Часть II. Глава 1
27 сентября 2025 г., 20:10
День стоял прозрачный, полный томительного зноя. Белая галька на дорожках слепила глаза, кленовые аллеи дремали в солнечном мареве, над фонтанами вился лёгкий пар. В доме, напротив, было прохладно и сумеречно из-за приспущенных штор и завершенных тюлем зеркал. Воздух был неподвижен и тяжёл от сладковато-смолистого запаха воска, которым натирали полы, и аромата роз, расставленных в фарфоровых вазах. Лениво тикали часы, и их мерный ход казался живым существом в застывшей тишине.
Обед подавали не в гостиной, а, по случаю его семейственности, в малой столовой. Малой, конечно, по меркам Озёрного: за длинным столом из тёмного отполированного дуба, покрытым скатертью из французской дамаски с гербом Черкасовых, могли свободно разместиться не менее двадцати человек. Белизна ткани, украшенной золотым шитьём, отбрасывала на лица всех Черкасовых холодные блики, подчёркивая их точёные горделивые профили.
Себя Аверин, разумеется, не мог видеть со стороны — возможно, он тоже сидел как мраморное изваяние, достойно пополняя эту галерею великосветских скульптур.
Но его не покидало странное ощущение: здесь он был словно дикий кот, случайно оказавшийся в клетке. Даже его безупречная выдержка и волевая натура казались неуместно своенравными, движения — слишком живыми и резкими, взгляд — слишком прямым, чувства — слишком сильными. И он ясно понимал, что его собственная, привычная ему свобода уступает здесь натиску выверенного и спесивого великолепия.
Аверину сейчас было до того тесно, что хотелось распахнуть окна, вдохнуть настоящего воздуха, а лучше — выйти во двор. А всего лучше — свернуть направо, спуститься по трём ступеням, пройти короткую аллею, потом ещё раз свернуть, миновать арку под сомкнутыми ветками сирени и жасмина и оказаться у дверей флигеля, через порог которого он в беспамятстве перескочил третьего дня, убегая от самого себя. Пусть даже там сейчас никого не было, пусть дверь окажется заперта — Павел бы с радостью стоял у порога, дожидаясь того, кто сидел теперь слева на расстоянии вытянутой руки, закованный в такую же броню, как и все остальные.
Слуги двигались бесшумно, точно тени: их шаги тонули в ворсе персидского ковра. Расставив куверты, они отступили к стенам и застыли, как статуи, сохраняя на лицах выражение безмолвной готовности. Лишь один молодой лакей, подававший корзинки с хлебом, изредка бросал взгляд на стол, словно проверяя, всё ли в порядке. Но хватило мимолетного движения бровей старшего лакея, чтобы тот испуганно уставился в пол. Даже эта малость говорила: всё здесь происходило по строжайшему предписанию и каждый участник застолья был скован этим церемониалом, словно река крещенским льдом.
Даже в петербургском доме Черкасовых, на званых обедах и раутах, не бывало такой ледяной чопорности.
Аверин невольно задумался — отчего. Может быть, здесь иная школа прислуги — та, что заведена старой княгиней, выучившей её по придворному образцу. А может быть, сам дух Озёрного, пропитанный памятью прежнего величия, порождал этот мраморный холод.
Однако Аверин помнил свой первый визит сюда: обед, прогулку по парку, чай в павильоне, знакомство с Мишелем — всё тогда казалось иным: чужим, загадочным, но живым, полным тепла. Значит, всё зависело от собеседника: даже в этот дворцовый ранжир Мишель приносил с собой лёгкость, блеск ума и как будто воздух своего привольного флигеля, где дышалось и говорилось весело и свободно.
Во главе стола сидел князь Дмитрий Фёдорович — высокий, стройный, сдержанный человек, в котором сохранилась строгая, почти античная красота. Седина на висках оттеняла безупречную линию профиля и спокойный, почти рассеянный взгляд. Справа от него — княгиня Анна Львовна, по-девичьи тонкая и нежная, но с очень серьёзными глазами и серебряными нитями в тёмных волосах.
Разговор, как и полагалось в доме Черкасовых, шёл размеренно и чинно — о погоде, о предстоящем визите губернатора, о засухе в южных губерниях.
Анна Львовна держалась прямо и с достоинством, которое сразу проступало в её размеренных жестах, умении слушать и в коротких точных ответах. Теперь, зная её историю, Павел поглядывал на княгиню с новым интересом: счастлива ли она? Довольна ли своей жизнью? Но на этом лице — безмятежном, как утреннее озеро, — нельзя было прочесть ничего.
«Да и глупо судить о чужом счастье, — подумал он. — Своего-то не разберёшь».
Рядом справа сидела Полина — ближе к Павлу, чем Мишель слева. Павел поглядывал на неё, чуть-чуть мягко улыбаясь. Она отвечала заученными, приличными для девицы улыбками и мимолётными взглядами, и в них сквозило какое-то нетерпение. Она украдкой любовалась новым браслетом, привезённым Авериным из Петербурга. Колье было вечерним украшением, и она оставила его в бархатном футляре, а браслет тут же надела, сияя радостной улыбкой. Павел был очень доволен, что ей угодил. Бога ради — он готов был сделать для неё что угодно, десять раз рискнуть жизнью, но… Но… Дальше Павел не договаривал даже про себя, по крайней мере сейчас.
Вдруг послышался цокот копыт, а следом — глухие удары колёс по каменным плитам.
Дмитрий Фёдорович и Анна Львовна переглянулись.
— Кто бы это мог быть? — тихо проговорила она.
— Serait-ce Aglaé qui est arrivée? — приподнял брови Дмитрий Фёдорович.
Полина оживилась:
— Ах, как мило, если это тётушка Аглая! Но ведь она писала, что сначала заедет в Москву, к мадам Бекетовой?
Тётку Аглаю Фёдоровну Загорскую Полина упоминала не раз, но всегда вскользь — хоть и чаще, чем брата. Из её рассказов Павел запомнил лишь, что тётка живёт в Ницце, где у неё вилла и сад с апельсиновыми деревьями; она вдова, а сын её, хоть и очень молод, уже служит при Министерстве иностранных дел. Он представлял себе даму, одетую нарочито дорого, в модной шляпке с вуалеткой, со спаниелем на шёлковом поводке и с золочёным театральным биноклем в руках, который она подносила к глазам, высокомерно созерцая недостатки этого мира.
Тем временем вестибюль ожил. Послышался скрип дверей, протяжный окрик кучера, отдалённое «madame est arrivée!», шаги по ступеням и тихий шорох юбок по мраморному полу.
Дверь столовой отворилась, и солнце из высокого окна ударило в спину вошедшей, обрисовав её силуэт на золотом фоне.
Придерживая рукой в кружевной перчатке подол платья, гостья остановилась на пороге — и все поднялись ей навстречу.
Ослеплённый этим внезапным светом, Павел сперва не разглядел её лица — только правильный овал, тени ресниц и корону рыжевато-золотых волос.
Платье на ней было по последней моде: шёлковое, цвета голубого ириса, с почти незаметным отливом серебра — словно блики солнца на воде. На плечах — лёгкая накидка из белого муслина, в волосах — шпилька с камеей. От неё веяло запахом путешествий и южных ветров — морской свежестью, терпким ароматом цитрусов и сладковатой пудрой, как будто она вошла в дом прямо с набережной Ниццы.
— Ах, мои дорогие! Как я соскучилась! — объявила она. Голос у неё был ясный, чуть низковатый, с мягкими грудными нотами. — Я не стала задерживаться в Москве — так не терпелось вас увидеть!
Князь Дмитрий Фёдорович первым подошёл к сестре, поцеловал руку с церемонной учтивостью. Анна Львовна — холоднее, но безупречно вежливо — обняла её. Полина же радостно бросилась к тётке, и та крепко прижала её к себе, воскликнув чуть театрально:
— Ah, ma nièce adorée! Tu rayonnes de beauté! Si tu savais comme je suis fière de te voir ainsi!
— Дорогая сестра, позволь представить, — сказал Дмитрий Фёдорович. — Граф Павел Петрович Аверин. Жених Полины.
Аглая Фёдоровна вскинула подбородок, оглядела Павла с вниманием, в котором светились и интерес, и лёгкая насмешка.
Теперь он видел её близко.
Она была женщиной редкой красоты — далеко не юной, но по-прежнему пленительной: сияющие золотом и медью кудри, светлая, ещё свежая кожа, быстрота и грация в каждом движении. А самым поразительным было её сходство с племянником — те же тонкие черты лица, тот же красивый, твёрдо очерченный рот, тот же нервный изгиб бровей. Только глаза иные: светло-карие, почти янтарные, с огненными искрами. В этих глазах было что-то беспокойное, переменчивое, затаённо-насмешливое.
Павел невольно задержал взгляд и вдруг ощутил странное смятение: знакомые черты Мишеля, переломленные в женском облике, словно откровеннее обозначали свою искушающую силу и одновременно почти пугали, вовлекая в опасную игру отражений.
«Слишком много огня», — промелькнуло в голове у Аверина. А ещё у него возникло чувство, что с появлением Загорской железный порядок Озёрного стал давать тонкие, но явственные трещины.
Она тоже две-три секунды изучала его — как будто удивлённая столь пристальным вниманием — но, кажется, это ей польстило. Во всяком случае, она улыбнулась очень любезно и величественным жестом протянула руку в тонкой кружевной перчатке.
Павел, почти не касаясь, поцеловал её. Она сжала его пальцы, легко, едва ощутимо.
— Мы можем называть друг друга по имени. Я давно живу за границей и отвыкла от отчеств. Тем более мы уже почти родня. Но, впрочем, как угодно: меня устроит и то и другое.
Павел сразу не нашёл, что сказать: она была старше его на одиннадцать лет, но держалась как ровесница и даже чем-то напоминала Анету: тот же французский задиристо-легкомысленный и самоуверенный дух.
Он ответил поклоном, который мог означать что угодно. Мысленно он назвал бы её по имени, но вслух — нет.
Загорская задержала на нём взгляд, словно заметила в нём что-то необычное, и повернулась к Мишелю, протянув руки:
— Здравствуй и ты, мой дорогой племянник!
Мишель поклонится, кивнул приветственно, улыбнулся — но остался на месте.
— Ты, как всегда, холоден, — сказала она, опуская руки, и улыбка её дрогнула. — Но я рада тебя видеть.
— И я вас, тётушка, — ответил тот спокойно.
Её глаза вспыхнули — то ли досадой, то ли азартом.
Она ещё две-три секунды смотрела на него, потом быстро отвернулась и уже иным тоном — весело, чуть легкомысленно — сказала:
— Ах, узнаю наш дом! Всё сияет, словно в Версале! Дмитрий, милый, ты всё тот же — строг и великолепен, как обер-прокурор; Анна — неизменно совершенна; а стол, как всегда у вас, соблазнит и святого угодника!
Она бросила веер на скатерть, села свободно, вполоборота, вытянув руку вдоль спинки стула. Следовало бы отвести взгляд, но Павел не смог: именно так сидел Мишель в непринуждённой обстановке, когда забывал о строгих манерах.
Павел уже не раз замечал сходство близких по крови людей не только в чертах, но и в движениях, в мелочах поведения. В нём самом не раз отмечали материнский смех и отцовские повадки. Но здесь сходство — и во внешности, и в привычках — было поразительным и слишком явным, чтобы не обращать на него внимания.
Все вернулись на свои места за столом, а Аглая Фёдоровна осталась там, куда мимоходом присела — как раз напротив Аверина.
— Что велеть тебе подать, chère belle-sœur? — спросила Анна Львовна.
— Для начала — воды, — с весёлым задором произнесла Аглая.
Анна Львовна едва заметно кивнула, и слуга тут же подал на подносе высокий стакан с ключевой водой. Аглая Фёдоровна взяла его знакомым жестом.
Павлу хотелось повернуть голову налево, чтобы взглянуть на Мишеля — сегодня настолько холодного, чужого, равнодушного, что Павел бы, верно, совсем пришёл в отчаяние от этой перемены, если бы не короткое, но сердечное приветствие между ними перед обедом.
Он подумал с горечью: может, и к лучшему, что Мишель сидит рядом, а не напротив. Иначе он бы не мог оторвать от него глаз. А сейчас ему оставалось смотреть на женщину, которая одновременно напоминала и подменяла его, притягивая и пугая этим сходством. Но если в Мишеле было что-то утончённое и полное юной силы и свежести — в ней всё дышало знанием жизни, зрелостью и лёгкой усталостью скептического опыта. Аглая заметила его взгляд и чуть прищурилась — с тем ленивым, почти коварным удовольствием, с каким люди наслаждаются чужим смущением.
Она отказалась от вина, попробовала икру на ломтике белого хлеба, пожевала листок свежего салата и сказала:
— Ах, право, есть такая прелесть в русской кухне! И такая честность и ясность: видишь лист салата — и на вкус это лист салата. А высший шик французских блюд — всё замаскировать, чтобы никто не догадался, из чего и как это сделано. C’est charmant, n’est-ce pas?
Смех прокатился вокруг стола. Но едва он стих, лицо её изменилось — стало серьёзным, застывшим. Теперь перед ними сидела гранд-дама с безупречной осанкой, чьё спокойствие было столь же непоколебимо, как и положение в обществе.
— Я рада, что в доме всё по-старому, что традиция жива, — произнесла она горделиво. — Ведь мы на этом стоим — на прочном фундаменте родовой чести.
Павел удивился такой патетике и ждал, что она скажет дальше. Но от восхвалений родовых традиций она вдруг перешла к меланхолии:
— Даже запах воска тот же. Только теперь он почему-то напоминает мне о монастырях.
— Странное сравнение, — сухо заметил старший Черкасов.
— Ах, всё оттого, что я становлюсь набожной. Это потому, что в Ницце весной было много гроз.
— Вас пугают грозы? — спросил Павел.
Она с презрением скривила губы и ответила надменно, почти резко:
— Нет. Я ничего не боюсь. А гроз тем более. — И снова перемена: веер щёлкнул, глаза вспыхнули насмешливым весельем. — Дмитрий, у тебя, как всегда, великолепная прислуга. Павел Петрович, вы заметили?
Аверин ответил с улыбкой:
— В Озёрном всегда безупречный порядок.
— Порядок, — произнесла она, лениво постукивая веером по столу, — это искусство заставить хаос умереть от скуки.
Вдруг её лицо стало задумчивым, почти грустным. Она словно сама устала от собственных перевоплощений.
— А всё-таки, — сказала она, глядя в окно, — здесь красиво. Ваши стриженые тисы стоят как войско, готовое двинуться в поход. — Она задумчиво улыбнулась и добавила тише: — Я бы могла здесь писать роман. Если бы писала романы. — И вдруг повернулась к брату: — Дмитрий, вели мне налить бренди. Всего один бокал. Я хочу отпраздновать свидание с отчим домом.
Слева звякнула скользнувшая по тарелке вилка. Павел открыто взглянул в ту сторону.
Мишель вёл себя за столом непривычно тихо и отстранённо, и о причинах этого оставалось лишь гадать. Но теперь он поднял голову и в упор взглянул на тётку. Та послала ему в ответ быстрый, почти вызывающий взгляд — и тут же просительно улыбнулась брату.
Дмитрий Фёдорович сделал знак лакею, и перед Аглаей Фёдоровной появился широкий бокал на короткой изогнутой ножке, до половины налитый тёмным янтарём.
Аглая взяла его двумя пальцами, как драгоценность. Бренди густо сверкал в резном стекле, отражая солнце; золотистый отсвет скользнул по её лицу и вспыхнул в глазах.
— Ну что же, — сказала она. — За встречу, которой не избежать. И за то, чтобы жизнь никогда не была пресной, как кипячёная вода.
Она подняла бокал и посмотрела не на брата, не на Павла, а прямо на Мишеля. Тот не отвёл взгляда, но и не выказал никакого поощрения её словам.
Она медленно отпила — не глотком, а как бы пробуя вкус воздуха. Затем наклонила голову, чуть прищурилась:
— Не смотри на меня так, дорогой брат. Я взрослая женщина. У меня есть желания. К примеру, желание праздника. Особенно в день нашей встречи.
Дмитрий Фёдорович лишь слегка приподнял брови и промолчал, словно давая понять, что спорить не станет.
— Осенью в Ницце, — продолжала она с улыбкой, — я иногда пью бренди по вечерам. О, совсем немного. Один глоток — и всё кажется немного яснее. Но, конечно, не все любят ясность.
Она обвела взглядом всех, и глаза её вновь задержались на Мишеле.
— Как ты молчишь, мой дорогой племянник. О, как восхитительно ты умеешь молчать. И как трудно понять, о чём это молчание. Можно только догадываться. — И вдруг она обратилась к Аверину: — А вы, Павел Петрович, умеете молчать?
— Это большое искусство, Аглая Фёдоровна, — заметил Павел. И боковым зрением уловил, что Мишель повернул голову в его строну — впервые за всё время обеда. Аверину очень хотелось переглянуться с ним — но нет, под внимательным и насмешливым взглядом его своеобычной тётки этого делать не стоило.
Аглая Фёдоровна тонко улыбнулась, проведя мизинцем по краю бокала с недопитым бренди:
— Искусство, Павел Петрович, которое, как я полагаю, требует не меньше, а возможно, и больше упражнений, чем красноречие. Ведь истинная тишина — это ведь не отсутствие звука, не так ли? Это скорее присутствие чего-то, что заглушает слова. Я думаю, именно в тишине таится немало всего интересного.
— Ах, как раз об интересном, ma chère belle-sœur! — вдруг прозвучал голос Анны Львовны. — Что интересного в Ницце?
— В Ницце, ma chère Anne, интересного столько же, сколько гуляющей публики в модных шляпах: фасоны новы, да лица стары. Ницца, конечно, прелестна, но всё то же море, то же солнце, те же англичане, и все уверены, что от купания молодеют.
— А что, разве нет? — осведомился Дмитрий Фёдорович с таким простодушием, что это прозвучало как отменная шутка.
— Отчего же нет? — приподняла бровь Аглая Фёдоровна — в точности как её племянник. — Бывали случаи.
— В самом деле? — продолжал любопытствовать Дмитрий Фёдорович.
— Par exemple, вдова генерала Усачева. Приехала с тростью, а уехала — с кавалером. Злые языки твердят, что то был всего лишь её доктор, который явился на помощь пациентке, потерявшей свою трость — но кто же слушает злых языков?
— На курортах всегда столько странных историй, — снисходительно отозвалась Анна Львовна.
— О, да, — подхватила Аглая. — Вы, верно, помните Надежду Францевну Бруннер? Для свежего цвета лица ей посоветовали пригласить индийского факира. Она его привезла и поселила на своей вилле, в комнатке рядом с кухней. Но факир полюбил сбитень и картофельные котлеты. В итоге он поправился на два пуда, сбежал от мадам Бруннер с её поварихой и теперь они открыли в Генуе русскую харчевню.
Все снова засмеялись. Усмехнулся и Мишель. Аглая повернулась к нему, будто хотела что-то добавить, но передумала и сделала ещё глоток бренди.
— Я знаю, Аглая, ты не интересуешься политикой, но, полагаю, у вас там обсуждают, затеет ли Бонапарт войну с Австрией из-за итальянцев? У нас сейчас об этом постоянно говорят в свете, — сказал Дмитрий Фёдорович.
— Да, я не интересуюсь ни наукой, ни политикой, — спокойно ответила Загорская. — Как правило, я интересуюсь лишь собой и теми, кого люблю. Но что до Наполеона Третьего — это не император, а скорее искусный импресарио в дорогом мундире.
— Импресарио? — переспросил Дмитрий Фёдорович.
Аверина стал увлекать этот разговор. Он пытался разобраться, насколько Аглая умна, и понять, свои ли она высказывает суждения или повторяет чужие.
— Разумеется! — с запальчивостью сказала Аглая. — Он не ведёт Францию, а ставит её, как модную пьесу. Ему нужно всё время устраивать зрелища — то войну, то балы, то перестройку Парижа. Как только зрители начинают скучать, он меняет декорации. Его политика — не шахматы, а спектакль.
— Но ведь это опасно для Европы, Аглая Фёдоровна, — заметил Аверин.
— Что мне до Европы? — бросила Загорская и вновь сделала глоток бренди.
— Но как же, — продолжал Павел, — ведь Ницца сейчас принадлежит Сардинии. Говорят, Франция не станет помогать Кавуру и Сардинии бесплатно. И на кону — Савойя и ваша Ницца. Если Бонапарт всё перекроит, вам же придётся менять разрешение на проживание, документы на виллу и платить подати французам. Хлопот не оберёшься.
— Ах, вы заботитесь обо мне! — она засмеялась и удовлетворённо, и иронично одновременно. — Как это мило с вашей стороны, Павел Петрович. Но в Ницце сейчас у всех такое чувство, будто мы — временные жильцы в дорогом, но шатком пансионе. Мы пьём пьемонтское вино, слушаем итальянские оперы, но говорим по-французски. Если ты живёшь на границе, ты должен уметь менять флаг, не меняя шляпки. А что до меня — то мне придётся лишь взять новый формуляр для уплаты земельного налога и, вероятно, увеличить сумму взяток: у французских чиновников отменный аппетит. Да, и надо будет переписать виллу на французский лад и поставить на свои бумаги печать у префекта. Но это — сходная цена за право жить в лучшем климате. Французы любят русских, пока мы платим налоги и говорим «Пьемонт» с лёгким оттенком иронии.
— Значит, Ниццу и Савойю Наполеон хочет получить в оплату за то, что будет делать вид, будто помогает кому-то бескорыстно? — уточнил Аверин.
— Ну да, — засмеялась она. — Бонапарт решил, что итальянское объединение — слишком жирный пирог, чтобы есть его без столовых приборов. О нас, русских, часто говорят, что мы закладываем свои имения. Это правда. Но тут — закладывают целые города. Quelle drôlerie!
Её суждение было полным сарказма, но вполне здравым. «Пожалуй, с ней интересно беседовать», — отметил про себя Павел.
Но тут Аглая, словно утомившись от долгих энергичных речей, заговорила с неожиданной мягкостью:
— Впрочем, довольно о политике. В мире слишком много людей, которые хотят править, и слишком мало — кто умеет любить.
Она поднялась из-за стола и подошла к окну. Отвела в сторону приспущенную штору, постояла с минуту, разглядывая что-то вдали, потом — словно порывом ветра — оказалась рядом с братом. Легко обняла его за плечи и сказала почти шёпотом:
— Ах, дорогой Дмитрий, позволь мне выпить ещё немного бренди?
Потом они обменялись несколькими словами, которых Павел не расслышал. Когда Аглая вернулась на своё место, лакей уже подал ей бокал на серебряном подносе с княжеским вензелем.
Она сделала глоток — и вдруг снова поднялась из-за стола.
— О, семья, — сказала она весело, — вот единственная власть, которую ещё не упразднили революции. Наконец, мы все снова вместе. Как я рада видеть своих милых племянников! Мой сын где-то там, в Петербурге, занят делами, очень серьёзен… как его отец. А вы — моё утешение, моя радость.
Загорская подошла к Полине, приобняла её и поцеловала в макушку:
— Ты настоящий ангел, — сказала она, — только бы тебе самой не поверить в это слишком сильно.
Все улыбнулись. Только Мишель не улыбался: он сидел в спокойной задумчивости, словно решил не обращать внимания на происходящее.
Аглая приблизилась к нему.
— А ты, мой дорогой племянник, всё тот же: сдержан, неприступен… но, кажется, ты теперь ещё красивее.
Она не стала обнимать его, как брата и племянницу — лишь легко коснулась виска, провела рукой по волосам и, наклонясь, поцеловала в щёку.
Поцелуй длился не более мгновения, но Павел ощутил, как воздух в комнате сгустился, будто перед короткой грозой. Мишель не отстранился — только выпрямился, и в этом движении было не смущение, а сдержанное негодование, тотчас подавленное.
Повисла небольшая пауза, почти незаметная для остальных, и сразу же кто-то заговорил о привезённых из Европы сортах парковых деревьев, о выборе скаковых лошадей, о местах для прогулок верхом.
Павел не слушал.
Мысль о коротком мгновении, когда Аглая поцеловала Мишеля, цепко держала его.
В этом поцелуе не было ничего предосудительного — обычное родственное проявление чувств. Но Мишель воспринял его так, будто изо всех сил пытался оградить себя от тётки, да не удалось, поэтому смирился — но со странным недовольством и даже горечью.
«Может, ты такой недотрога? — усмехнулся про себя Павел. — И вырываешься даже из родственных объятий? А из дружеских?» Но эта мысль лишь забавляла и дразнила. Не было в Мишеле ровно никаких признаков неискушённости: напротив, его ловкость и чуткость в светских манёврах, умение держаться на самом тонком и опасном льду флирта говорили о большом опыте и редком такте. А насчёт дружеских объятий — на таковые Павел и не рассчитывал. Не выйдет ничего дружеского. Пока что Павел лишь очень надеялся, что ничем не выдал себя, — но знал, что рано ли поздно…
— Мы непременно поедем кататься, — прозвучал рядом голос Полины.
Дмитрий Фёдорович, уже отложив салфетку, сказал с улыбкой:
— В такую жару, душа моя, кататься можно разве что по воде.
— Ах, я об этом и говорю: на лодке. Павел Петрович, вы же обещали, помните?
— Да, конечно. С удовольствием, Полина Дмитриевна, — тут же с готовностью отозвался Павел. Ему нестерпимо хотелось на свежий воздух, да и развлечь Полину он тоже был рад.
— Прогулка по озеру — прекрасная мысль, — подхватила Анна Львовна. — После обеда самое лучшее — немного движения и прохлады.
— Так, решено, — подвёл итог Дмитрий Фёдорович. — Через четверть часа встречаемся у водяной беседки, на причале.
Все поднялись из-за стола, и слуги бесшумно распахнули двери.
Оказавшись на крыльце, Павел стал свидетелем новой сценки.
— Полагаю, дорогой племянник, мы составим с тобой этот лодочный дуэт, — довольно громко произнесла Загорская, обращаясь к Мишелю.
Тот стоял на ступенях, готовый уже спуститься, и ответил, не оборачиваясь, но с изысканной вежливостью:
— Весьма сожалею, тётушка Аглая, но нынче я занят, и моё время, увы, уже не принадлежит мне.
— Чем же ты занят, мой дорогой? — протянула она с напускным сочувствием, впрочем, полным иронии. — Видимо, чем-то чрезвычайно неотложным?
— Совершенно неотложным.
— А что же мне делать? Кто будет катать меня на лодке?
— Если бы я вчера знал, что вы приедете и пожелаете лодочной прогулки, я бы составил себе иной план на сегодняшний день. А коль так не случилось — прошу меня простить.
Аглая Фёдоровна вздохнула:
— Ах, jeunesse!.. Ну ступай, дорогой.
Она, казалось, хотела шагнуть к нему, но остановилась — и, заметив Аверина, тут же воскликнула с наигранной беспечностью:
— Ну раз так, придётся мне довольствоваться собственным обществом. Как там сказано, Павел Петрович? «Кого ж любить? Кому же верить? Кто не изменит нам один?»
— «Трудов напрасно не губя, любите самого себя», — откликнулся Аверин.
— Вот истинная правда, — согласно кивнула Загорская. И вдруг добавила капризно: — Хотя это скучно.
Тем временем Мишель уже исчез — Павел даже не заметил, в какую сторону он пошёл.
Спустившись к мраморной скамье, Аглая Фёдоровна села в тени. Она открыла ридикюль, достала небольшой инкрустированный перламутром компас и подержала его на ладони. Павел невольно отметил ловкость её движений — уверенных, неторопливых, как у опытного карточного игрока.
Она поймала его взгляд.
— Не удивляйтесь, — сказала она. — Маленькая игрушка из Парижа. Очень удобна в дороге.
— Любопытная вещь, — заметил Павел, с интересом разглядывая компас. — Никогда не видел столь изящно сделанных.
— А у вас есть компас, Павел Петрович?
— Да. Охотничий.
— О! Вы охотник?
— Более или менее… Аглая Фёдоровна, идёмте кататься. Раз Михаил Дмитриевич занят, придумаем что-нибудь и без него.
— Благодарю вас, Павел Петрович, — равнодушно откликнулась Загорская. — Но я передумала.
«Она на него в давней, но снисходительной обиде, — сделал вывод Павел. — А он почему-то её избегает».
Он пытался вспомнить их первый с Мишелем разговор, где прозвучали намёки на семейные «спектакли» — но вспоминалось вовсе не это, а столкновение у порога гостиной, сидящий на полу дерзкий мальчишка, куда больше интересующийся, цела ли чашка, чем гостем, которого только что облил шоколадом. Сейчас Павел дорого бы дал за возможность вновь так столкнуться.
Павел поклонился Загорской и направился к озеру, чувствуя, что в этом доме иногда лучше не искать объяснений.
Когда он миновал аллею и вышел к озеру, солнце ударило в глаза, а воздух сгустился от запаха нагретой листвы и близости стоячей воды. Впервые оказавшись в этой части усадебного парка, он сразу отметил продуманное устройство причала. Водяная беседка, как её называл князь Черкасов, скорее походила на архитектурную фантазию в духе итальянских вилл — с шестью колоннами, будто выточенными из слоновой кости, и мозаичным полом, где голубые и белые плитки складывались в узор из раковин и волн. С трёх сторон её окружали ивы, низко склонявшиеся к воде; между их ветвями можно было видеть сваи и несколько тёмно-зелёных лодок, приготовленных к прогулке.
Поверхность озера была неподвижна, как зеркало: отражала ивы, облака и саму беседку, отчего казалось, будто берег продолжался вниз, в глубину. Лишь изредка по воде пробегала лёгкая дрожь — от дуновения ветра или резвых скачков водомерки.
Берег озера по обе стороны от беседки был выложен ровными тёсаными плитами, напоминающими об украшении дворцовых залов, а прибрежные кусты низко острижены, образуя живую зелёную раму. И Аверин в который раз в Озёрном почувствовал, что в упорном торжестве над природой есть нечто надуманное, избыточное и даже варварски-жестокое.
Анна Львовна, уже в соломенной шляпке и с кисейным шарфом на плечах, о чём-то тихо переговаривалась с Полиной. Дмитрий Фёдорович стоял чуть поодаль, осматривая лодки с видом человека, привыкшего к порядку даже в почти незаметных мелочах.
Полина подошла к Аверину.
— Павел Петрович, правда здесь чудесно?
Павел на это лишь улыбнулся и подал ей руку, помогая сесть в лодку. Он оттолкнулся веслом, и лодка мягко скользнула от берега.
Солнце пронизывало воду, расплёскиваясь по ней золотом. Стрекозы с тёмными и прозрачными крыльями то и дело присаживались на борт лодки, а одна так и норовила украсить Аверину то плечо, то колено, и не улетала, несмотря на размеренные движения руки, поворачивающей весло. Издали слышались глухой далёкий стук дятла и свист лазоревки.
Полина закрывалась от солнца кружевным зонтиком, перенося его то влево, то вправо, и от этого веяло чем-то лёгким, беззаботным, почти детским.
Сейчас они впервые за долгое время остались почти наедине. И Аверину очень хотелось выяснить несколько важных вещей. Прежде всего, действительно ли существует тот человек, о котором толковала Мари, и если да, то верно ли, что он питает какие-то надежды по отношению к княжне Черкасовой. И что за случай вышел с розой, срезанной с платья Полины? Отчего так спешно понадобилось её искать и как Полина обошлась без неё?
Первый вопрос был очень щепетильным и, разумеется, не мог быть задан прямо, а тем более самой Полине. И в нынешних обстоятельствах Павел даже не знал, имеет ли он право задавать его. Хотя что-то упорно твердило ему, что он должен разобраться во всей этой истории со старой княгиней, её «доверенным лицом» и всем, что тут касается Полины — иначе он не сможет поступить наиболее верно и безболезненно для неё.
А вот последний вопрос был вполне уместен. И для него Павел выбрал лёгкий шутливый тон:
— Так что же ваша роза, Полина Дмитриевна? Та, за которой я ездил по вашему поручению, и мне, увы, не удалось её отыскать?
— Роза? — откликнулась Полина рассеянно: она смотрела на воду. — Ах, да… О, я так волновалась, мне нужно было закончить платье в срок… Но потом мне сказали, что подходящая ткань найдена.
Боже мой, а какая была драма! Какое отчаянное письмо!
— Я очень рад, что все разрешилось благополучно, — сказал Павел. — Признаться, я сам был взволнован вашим письмом.
— Простите за хлопоты, Павел Петрович, но я, право, была сама не своя. Если бы платье не дошили, я бы…
— То что же?
— То я могла бы захворать.
— Что? — изумился Павел.
Полина рассмеялась:
— От огорчения!
Павел был до того удивлён, что не совладал с левым веслом, и оно с глухим стуком ударилось о борт лодки, качнув её. Он тут же сделал новый гребок, выравнивая ход, но Полина одарила его недоумённым взглядом: впервые со времени их знакомства Павел сделал что-то не так.
А Павел вглядывался в неё, и ему показалось, что, несмотря на смех, она говорила вполне серьёзно.
— Простите, Полина Дмитриевна, — сказал он. И всё же спросил: — Видимо, вы писали то письмо, с просьбой поискать вашу розу, в большой спешке?
Полина посмотрела вверх, словно припоминая:
— Да-да… Я написала его, поговорив с мадемуазель Бриссон. Она настаивала, что ткань нужна срочно. Мой бювар был в кабинете, и я написала на бумаге, которая у неё нашлась, чтобы успеть одновременно отправить оба письма. Надеюсь, вас это не обидело?
— Что вы, Полина Дмитриевна: пишите на чём угодно, я всему рад.
Она мило улыбнулась.
***
Когда лодки одна за другой пристали к причалу, солнце уже коснулось вершин деревьев. Воздух над водой стал прозрачным, посвежел, и, наконец, повеяло прохладой. Все вернулись в дом пить чай. Но Мишеля не было, и Павел даже не ожидал, что это его так огорчит. Аглая Фёдоровна вышла к чайному столу позднее. Она переоделась в домашнее платье — тоже нарядное, из бледно-зелёного муслина, с изящным бантом из атласной ленты, опоясывающей талию. Аверин сразу приметил, что пальцы у неё в чернилах. — Что нехорошо в этом доме, так это перья, — сказала она, садясь к столу. — Трижды письмо переписывала, до того царапают бумагу. Разговор за чаем шёл о новых сортах сирени, о том, что высыхает старый пруд, и о том, что жара к вечеру, наконец, спала. Дмитрий Фёдорович предложил на завтра утреннюю прогулку верхом или в коляске, как пожелают дамы — по дубовой роще к западу от усадьбы, где, по его словам, «в тени можно ехать даже в самый зной». — Прекрасная мысль, — сказала Анна Львовна. — Тем более Аглая Фёдоровна у нас известная наездница. — Ах, только не раньше девяти, — вздохнула Загорская. — Раннее утро я обожаю, но исключительно из окна. Когда совсем стемнело, Дмитрий Фёдорович сообщил: — Вам, Павел Петрович, приготовили комнату рядом с моим кабинетом, она вполне удобна. По необходимости вызывайте прислугу, дёрнув за сонетку. Вам принесут всё, что нужно, в любое время. Павел поблагодарил, всем пожелал доброй ночи и поднялся в комнату в сопровождении лакея. После дневной жары и долгих бесед хотелось тишины и покоя. Комната оказалась просторной, прохладной, с высоким окном на парк. На круглом столике уже стояли свечи, серебряный будильник и кувшин с водой. «Мы сегодня лишь поздоровались и даже не попрощались, — раздумывал он. — Это, видимо, и есть те «другие обстоятельства», о которых он говорил тогда… И ещё что-то говорил, да я не в состоянии был его слушать… А ведь что-то важное он хотел сказать… И где он теперь? Что он делает? Почему не пришёл в дом? Ночует в своём флигеле?» Павел стоял у окна, вглядываясь в парк, где темнели ряды деревьев, и правда похожие на заколдованное войско. Всё казалось чужим и зловещим. «Вот что удивительно, — думал он. — Меня совершенно не мучает совесть. А ведь должна бы. Она у меня злая, что цепной пёс: если уж вцепится, не отстанет. Но теперь молчит. Молчит, словно не знает, за что укусить. За Сиверса мучает до сих пор… За глупые поступки в юности… А тут — тишина. Как будто всё, что происходит, лежит за пределами вины и оправдания. Ни того ни другого…» Свеча потрескивала, воздух был неподвижен, и только в глубине парка мелькнула бледная искра — и тут же погасла. «И чего же я хочу? — спросил у себя Павел. — Да что ж — ясно чего. Но прежде всего хочу видеть его. Без всех этих обедов, без чужих взглядов… Нам всегда есть о чём поговорить. Да и помолчать. И это кажется бесконечным… Да, пока его нет, можно пить из философии и закусывать здравым смыслом. Как только он рядом, конец и здравому смыслу, и всему остальному. И одновременно всё будто становится яснее и проще — и вместе с тем невозможнее… А что, у наречия «невозможно» есть сравнительная степень? Спрошу-ка у него об этом — а ну, что скажет?» И Аверина вдруг так развеселила эта, в сущности, нелепая мысль, что он тихо рассмеялся в темноте — и внезапно совершенно успокоился.***
Конная прогулка сложилась удачно. Мишель на неё не отправился, завтракал у себя и лишь пришёл поздороваться со всеми. Выглядел как обычно, и у Аверина отлегло от сердца. Перед рассветом прошумел долгожданный кроткий ливень, и лошади шли ровно, не поднимая пыль, а звонко отбивая копытами по влажной земле; впереди скакали двое конюших, за ними — Павел и Полина. Анна Львовна с Дмитрием Фёдоровичем отстали: им была важнее размеренность, чем резвость. Аглая Фёдоровна не поехала кататься, сославшись на усталость с дороги и ночную бессонницу. Полина, легко держась в седле, была в смешливом настроении. — Мишель всегда найдёт неотложное дело, — заметила она. — Он, видимо, составил план военной кампании, не меньше. Она почти повторила сказанное им вчера на ступеньках — выходит, слышала. — Ах, Полина Дмитриевна, — сказал Аверин, — всякая кампания, будь то военная или житейская, начинается с генерального плана и заканчивается импровизацией. — А я слыхала о том, что изящный экспромт всегда придуман заранее, — сказала Полина. — Вы совершенно правы, Полина Дмитриевна, так бывает. Но тогда импровизация и экспромт — разные вещи. Экспромт, о котором вы говорите, — это, если угодно, заготовленная острота, которую вы произносите с таким видом, будто она пришла вам в голову только что. Это игра для публики. Для такого экспромта нужен не план, а удобный случай. — А импровизация? — А импровизация — это то, что происходит, когда в разгар бала внезапно оказывается, что вы пообещали один и тот же вальс двум кавалерам. Но, заглянув в бальную книжечку, применяете такую дипломатию перестановок, что и все ваши танцы расписаны, и дуэли удалось избежать. Полина засмеялась. И почему-то вернулась к военной теме: — Но какая может быть импровизация на войне? Разве военачальники не следуют плану? Аверин помолчал, глядя вперёд на дорогу. Не хотелось говорить о войне, но он решил ответить без прикрас: — Я не буду говорить о военачальниках. А импровизация в бою, Полина Дмитриевна, означает, что ты сражаешься, используя то, что есть под рукой — обломок сабли, чужую лошадь, размытый дождём овраг. Такая импровизация никогда не бывает изящной, она — для того, чтобы отразить противника и уцелеть. Более ни для чего. Полина молчала, задумавшись. Павел оглянулся на неё. — Я думаю, что во всём нужна царственная решимость, — внезапно сказала она незнакомым тоном, надменным и отрывистым. «Откуда это взялось? — удивился Павел. — Уж не от Аглаи ли подхватила она эту нелепую сентенцию? Или из какого-то романа? Ладно, не буду иронизировать: барышням нравится играть с такими высказываниями. А через несколько дней и сама посмеётся. «Царственная решимость», надо же». И Павел перевёл разговор на перемену погоды: что ливень принёс с собой свежесть, а день обещает быть ясным.***
За обедом стул Мишеля пустовал. У Аверина пропал аппетит. Но он заставил себя выпить глоток вина и съесть ломтик сыра. В общем разговоре он почти не участвовал, отвечал лишь на обращённые к нему вопросы. Отчего-то ему сделалось так тревожно, что он готов был сию минуту сорваться с места и бежать во флигель. «А если его там нет? Если он уехал куда-нибудь?» Но как узнаешь, не наведавшись? После обеда все разошлись по комнатам — отдохнуть. Когда везде стихли шаги и огромный дом-дворец погрузился в послеполуденную ленивую тишину, Павел спустился по ступеням заднего крыльца в сад, а оттуда по памятной тропинке направился к флигелю. Обнявшиеся ветвями сирень и жасмин впустили его под свою сень, а сердце радостно подскочило, когда он увидел, что дверь приоткрыта, а у порога стоят ведро и лейка. Аверин миновал небольшие сени, но входить, не сообщив о себе, конечно, не следовало, и он постучал в дверь мастерской. И услыхал: — Степан, налей воду в кувшин и возвращайся в дом. Павел вошёл в мастерскую и сразу не понял, откуда донёсся голос Мишеля: его нигде не было видно. — Вода, полагаю, у порога. А где кувшин? — сдерживая улыбку, спросил Павел. Раздался тихий скрип и тонкий скрежет чем-то острым по камню. — Поль, вы? — весело упало откуда-то сверху и сбоку. — Входите же! Но подождите немного, мне нужно закончить… Оказалось, что слева от двери Черкасов стоял на середине небольшой, в человеческий рост, лестнице и что-то делал на стене — снизу Аверину не было видно, чем именно он занят. — А что вы делаете? — Экспериментирую с подготовкой штукатурки. Пытаюсь найти такую её пористость, чтобы краска ложилась ровно, но сохраняла глубину. Я разбил стену на квадраты и исследую, что выйдет… Павел испытал прилив какой-то совершенно мальчишеской азартной радости; ему хотелось и самому влезть руками в эту штукатурку, почувствовать, как она растирается на пальцах… — Мишель! — окликнул он. — А можно мне… — Одну минуту, — сказал тот. — Но вы лучше отойдите подальше: на вас может капнуть раствором. Но Павел и не подумал отойти. Он остановился совсем близко, коснулся рукой балки — рядом с его коленом. Лестница дрогнула, и Павел уловил в этом зыбком движении странный соблазн: качнись она сильнее — и Черкасов не устоял бы на перекладине и упал бы прямо в его объятия. Опасности он не видел: конечно, удержал бы. А что дальше — уж как сложится… Но какое странное искушение — словно судьба сама подталкивала к этому мгновению, где всё решается случайностью: ведь задеть лестницу можно было бы нечаянно. «О чём я думаю?» — с усмешкой спросил он себя. Но вместе с тем вдруг ясно понял: в этих мыслях нет ни стыда, ни вины. Только неотвязная жажда — сегодня, по счастью, лишённая необузданной остроты. Будь позволено — без риска, без недоумённого взгляда — он бы провёл пальцем по ткани его лёгких серых брюк, от колена вниз — так осторожно, что это было бы скорее дыхание, чем прикосновение. Наверное, стало бы щекотно… но никак не неприятно. Он вздохнул, но руку не убрал — словно проверял, на что осмелится его собственное воображение. Лестница осталась неподвижной, Мишель заканчивал работу спокойно, не подозревая, какие картины роятся у Павла в голове. Но для Аверина именно в этой неподвижности было особое искушение: всё зависело только от него. Одно неловкое движение — и «случай» свёл бы их вплотную, оправдав то, что иначе не поддаётся оправданию. Мысль держала его в напряжении, как внутренняя игра с неизвестной ставкой. С женщинами всё было иначе: там требуются обходительность, осторожность, деликатность, но ход событий почти всегда заранее предрешён. Здесь же манило другое: вызов, риск, натиск. Не любезность, а схватка. Не комплимент, а откровенность. И это пьянило куда сильнее, чем все дозволенные нежности при ухаживании за дамами. Вверху что-то звякнуло, и мимо пролетела капля. Но Павел не двинулся с места, продолжая держать руку на балке, рядом с коленом Мишеля, как будто оставляя за собой право на этот внутренний поединок. Минутой позже Мишель легко спрыгнул вниз. Павел отступил на шаг, но мысль о возможности осталась — сладкая и беззащитная, как трепет под кожей. — Вы о чём-то спрашивали? — с улыбкой произнёс Мишель. На волосах у него белела капля раствора, и Павел едва не протянул руку, чтобы снять её — и вот-вот решился бы, но Мишель, перехватив его взгляд, сам смахнул каплю. Вытер руки клетчатой салфеткой и вновь повернулся к Аверину: — Так о чём вы говорили? — Я хочу пригласить вас в Липки, — сказал Павел. Мишель взглянул на него серьёзно и будто с недоверием. — Меня? То есть я хотел сказать… — он замолчал, видимо, подбирая слова. Павел мысленно добавил их: «Что, одного меня? Без Полины? Без всех остальных?» «Вот и понимай», — глядя ему в глаза, подумал Павел. И продолжил, подхватив его недомолвку: — А я хотел сказать, что вы всегда желанный гость у нас в Липках. Заезжайте в любое время, а уж если будете проезжать мимо — непременно загляните. И я буду рад вас видеть, и Антонина Марковна, и Дарья Платоновна. Кроме того, я должен напомнить вам о вашем обещании сыграть canzoni napoletane и рассказать подробнее об Италии… Мишель смотрел на него без недовольства, но в некотором недоумении — будто не мог припомнить, когда это он успел надавать таких обещаний. «Сейчас ответит что-то уклончивое и неопределённое», — вздохнул про себя Павел. И приготовился к дипломатическим переговорам. Но Мишель сказал: — Благодарю за приглашение. Буду рад снова побывать в Липках.
