Тревожный вызов.

На следующее утро никто не звонил. Как не звонили и в другой день, в другую неделю. В первые дни, по утрам подпевая строчки из песни «Placebo — Every You, Every Me», недавние вызовы она проверяла, мало ли, пропущенный не заметила. Со временем это делать перестала. Но номер решила не удалять. То ли это в ней толика надежды поселилась, то ли попросту все равно на него стало. Она под вином, и она, заебанная от работы и новых перемен в жизни — две совершенно разные личности. Во втором случае думать и вовсе ни о чем не хотелось. Особенно о каком-то парне, что хер пойми где достал ее номер и решил позвонить, просто потому что скучно стало. Но вечерние, алкогольные срывы повторялись все чаще. И в те моменты телефон ее всегда под рукой был. Мало ли, может, у нее с ним совпадёт желание набухаться до потери памяти и трезвонить тем, кому не надо. Но такого не случалось. В бар на ночные смены устроилась. Пахала как лошадь, чтобы времени свободного и вовсе не было, чтобы после работы прийти и в постель завалиться, до вечера проспать и обратно идти коктейли мешать. Для пьяных людей она там всем была. Набухать их до белочки в голове могла, пофлиртовать часок другой, чтобы чаевых побольше срубить и клиента довольного на такси домой отправить. Но чаще всего люди выговариваться приходили. Полубухие за стойку завалятся и на уши присядут, ещё и не отделаешься от них, паскуда, начальство требует, чтобы все прихоти были исполнены. Так и сидишь лапшу на уши наматываешь, слушаешь про разведенок, невзаимную любовь, проблемы на работе, с семьей, с кошкой/собакой (нужное подчеркнуть). От того и бухала. Так же, как и на работе въебывала. По бутылке вина в день иногда уходило. Так засыпалось легче, либо до работы веселее добиралось. Иногда ловила себя на том, что алкоголизмом попахивает. После очередного ебучего рабочего дня быстро на это забивала — лучше пить и не помнить всей хуйни, чем сидеть и прокручивать все это в мыслях. Иногда про него думала. Не раздражал ее так, как все остальные черти, что своим долгом считали всю свою жизнь ей выговорить. На его номер, который она никак не забила, старалась реже смотреть. Но в голове перед сном обязательно его голос вспоминался. И сразу же представлялось, как же он выглядеть может. Нелюбитель глупых романов и вечный алкоголик, который незнакомым девушкам посреди ночи бесцеремонно звонил. *** Глеб с утра в пьяном угаре просыпается. На чьем-то диване, пиздецки неудобным, потому что спина болит адски. Пледом заботливо накрыт, но от того шманило чем-то неприятным так, что рвотный рефлекс подступил мгновенно. Викторов слишком резко подрывается, голову боль пронзает, сейчас надвое расколется. — Вот блять. Ебаный стыд, опять нахуярился. Глеб факт констатирует. По другому и быть не могло. У него каждую неделю так: один день выделял для того, чтобы в такую хламину нахуярится, что дай бог прямиком в рехабачик не угодить. Это помимо остальных дней, когда он просто беспробудно пил. Он холодной водой в опухшее лицо хлещет. Должно помочь, но нихуя не легчает, в себя приходит ещё пол часа, сидя на этом диване. Звонок мобильника по ушам хлещет хуже любого церковного колокола, когда вблизи от него находишься. На экране высвечивается «Менеджер». Глеб предвкушает, какой пизды получит, из-за очередного запоя. — Да, алло. — Произносит отважно. Даже слишком, для нынешней то ситуации. — Глеб, вопрос один. Какого хуя? Музыкант усмехается. На балкон выходит, навстречу свежему воздуху, квартира вся напрочь перегарищем пропахла. Тошно было. Где-то подцепляет смятую пачку сигарет и оттуда одну выуживает. — И кто это говно вчера курил? — Глеб. — А, да. Я тут, блять. Дай покурить. Затягивается. Какая-то противная хуйня, без кнопки, но почему-то он уверен, что именно это и курил вчера. Когда пьяный, он, обычно, не привередливый. Ни в чем. — Ты сейчас где? Его менеджер злится и это в ее голосе слышится. За километр, наверное. Глеб окрестности оглядывает, но кроме снующих туда сюда машин по шоссе нихуя не понимает. И правда, где он? — Да я хуй знает, если честно. Не помню. — Ты в сраном Челябинске. Глеб. В Челябинске, понимаешь? И знаешь что? Мы тебя там неделю назад оставили, блять, извини ты меня. Ты неделю на связь не выходил, понимаешь? До затуманенного алкоголем разума Викторова доходит, откровенно говоря, туговато. Он докуривает сигарету, пока до фильтра не доходит. В приступе кашля заходится. Челябинск. Какой, мать твою, Челябинск вообще? — Думает. Глеб события минувших дней не помнит. Совсем. Где он был, что делал и как здесь оказался. Знал одно, не сдержался опять. Все обещания нарушил, наверняка кого-то подвёл. Потому что оставаться наедине с собой не хотел, а кроме как нахерачиться в очко, лучшего способа не придумал. На Глеба ебаное осознание находит. Он себя опять закапывает. И сам того не осознает. Опять запой, стакан за стаканом, бутылка за второй, третьей. Калейдоскопом все перед ним пролетает, однотипные дни в запое и беспамятстве, остановить которые он не в силах. И клялся себе, сука, что каждый раз для него последний, печень уже не вывозит, как и он сам свою ебаную жизнь. И все по новой совершает, будто бы обещаний себе не давал, не бухать больше как сука. И знает же, что сам он не прекратит, сколько бы пизды ему менеджеры не вставляли, сколько бы друзья в трубку не орали, с просьбами остановиться, пока не поздно. Викторов с балкона вниз смотрит. И тут же думает, а далеко ведь, лететь то блять. И больно, наверное. Но больнее всю эту дрянь осознанно делать, вливать в себя отраву и не думать о завтрашнем дне, если в нем не будет капли спиртного. Больно, сука, от осознания того, в какое говно он сам себя загоняет, обмазывается им с головы до ног. И смеется, потому что в пьяном состоянии это говно такое уебищное наслаждение доставляет, что аж тошно. Это была неделя, всего лишь. Но он так себя смазал, что казалось, будто марафон уже месяц продолжается. А затягивать его нельзя. Потом совесть будет мучать: когда организм сбой даст, да такой нихуевый, что трупом на кровати валяться будет, не в силах встать, потому что каждое движение обязательно отзовется режущим ощущением где-нибудь внутри. В печени, легких, животе. Или сердце. Оно воет как волк на луну, от того, какая же дрянь все-таки, его обладатель. Побыстрее бы избавиться, да носитель такой живучий, что никакой черт его не берет. И опять мы возвращаемся к тому, что по итогу, Викторов сам себе чертила. Легкие от кашля разрывает, но выхаркать из себя всю дрянь, что он скуривал по несколько пачек в день, не получается. Уже не очищается. Глеб столько хуйни натворил, что каждый раз думает, на какой из тусовок его сердце биться перестанет, потому что от всей херни стереться он уже не в состоянии. Ее так много, что она пластом друг на друга ложится, копится и копится. Пока не взорвется. Тогда взорвется и сам Глеб. Затем, наверное, и погаснет. Глеб с балкона выходит и на кровати в неизвестную точку с пол часа пялится. Квартира пуста. Как он здесь оказался — даже Богу не известно. Тот в Викторова верить давно перестал. На самотек его пустил, что получится то и получится, вторых шансов ему было дано хуева туча — всех их он благополучно просрал. В выпитом алкоголе и в непорочных связях. После каждой с себя бдуто кожу мочалкой сдирал, настолько ему по трезвой было противно вспоминать гнилые прикосновения к его напрочь гнилому телу. Он то хотел любви, но ни сам ее не мог дать, и не получал ничего, а что могут дать друг другу пьяные люди, кроме как минутного наслаждения, которое с утра с трудом вспоминается? Вот и он сейчас не мог вспомнить, что такого совершал за последнюю неделю. Знал одно — ему пиздец как стыдно перед теми, кто сейчас в очереди стоит за часов так пять, чтобы на концерт его попасть, в городе, куда он сегодня и не собрался бы, не позвони ему на телефон с утра. Они то его ждут, его трезвого и адекватного, который песни репетирует, чтобы выступить успешно. Но его, напрочь пропитого и прокуренного, вляющегося хер пойми где, Глеба, который последнюю неделю то не помнит.... Ждут ли они увидеть его таким? Остатки сердца его пронзает насквозь что-то раскаленное. Опять ошибку непоправимую совершил. И тут он с кровати подрывается, обшаривает эту сраную квартиру в поисках чего-то своего. Сумку с вещами находит. И понимает: это он еще исправить сможет. Менеджеру пишет, чтобы билет ближайший до Питера нашла. Успеет еще. Выступит. И пить больше не будет. Ну их нахуй, эти марафоны между концертами.

***

Викторова перед концертом трясет. В зал заглядывает, так, чтобы никто его не увидел. Народу там — хуева туча, все его имя орут, выступить наконец просят. И неспроста, он то уже на два часа задерживается. В телеграме написал, мол, самолет задержали. Знали бы они, что это он свою жизнь задерживал. Не давал самому себе дальше двигаться, остановился на самой хуевой тропе и сойти с нее не мог. То ли нужную не находил, то ли по той так удобно идти было, что он и не думал, есть ли другой путь. Руки дрожащие сигарету держат. Но и курить не хочется. Паника подступает, для него это несвойственно. Что Глеб с похмелья, что он пьяный или полностью трезвый — на сцену выходит как родной, отдает себя всего и необыкновенный кайф с этого получает. А сейчас будто на года три назад окунулся. Словно до этого только в подземных переходах пел, а тут на тебе, блять, целый стадион собрался. Викторова со всех сторон дергают. Надо бы идти уже. А Глеб не может ни шага в сторону сцены сделать. И в конце концов на улицу сбегает. От всех подальше. Надо найти способ, успокоится. Думает. И находит.

***

Она на злоебучей десятой смене подряд в этом ебаном баре сидит. Начальство выходных давать не хочет. Работать некому, говорят. А ей жесть как деньги нужны — на что, она еще не придумала. Но десять дней подряд работать соглашается. Правда, уже к смене шестой проклинает все на свете. Улыбку на себя неестественную натягивает и всем предлагает шоты текилы, вместо коктейлей авторских. Так нахуярятся быстрее и язык работать перестанет, а значит, их бессмысленный пиздеж долго не продлится. Не придется выслушивать очередную тру стори какого-то долбаеба. И сочувственно кивать в ответ тоже не придется. Сегодня бар заполнен до отказа. Малолетних придурков - фриков, хоть жопой жуй. Ее оповестили — сегодня в клубе концерт какого-то известного исполнителя. Солд аут, билеты все еще за две недели распроданы были. Почему-то в известие ее привели только с утра, должным образом и подготовится не успела, так бы выходной взяла, чтобы всех этих идиотов не обслуживать. Толпой они на бар валят, уже полупьяные, кто-то совсем в очко. Виски-колу заказывают, приходится в двадцатый раз это невкусное пойло мешать. Кто-то подраться уже успел — место в очереди не уступили. Хуесосы. Это все она старается мимо ушей пропустить. У нее дел по горло сегодня — кругом разбитые стаканы, за которые платить отказываются. Меня толкнули, я упал, идите нахуй, и тому подобное в ответ слышится. Она только и надеется, что это ей из зарплаты не вычтут. Делать ей нехуй, за чужие проебы платить из своего кармана. Наконец, устаканивается все. Люди свою очередь идут занимать. Чтобы поближе к сцене быть и рукой дотянутся до кумира своего. Чей концерт она толком и не знает. Времени не было в гуггл залезть и песни послушать. У старшего бармена спрашивает, че за хуйня творится и кто выступает. — Три дня дождя. Не слышала что ли? На пике популярности челы. — Не. Русское не слушаю. — Отвечает. Пока нет никого и запара прошла, в телефон залезает. Гуглит, что за группа такая. Наушники подключает и первый попавшийся трек включает. Может, понравится. Что-то про демонов поет, чтобы не одолели. Рок группа, значит. Она в свое время только нерусское слушала, но по тематике похоже. Голос вокалиста отмечает, приятный, цепляет сразу. Понимает, откуда толпа такая собралась. Песни хорошие пишет. И тут телефонный звонок раздается. Неожиданно. Цифры знакомые ей кажутся, и сердце разряд нихуевый через себя пропускает, когда она цифры знакомые вспоминает. Уже звонил ей как-то ночью. Жестом выйти просит и когда ей разрешают, на задний двор проскальзывает. Звонок уже давно как пропущенный отмечен и она еще некоторое время раздумывает над тем, а стоит ли вообще перезванивать. Две недели прошло, с тех пор как он ей позвонить обещал. И обещание это не сдержал. И она его тревожить не стала, навязываться нынче не в ее интересах. Но любопытство ебаное вверх берет. Телефон с блока снимает и вызывает этот самый номер. Гудки слушает, а саму все трясет. Предчувствие самое что ни на есть уебанское, но где-то внутри маленькая часть самой себя просит не сбрасывать. Авось, дозвонится. И будет, что будет. — Алло. — Наконец в трубке раздается. Вздрагивает, от неожиданности. Потому что думала, что номером ошибся, не тому позвонить хотел и брать трубку не будет. Но взял. Она аж теряется, не зная что в ответ то сказать. И зачем только перезванивала? — Привет. — Тихо от него звучит в ответ. Пытается прислушаться, что у него на фоне происходит. Опять выпивший где-то в баре сидит? Почему-то только так и думала. Иначе зачем еще ей звонить. — Извини, что не позвонил тогда. — Спустя какое-то время его голос с ноткой хрипотцы раздается. Скучала по нему. Вот бы еще знать, как он выглядит. — Я знала, что не позвонишь. — Потому что это ночь была... — А все что происходит ночью, остается там же. Заканчивает за нее мужской голос. Глеб успокоение в ней ищет, панику, накрывшую его, унять пытается. Но самого нехило так трясет. На улице холодно, а если искать причины в моральном плане, то это она трубку взяла. Он не ждал. И не надеялся. А теперь и слов нужных подобрать то не может. Нахуя позвонил? Даже ему не известно. Нуждался в ней. И все тут. — Да, именно так я и сказала. Не ошиблась ведь? Викторов понять не может, что в ее голосе сквозится, разочарование или обида на него. Он ведь и вправду обещал. Клялся своим нетрезвым мозгов, но на самом деле на утро ему вовсе не протрезвевший разум помешал. Побоялся ее тревожить. Пытался от себя обезопасить. Не хотел, чтобы она в его же дерьмо влипла. Нечестно было бы. — Ошиблась. Но на две недели. Глеб дверь своим телом подбирает. Там барабанщик группы уже достучаться до него пытается. Люди ждут. Все готово. А Викторов пиздец как не готов. Ему надо успокоение найти. И она — единственный вариант. Помешать ему — значит концерт сорвать. Никто, конечно, не знает в чем дело, но главное что он в курсе. А ребятам потом объяснит. Не первый год с ним — поймут. Надеялся на это. Викторову в дверь стучатся. Уже сильно. Открыть ее пытаются, и почти получается, потому что в теле он чувствует слабость внезапную. В пространство личное его взрываются, в попытке узнать, что за хуйня происходит. Какого хуя он на сцену не выходит. — Да. — Глеб взмахов руки уйти просит и дверь за собой закрывает, прочь всех лишних людей прогонят. Ему сейчас только она нужна и голос ее — как бальзам на душу. Не важно, как разговор закончится. Даже если пошлет куда подальше, и то успокоит. Без нее он на сцену выйти не сможет. Нужны пару тройку ласковых слов. — Что у тебя случилось? — Все хуево. — Я на другое и не рассчитывала. В своем фартуке официанта пачку сигарет находит. Это не ее, определенно, такие она не курит, без кнопки, противные, слишком крепкие, не для нее. Но затягивается. Нервы сдают. Смена была слишком тяжелая, а тут еще и он, дарует полную неизвестность. Она неприятным узлом внизу живота затягивается, не дает шанса расслабится. — Я не справляюсь. Проебался сегодня, по жесткому. — С чем? — С жизнью. Глеб в кармане нашаривает зажигалку, чтобы противный дым в себя вдохнуть. Без него уже не может. Лио сигаретный в себя втягивает, либо сто штук одноразок под рукой имеет. И это он не только о сигаретах. — Расскажешь подробнее? — Не могу, спешу пиздец. — Куда? — На концерт. Она усмехается. Отяжелевший мозг под вечер уже ничего не соображает. И фразе его она особого значения не придает. Мало ли, где он и на какой концерт собирается. Дважды два у нее в четыре никак не складывается. Со школы с математикой не в ладах. — Тебе что, билет с автографом не достался? Переживаешь теперь? Колечки дыма из своих уст пускает. Ее кто-то окликивает, то ли бармен старший, то ли администратор, но она перерыв решает взять. Не для того на ногах четырнадцать часов стояла, чтобы в свою пятиминутку сломя голову мчаться очередному уебку водку налить. Сами справятся. Викторов тут же понимает, что главного ей не сказал. Кто он есть в этой жизни ебучей. И когда она что-то про билет говорит, едва ли в голос не смеется. До того ситуация абсурдная, что просто уебаться хочется. — Не, похуже ситуация будет. Викторов в телеграм попутно заходит, там под последним постом фанаты скандируют. Ждем на концерте, хули задерживаешься, все в таком духе. Бедные, на морозе в очереди ждали, теперь еще и возле сцены толпятся. Там по-любому дыхнуть негде, организаторы уместили невместимое. Зал не слишком большой был, но народу хуева туча. Глеб себя ощущает самым мерзким существом на планете. Она молчит. С клуба доносятся оглушительные крики, которые чье-то имя во всю глотку орут. У бара все еще толпа стоит, те, кто позже всех пришел, себе места возле сцены не сорвал и теперь хотят алкоголем нахуярится. Может, так проще будет песни петь? Что еще в репертуаре этой группы находилось она и знать не знала. Глеб выдерживает паузу и продолжает. Искренне признаваться в чем-то всегда для него тяжелее всего давалось. Потому что обычно он самому себе давал зеленый свет в признании о том, что он та еще мразь. — Я себя самым хуевым человеком на планете сейчас ощущаю. Всех подвел блять, мразота ебаная. Она в некий ступор окунается. И зачем он так о себе? Что его на эти мысли сподвигло? Гадать только могла, потому что его она лично не знала, не видела. Только слышала. по разговору в ту ночь, а из него она никакую информацию почерпнуть не могла. Но и спросить напрямую, что же за диковинная штучка он, боялась. Невесть почему. Просто страх в ее груди поселился. Как будто если узнает, что-то страшное случится. Быть может, на тот момент она и не ошибалась? — За что ты так себя коришь? Хотела его имя назвать, но спохватилась сразу же, его она не знает. Он для нее все еще загадочный незнакомец, невесть откуда пришедший. В этой ситуации неловкость сочилась, но одновременно и спокойствие за это. Как будто их двоих это не волновало ни капли. Кстати, о каплях. Дождь пошел. Проливной. Она укрылась под козырьком у запасного выхода на баре, но капли дождя мерзко по лицу били. Укрыться не удалось. Замерзнет, заболеет, но в тот момент ей наплевать было. Если он позвонил -- значит в помощи нуждается. Она его была готова от всех опасностей мира своим телом укрыть. Только лишь бы он в безопасности был. — Ну, это правда. Глеб замолкает. Сейчас его личности окончательно надвое раскололись. Одна протестовала яро, трубку сбросить велела. Не нужно ее в это впутывать. Другая в человеке нуждалась. Сигналы в мозг отчаянно посылала, заметь меня, услышь меня, мне это нужно. Нам это нужно. Викторов так и не понял, кто из них хороший и плохой был. Но довериться последнему решил. Воздуха набрал в легкие побольше и заговорил. — У меня сегодня концерт, блять. Очередной. Но я боюсь, как последняя сука. Опоздал на него, из-за того что бухал всю неделю. Поэтому и не звонил тебе. На другом конце женский голос усмешку подавляет. Почему-то подсознательно она так и думала. — Люди меня сейчас уже два часа ждут, а я все выйти не могу. И не могу объяснить это... чувство такое...ебаное, что аж жить не хочется. Она пепел стряхивает, тот ей на фартук опускается. Матерится. Не хватало рабочую униформу прожечь. Ей оповещения одним за другим поступают, смахивает чтобы увидеть. Там ее на работе ждут, на баре она нужна, люди алкоголь требуют. Игнорирует. Сейчас он для нее важнее и это странно. Она ведь его совсем не знает. — Я была в такой же ситуации. — Правда? Она расплакаться готова. Прямо здесь и сейчас. Свои же больные точки задевает, давит на них с неимоверной силой, чтобы еще больше разболелись. Сцена для нее -- ебучий очаг боли. Она давно ведет свою войну, в которой раз за разом проигрывает. С колен встает, пепел отряхивает и идет сражаться опять, ступает за очередным проигрышем. — Да. Я танцую. Пытаюсь. Для меня на сцену выходить, каждый раз пиздец какая пытка. Номер идеально отрепетировала, но вижу зрителя и теряюсь. Во всем. Глеб от нее впервые что-то слышит. Чем она занимается. До этого только и знал, что она романы пресловутые любит, от которых его наизнанку выворачивало. Он любитель пострадать, но не настолько. Сейчас его это пиздец как интересует. Не будь у него концерта на носу, определенно бы расспрашивал дальше. Но времени у них пиздец как мало. Из него надо все важное в себя засунуть. — И что тебе помогало в такие моменты? Она затягивается так сильно, что казалось, легкие прямо сейчас потухнут от дыма, в них поступившего. Но не отступает. Это чувство помогает понять, что она все еще жива. Что-то чувствует. Пусть это и бли предпосылки к раку легких, из-за непозволительной нормы выкуренных сигарет. — Каждый раз, когда мне надо на сцене выступить, я в определенную точку смотрю. Выхожу и выбираю ту, которая мне по душе. Будет там человек -- отлично, на нем сосредотачиваюсь. Прерывается на паузу. Мысли в своей голове пытается в порядок выставить. Все по полочкам. Не особо получается. Потому что от его голоса внутри все переворачивается, бардак образует. И с этим ничего не поделать. — Когда стоишь за кулисами, переглядываешься короткими и нервными взглядами с друзьями - тебе ещё страшно. Но вот начинает играть ваша музыка, сердце выпрыгивает из груди и ты делаешь шаг на сцену...Свет попадает в глаза. Ты стараешься выполнить все движения, помнить про положение спины и рук...Но уже после пяти секунд, которые ты провёл на сцене, уже не страшно, и танец идёт из души, без лишнего напряжения. Ведь ты всё с тем же коллективом, всё с той же музыкой и тем же танцем. Движения сменяют друг друга, эмоции тоже. И вот наступает финальная картинка. Последний аккорд музыки затихает, и аплодисменты провожают вас за кулисы...Такие ощущения невозможно забыть, но и вспомнить тоже. Их можно лишь чувствовать. Она выдает то, что не рассказала бы никому и никогда. Никто о ее переживаниях по этому поводу не знал. Как не знали  и то. что на самом деле ее работа мечты заключалась вовсе не в том, чтобы в баре тусоваться по ночам, рецепты алкогольных напитков изучать. У нее с детства своя мечта была,  к которой она маленькими шагами идет. И почему-то сейчас решает, что рассказать ему об этом не страшно. — Значит, мне нужно сконцентрироваться на себе и смотреть на одного человека в толпе? — Примерно так. Когда смотришь, представляй, что это ты на весь мир выступаешь, но вокруг тебя темнота. А в ней все может быть. Как самое страшное, так и самое удивительное, неизведанное тобой. Из темноты еще и прекрасные вещи выходить могут. Помни об этом. Глеба за секунду отпускает. И вовсе не из-за хер пойми какой выкуренной сигареты подряд. Он в ее слова пиздец как поверил. И такую мотивацию ему еще никто не давал. Это было совсем другое, такие слова ему еще никто не говорил. Викторов огромную благодарность к ней испытывал. К человеку, чье имя он даже не знает. Не пиздец ли это? — Если бы не ты, я бы домой уехал. — Я тебе помогла, что ли? Брось. Обычны размышления обычного неудавшегося человека. — Не говори так о себе. — Почему? Ты же о себе хуево отзываешься. — Я могу. Для этого сотни поводов есть. А ты другая. Хорошая. — Не ошибка ли это, так думать? — Нет. Чувствую. Меня чутье никогда не подводит. Слишком много дерьма перебрало, чтобы хороших людей не отличить.  На лице Глеба глупейшая улыбка расплывается. Прямиком во все тридцать два. Дождь, быстро начавшийся, так же быстро и прекратился. Над Питером солнце появилось, озаряло все постройки, для такого хмурого города это прям праздник был. Как и у него на душе. Тоже своеобразная вечеринка. — А можно в этой самой темноте человека представить? Своего. Задается вопросом Викторов. Ему правда хотелось, чтобы она там была. — Конечно можно. — Смеется. Продрогла вся, уже в ожидании, когда горячее кофе выпьет, согреется. Потому что согреть было больше некому. — Тогда я тебя представлю— Глеб как пятиклассник говорит. Но для него это настолько интимно звучит, вровень с признанием в любви. Сам от себя в ахуе. И что несет вообще этот черствый человек, не знающий никаких наслаждений, кроме тех, что в пьяном и наркотическом угаре происходили?  — Ты же не знаешь, как я выгляжу. — Она смотрит на небо, где радуга потихоньку проглядывается. Надо же. Как в самой банальной цитате, когда после дождя всегда радуга приходит. После плохого что-то хорошее случится. Не он ли, то хорошее, что должно у нее произойти? — Неважно. — Викторов понимает, что готов. Не просто на сцене выступить, а горы свернуть, его непонятного происхождения энергия преисполняет. Точнее, догадывается он, что это. В него кто-то поверил. Его кто-то принял. Такого, какой он есть. Для него это ощущение в новинку. — Спасибо тебе. Спасла меня, опять. Знал бы он тогда, что спасать она его будет еще не раз. Но, правда, с каждым разом больнее ей будет это делать. Но она стойкая, сильная духом, пойдет ради него до конца, чтобы из этой ямы с дерьмом его вытащить. Даже если это обернется для нее самым хуевым последствием.