку и присоединилась к прогулкам на Елагином острове.       Павел наблюдал эту борьбу кузин Краснопольских с весёлой снисходительностью: обе барышни его не интересовали, и, похоже, для них он тоже был лишь удобным поводом для соперничества. Никто ни в кого не был влюблён, но всем было приятно проводить время в этой светской игре, немного мороча друг друга.       Экипажи один за другим остановились у крыльца, лакеи проворно распахнули дверцы, откинули подножки. И тут же парадная лестница расцвела кружевными зонтиками, пёстрыми шалями, зазвенела голосами, смехом и быстрым перестуком каблуков.       Аверин всех поприветствовал, со всеми обменялся любезностями, Антонина Марковна одарила каждого тёплой улыбкой и расспросила о том, как добрались, и вскоре разговор завязался живой и быстрый, как это бывает, когда собеседники хотят поскорее узнать все новости, но не спешат в них углубляться.       Отдохнув в гостиной за чаем и лёгкими закусками, все отправились на прогулку и, конечно же, в конюшни: в чём-чём, а в лошадях Краснопольские знали толк. Павел занимал гостей, а Антонина Марковна всё прислушивалась и вглядывалась, не едут ли Прозоровские, встретили ли Измайловых.       Когда шли к конюшням, Сашенька слегка оступилась на мощёной дорожке — и Аверин поддержал её под локоть. Но едва он опустил руку, Сашенька оступилась снова с наигранно-испуганным «Ах!» Аверин понял манёвр и решил, что лучше сразу предложить ей опираться на его руку, иначе она будет оступаться до самых конюшен.       — Вы теперь выглядите таким… важным, Поль. Сразу видно, что вы — жених знатной княжны, — будто бы в глубоких раздумьях заметила Сашенька.       — Всегда рад узнать ваше мнение, Александра Васильевна, — с улыбкой ответил Павел.       Сашенька вздохнула и, когда Аверин деликатно отпустил её руку перед входом в конюшню, коротко и почти незаметно сжала его пальцы — но вид у неё при этом был самый независимый.       Прозоровские с Измайловыми прибыли около семи.       Граф Алексей Николаевич и графиня Юлия Сергеевна Измайловы, их сын Жорж и дочь Анета были полной противоположностью Краснопольским — и по манерам, и по всему складу жизни. Граф был известным ценителем искусства, славился своими коллекциями живописи и скульптуры, в гостиной графини собирался литературный салон. Жорж два года слушал лекции в Сорбонне, но, предпочитая пыльным библиотекам блеск парижских салонов, так и не сдал экзаменов на степень бакалавра. Да и наука мало соответствовала его темпераменту — его увлекали скачки, балет и балерины. Анета была истинной une jeune femme raffinée, в которой уже угадывалась будущая светская львица, умеющая дирижировать армией поклонников. Анета не была так уж хороша собой — но живость её движений, выразительные черты лица и сверкающие глаза притягивали взгляды даже среди цветника бесспорных красавиц. Она так хорошо знала все светские правила и тонкости их нарушения, что держалась порой совсем непривычно — и при этом уместно. Вот и сейчас она первой выскочила из экипажа и прежде всех приветствий выпалила сильным звонким голосом:       — Oh là là! Nous voilà à Lipki! Vive la province!        Жорж, спрыгнув следом, подхватил её тон:       — J’adore la province, ma chère sœur: la vie y est plus simple, mais les intrigues plus raffinées.       И от этих возгласов, быстроты и лёгкости словно приоткрылась дверь в парижский салон с его блеском, остротами и праздничным шумом.       Вскоре все собрались в гостиной, и Аверин с безупречным тактом представил друг другу Краснопольских и Измайловых. Они не были лично знакомы и с любопытством, едва ли заметным постороннему неопытному взгляду, с первых минут начали приглядываться друг к другу. Каков бы ни был их внутренний вердикт, противоположности явно вызывали взаимный интерес.       Антонина Марковна и Прозоровские вносили в разговоры живость и то особенное, провинциальное тепло, которое было непривычно Измайловым — но, судя по всему, неожиданно им понравилось. И даже к гораздо менее родовитой, не ездившей по заграницам, самой простой с виду русской барыне Марье Петровне они были внимательны и отнеслись с искренним расположением.       И когда Алексей Николаевич, обычно избегавший бесед об искусстве с теми, чья осведомлённость вызывала у него сомнение, вдруг спросил:       — Говорят, Клодт почти закончил конную статую для памятника государю Николаю Павловичу. Вы видели эскизы, господа? Как вам кажется, удастся ли ему превзойти самого себя? — стало ясно: он, пусть и с осторожностью, приглашает собеседников войти в свой круг, затронув при этом тему, близкую знатокам лошадей.       Великолепный ужин завершился чаепитием на террасе, и Павел, словно искусный повар с чувством меры и юмора, подавал каждому гостю свою порцию внимания: ровно столько, сколько требовалось, чтобы все чувствовали себя замеченными, но никто — избранным в ущерб другим.       Когда разговоры немного утихли и гости разделились на группы — кто-то вышел в сад, кто-то сел играть в карты, — Лили Краснопольская вдруг оказалась рядом с Авериным.       — Ах, как занимательно вы когда-то рассказывали о вашем поместье, я точь-в-точь так всё и представляла, — сказала она.       Пожалуй, Павел когда-то упоминал Липки в разговорах с Лили. Но, судя по тону, каким были произнесены эти слова, они ничего не значили. Должно было что-то последовать дальше. Поэтому он ждал — ничего не отвечая на то, что ничего не означало.       Лили бросила на него долгий взгляд:       — А вы помните те наши конные прогулки? На Каменном острове — помните?       Павла позабавила её ошибка в попытке оживить воспоминания о совместных прогулках, и ему понадобились усилия, чтобы сохранить серьёзный тон:       — К моему глубокому огорчению, нет.       Лили пришла в замешательство — похоже, едва ли не впервые он увидел в её глазах совершенно искреннюю досаду и разочарование.       — Как, неужели! Не помните? — изумлённо произнесла она. — Нет, право, вы должны вспомнить.       — Увы, это совершенно невозможно, — сказал Аверин.       — Но как же так!       — Я помню наши прогулки на Елагином острове. На Каменном мы с вами, к сожалению, не бывали.       Лили на миг умолкла. Похоже, она не сразу нашла, что ответить — а с ней это почти никогда не случалось.       — Ах да… верно… — пробормотала она, поправляя перчатку. — Я, наверное, спутала. Мы тогда так много катались…       Аверин закончил беседу лёгким поклоном, и тут же его перехватил младший Измайлов: они только начали обсуждать «Le Corsaire» — chef-d'œuvre de Paris! — но их обоих отвлекли, и теперь Жорж спешил вернуться к разговору.       Часы в гостиной пробили одиннадцать, затем четверть двенадцатого, но все не спешили разойтись по комнатам, хоть и были утомлены — настолько притягательными оказались и взаимное расположение, и живость беседы, и та доверительность, которая возникает при свечах, но очень часто исчезает при свете дня. Однако, как говорят французы, mais il n’est pas de bonne compagnie qui ne se sépare.

***

      В своей комнате Павел оказался лишь во втором часу ночи. Не стал будить Егора — разделся сам, лёг в кровать и обнаружил, что у него теперь две подушки: одна прежняя, а другая — новая, в пахнущей чистотой полотняной наволочке и набитая не пером, а будто бы сеном… Это его удивило — и он тут же вспомнил давешний разговор с Дарьей Платоновной и её обещание изготовить подушку из каких-то особенных трав. Павел поднес подушку к лицу — от неё и правда исходил тонкий, очень приятный запах. Недолго думая, он положил её себе под голову, устроился поудобнее и тут же заснул.       Сон был глубоким, а сновидение — ярким, но безмятежным. Сперва он брёл по тёплой воде, мелкой и прозрачной, любуясь солнечными бликами на песчаном дне. Рядом с ним шёл кто-то ещё, и Павел знал, что оборачиваться на него нельзя, но, не глядя, ловил его руку, удерживал в своей. Рука выскальзывала, но он ловил её снова, и был уверен, что как только они придут туда, куда идут, можно будет обернуться.       Потом ему снилась тропинка, ведущая в старый бревенчатый дом. На ступеньках крыльца стояла плетёная корзина с яблоками, но стоило Павлу потянуться к ним, как яблоки вспорхнули пёстрыми бабочками и разлетелись — а сам он оказался на каких-то тесовых полатях, но не тесных, а просторных, где было довольно места. Он вдруг ощутил крепкие объятия, руку, мягко надавившую ему на грудь, и не воспротивился этому — ждал, что будет дальше.       И тут он открыл глаза.       Было очень рано — ночная темнота едва начала уступать серой предутренней мгле. Сновидение улетучилось, но тепло и приятная тяжесть на груди остались. Ничего не понимая, уже совершенно проснувшись и насторожившись, Павел выпростал руку из-под лёгкого своего одеяла, поднёс ладонь к груди и ощутил нечто мягкое, тёплое, живое. Пальцы сомкнулись — под ними заскользила гладкая шёрстка. Послышалось короткое мурлыканье.       Павел вгляделся: это была кошка Белка. Свернувшись калачиком, она спала у него на груди. Он глубоко вздохнул — она дёрнула ухом, вытянула вперёд лапу, зацепив подбородок, и снова убрала лапу под себя.       «Спи уж, любительница приключений. Не прогоню. Спи», — мысленно сказал ей Павел и снова закрыл глаза.