Время чудовищ

О да, когда-нибудь потом Всё зло мирское, кровь и грязь, Каким-то чудом истребясь, Мы верим, кончится добром. «Королевские идиллии» Альфреда Теннисона — А я говорила, что из тебя не выйдет ничего лучше уличной шлюхи. Предупреждала тебя, что продам тебя, если вздумаешь убегать! Глупая тварь! Ты вся в свою мать… Вся в мать… Тяжелый деревянный посох из раза в раз опускался на спину, резкая, отвратительная боль расцветала алыми вспышками перед глазами. Тело инстинктивно сжалось, съежилось под чужой силой, но прятаться было некуда, негде, в каморке, где едва помещалась постель, не было ни единой преграды для гнева ведьмы, а воздух, и без того нагретый и спертый, насквозь заполнил запах алкоголя. — За тебя не дадут и медной монеты, ты только посмотри. Пальцы зарылись в белые локоны, нещадно потянув их куда-то вперед, но Ребекка не хотела открывать глаза, страх сковал чувства, тело окаменело будто от судороги. Ей совершенно не хотелось видеть то, что показывала колдунья, не сейчас, не сегодня. Но сквозь сжатые веки уже пробивался теплый свет свечи. Ноги скользнули по толстому ковру, колено сжала чья-то грубая ладонь. — Громче кричи. Так чтобы все слышали. Ребекка встрепенулась, надеясь оттолкнуть мужчину, взор закрыла пелена слез. Ей правда хотелось кричать, так громко как может, но в надежде позвать на помощь, сказать хоть кому-то как страшно и больно ей сейчас. Незнакомец навалился так, что перехватило дыхание. Запах пота забил нос, его мокрые ладони забирались незваными гостями под одежду. На бедра и выше, выше. — Н-нет… Влажные губы коснулись ключиц, Ребекка хотела закричать, но холодное лезвие прихотливо прильнуло к шее. — Тише-тише, не дергайся. Истерика затопила разум, девушка готова была сама вдавить металл в кожу, лишь бы вырваться из чужой хватки, высвободиться, вдохнуть так глубоко как может, пускай последний раз, пускай всего единожды, но полной грудью, пока хотя бы какая-то часть тела еще принадлежит ей. Вперед, вперед, навстречу смерти. — Ребекка! Теплые руки нежно обняли и выхватили ее из пучины ужасов, всего за какую-то толику вернув в солнечный день, пропитанный ароматами густого леса, сухих трав и, самое главное, мужчины, единственного, чьи прикосновения не были подобны жутчайшему проклятью. Его голос разбудил сознание девушки, взбудоражил душу, заставляя сон отступить. Холодный цепкий кошмар разжал сердце, и от накатившей легкости, спокойствия, чуть не закружилась голова. Кроны деревьев над их головами тихо шумели, пение птиц слышалось вдалеке. Вкрадчивое пение воды намекало на близость к реке. Точно, река, мы остановились тут вчера в повозке, чтобы восстановить силы. — Что тебе снилось? Ты плакала. Смутившись, Ребекка поняла, что еще один звук в окружении возвращал ее к жизни, к миру, так давно не навещавшему ее тревожный разум. Под ухом, будто надежный метроном, билось сердце дракона, пока девушка льнула к крепкой груди, как к самой желанной постели. — Снилась наставница, и люди, что выкрали тебя из постоялого двора. — Кошмары… — Ничего, теперь мне легче, когда ты рядом. Они оба насквозь пропитались дымом и кровью, не самое доброе сочетание, особенно после череды убийств, но Ребекка ощущала, будто так было правильно. Они были вместе, дополняя друг друга, огонь и смерть. Ласково погладив белесую голову, Элрик чуть сжал плечо девушки. Что-то терзало его, Ребекка это чувствовала, но надеялась, что расспросы останутся на потом. — Что случилось там на складе? Сердце нехорошо кольнуло, девушке не хотелось вспоминать, чего ей стоило проникнуть в камеру к дракону. Если бы она только могла сделать одно из зелий наставницы, что напрочь стирает память. — Небольшая потасовка. — Не представляю, как ты пробралась ко мне. — И не нужно. Ребекка ответила слишком быстро, слишком нервно для той, что должна была показать равнодушие. Так и дураку ясно, что дело было нечисто. — Правда? Но ведь я виноват в том, что случилось, я не должен был… — Нет-нет, всё хорошо. — Ребекка, не нужно лгать… — На миг Элрик нахмурился, готовый отчитать подругу, но вовремя прикусил язык. Запнувшись, он помолчал немного, собираясь с мыслями. Точно начал не с того, не должен ее корить, хоть и хотелось разругаться, чтобы она никогда и нигде больше не пыталась его спасти. — Прости меня. Я сожалею, что причинил тебе боль. Фарфоровые щеки покраснели, словно он ненароком признался в любви, но для девушки это было даже лучше. Подняв голову, она чуть потянулась и оставила поцелуй на колкой щеке. Самый нежный и трогательный с их первой встречи. — Знаешь, передо мной еще никто и никогда не извинялся. — Быть не может… — Мои чувства были не настолько важны для других. Я сама не настолько важна. Поймав взгляд подруги, Элрик прижал Ребекку к себе, совершенно не веря в ее мимолетное признание, но влага, застывшая в уголках глаз, убедила его в полной серьезности. Она была честна как никогда, и он ценил каждое ее слово. — Тогда прости, прости меня, я идиот, ревнивец. — Ты ревновал? — Страшно. Я бы не позволил прикоснуться к тебе никому другому, одна мысль об этом будто кнут. Он ожидал, что она снова покраснеет, смутится, кокетливо поправляя волосы или пряча взгляд, но Ребекка улыбнулась, открыто, но натянуто, всего на какой-то вдох, и губы ее вдруг скривились от хлынувших слез. Стекая по щекам, они падали на перепачканную рубаху Элрика одна за другой. Девушка отчаянно терла щеки, пыталась вдохнуть глубже и успокоиться, но плач было не остановить. Будто вся боль решила выйти разом, хлынуть неудержимым потоком, выдавая то, что так старательно хотели скрыть. — Ох, Ребекка… Подтянув к себе подругу, Элрик подхватил ее под колени и разом словно обнял всю, прижав к себе так крепко как мог. Ему больше не нужны были слова, никаких доказательств и вопросов. Драконье сердце вспыхнуло жаром, он готов был уничтожить любого за нее, но не мог повернуть время вспять. Съежившись, будто бездомный котенок, девушка теснее прильнула к теплу, тихо всхлипнув: — Всё будет хорошо. — Обязательно будет, каждый из них уже сгорел живьем, их кожа и плоть сошла с костей, только вспомни, как горел тот проклятый склад. — Ярко, — ответила она шмыгнув. — Ярчайшим пламенем, что так легко не потушить. — И никого там не осталось. Горячие губы коснулись виска, голос Элрика мягко рычал: — Ни единой души, все подохли. Ме-едленно. Жарко. Каждый за свои грехи. Быстро покивав, Ребекка утерла слезы краем рубашки, последний раз хлюпнув носом. Воспоминание о горящих бандитах совершенно точно останется одним из самых приятных в ее сердце, а крики при обрушении крыши еще долго будут навещать во снах. Гарь, копоть, запах жареного мяса и тот самый первый залп огня, что заполнил собой коридор на складе, стали сродни жемчужине, спрятанной в сердце. Бедолаги, оставшиеся в зале у стола, даже не поняли, что или кто вдруг отправил их в чистилище. Фигуры, бросившиеся на выход, так и не добрались до дверей, да и чего толку, раскаленный замок не открыть обожженными пальцами. — Спасибо… — Это я должен благодарить за то, что вышел из подвала, за то, что ты освободила своего глупого дракона. — Ты совсем не глупый. Тяжело вздохнув, Элрик отпустил свою злость, невесело и чуть скорбно улыбнувшись. Он усадил подругу на колени, не отпуская из объятий, и осторожно коснулся опухшей, покрасневшей от слез щеки. Ребекка казалась ему теперь как никогда хрупкой и ранимой, пусть и стойко вынесла все удары судьбы. — Ооо, уж поверь, моя милая дева, глупее меня в мире нет. — Нет-нет. — На всем белом свете никто не делал столь дурных ошибок. Дракон покачал головой, недовольно поджимая губы. Его разум терзал плач подруги, ее растерянный и напуганный вид в каменной камере, взгляд, полный обиды, там, на постоялом дворе, когда он позволил языку повернуться и сказать то, чего не следовало говорить никогда. Еще день назад он наивно полагал, что скоротечная, мимолетная страсть - лишь приятное увлечение, не придавал значения чувствам, которые объяли его, стоило Ребекке вдруг пропасть из виду. Он правда надеялся, что с легкостью найдет другую пассию, что чужое податливое тело не заденет ни души, ни сердца. Пожалел о сделанном в тот самый миг, как хлопнула дверь общей спальни и вещи старухи рассыпались по полу. Накрахмаленные рубашки, пахнущие лавандой и мылом, старые платья невзрачных цветов, явно не то, что дарят любовницам, а уж запах дома, гнилого дерева и влаги, въевшийся в ткань, не позволил даже надеяться на подарок от незнакомого мужчины. Всё кануло в лету, сгорело там при пожаре, весь труд этих нежных пальчиков. — Получается, я влюблена в такого глупого дракона? Положив руку поверх его ладони, Ребекка поймала взгляд Элрика, отвлекая его от тяжелых мыслей. Встревоженный вид девушки болезненно хлестнул оставшуюся совесть дракона. — Получается, — склонившись, он мягко коснулся губами ее лба, — но я буду стараться и со временем исправлюсь. Ты не против подождать… ммм… пару сотен лет? — Ооо нет, так долго! — По моим меркам всего ничего, ты глазом моргнуть не успеешь. Невольно улыбнувшись, Ребекка скрестила руки на груди и отвернулась с напускным недовольством. — Я состарюсь и буду морщинистая, как чернослив. — Уверен, даже такой я буду любить тебя не меньше. — Врешь. Найдешь молодую девчонку. — Клянусь, что всегда буду с тобой. — Ох, Э-элрик… — засмеявшись, Ребекка отмахнулась, чувствуя в возлюбленном игривое настроение, но тот, вдруг прогнав веселость, ответил серьезно и вкрадчиво: — Богами клянусь. — Ты что совсем сумасшедший, кто ж разбрасывается такими клятвами?! — И жизнью своей клянусь. Едва не схватившись за голову Ребекка заерзала на месте, осознав, что шутки кончились. Подобные слова не говорят первой встречной, и даже на свадьбе от влюбленных подобное не услышишь. Наставница не раз попрекала этим молодоженов, просивших ее благословения на празднике. — Какой дурак… — Какой достался, — он поймал руки возлюбленной, надеясь унять ее тревогу, но она дрожала будто беспокойная птица. — Ох, Элрик ты же проживешь куда больше моего! — Но я в силах разделить своё время, отдать тебе… — он попытался приложить ладонь к своей груди, но девушка мгновенно вцепилась в нее, будто дракон ненароком уже начал ритуал. — Я его не приму! — Неважно, примешь ли. Я все равно поделюсь. — Не шути так. — Не шучу, но если тебе в тягость, я готов повременить с предложением. Растерянно открыв рот, Ребекка отвернулась в смятении, перебирая в голове подходящие слова. Ей сложно было описать то, как странно и неправильно хотел поступить дракон. Все чувства твердили, что она без него пропадет, не зная ни единого города и дороги, она уже завтра потеряется и умрет, а он аристократ и долгожитель, такой видный и сильный мужчина просто не мог навсегда остаться с ней. В этом мире должно быть немало подобных Ребекк, куда лучше нее. И пусть она сама от ревности съест руки по локоть, ей не хотелось злоупотреблять отпущенным ей счастьем. В конце концов, он возненавидит, если не сможет уйти. — Ты хотел найти родственников в столице. А вдруг там будет… — Кто? — Драконица? — Из семьи? Девушка поморщилась, недовольная тем, что ей прямо придется говорить о своих самых больших и неприятных страхах. Неужели он правда не понимает? — Нет, сама по себе. Тебе же ее нужно выбрать, чтобы объединить силы и жить вместе ради драконьего рода… — Глупости, мне нужна опора, но я не приемлю никого кроме тебя. Никого другого я не видел там в заключении, и никто другой меня не спас. Он сказал это со всей серьезностью, как единственно верную правду, но где-то в глубине разума шевельнулась мысль: а вдруг, он сам себя в этом убеждает? Вдруг его чувства… предадут? Элрик не помнил ни единой драконицы, помимо матери, да и она в его памяти была не тверже, чем прочитанный когда-то в книге персонаж. Время многое стирает за собой, и, пускай он сейчас верит любви, но раньше никогда не был так одержим кем-то. Долго ли продержится эта страсть? Не пожалеет ли он о клятве? Потупив взор, Ребекка с сожалением ответила: — Я всего лишь сирота, проданная одинокой мерзкой ведьме. — Нет, ты всё моё сердце и вся моя душа.