Колокольчики в моей голове.

***

      Тага сидела за туалетным столиком и расчёсывала длинные, цвета безлунной ночи волосы. В свете тусклой лампы и пары свечей они отливали серебристо-голубым, мягко спадая по лопаткам к талии. В тот год, когда тринадцать лет назад она переступила порог этого дома, они были короткими и смешно топорщились над ушами. Сказать по правде, она уже и забыла, как выглядела в шесть лет, может и не топорщились они вовсе. Словно от неё осталось только имя и возраст. И то примерный. Когда точно у неё день рождения, она тоже не помнила.       Тага…       В переводе с дагестанского её имя означало «чистая». Девушка брезгливо фыркнула. Что-что, а чистой её назвать можно только после ванны.       Тринадцать лет назад её родители, лица которых под гнётом долгих лет стёрлись из её памяти, приехали в Южную Корею в отпуск. Для шестилетней девочки вечер, который они проводили в большом парке аттракционов, был пределом детских фантазий. Карусели, от которых всё замирало внутри, сладкая вата, что так смешно липла к носу и щекам. Громкий смех мамы…       Мужчина, который взял её за руку и увёл из парка…       Он сказал, что родителям пришлось уйти раньше, но ей не нужно волноваться, господин отвезёт её к ним. Тага была спокойна. Мама с папой ждали её…       Но в огромном доме, куда её доставили, ждала только высокая и худая как палка женщина. Она окинула девочку пренебрежительным взглядом и её губы брезгливо поджались.       — Ты видел её лицо? — закатила глаза Палка. — Она страшная как чёрт. На неё спроса не будет!       — Так что?! В расход её? — равнодушно пожал плечами господин. — Заказывала маленькую девочку, я привёз её!       Тага непонимающе переводила взгляд с Палки на господина. Спрос, расход… Она даже не понимала смысл этих слов.       — Турчанка? — склонив голову на бок, спросила Тагу женщина.       — А-армянка, — еле слышно ответила девочка.       — Бабушки — дедушки тоже армяне?       — Да.       — Оставь её, — наконец, приняв решение, сказала Палка. — Будет прислуживать пока. Когда начнутся месячные, должна расцвести. Продадим её девственность на торгах.       — Где мама? — срывающимся голосом спросила Тага.       — Теперь я и мама, и папа, и твой Господь Бог! — ответила женщина, близко наклонившись к перепуганному личику. — Добро пожаловать в самый элитный бордель Южной Кореи, детка!       Палка не ошиблась. Через пять лет денег, которые получили в ходе аукциона, где выставили невинность юной восточной красавицы, хватило бы, чтобы частично покрыть долг Армении перед Америкой.       Тага стала самой востребованной проституткой, если не в мире, то в Восточной Азии точно. Её бронировали за несколько месяцев вперед. Ночь с ней выкупалась за баснословные суммы.       Не об этом она мечтала в детстве… Но разве её кто-то спросил, когда похищал из парка аттракционов в Сеуле, чтобы сделать самой элитой шлюхой Южной Кореи?!       Девушке хотелось кричать, что-то сломать, разгромить свою комнату, в которой она как в тюрьме жила уже тринадцать лет. Вот её жизнь! Каждую ночь ей приходилось раздвигать ноги перед потными ненавистными мужиками и усердно работать ртом, чтобы доставить зажравшейся жене какого-нибудь министра удовольствие. Здесь было только три предупреждения. Потом «в расход». У неё уже три. Последнее она получила за собственноручно сделанный аборт, когда три дня назад залезла в горячую ванну и проткнула себя длинной спицей, которую вплетала в причёску, когда «играла роль» гейши. Тарифы на беременную восточную красавицу возросли бы в геометрической прогрессии. Здесь это было нередко. Потом детей продавали. Хозяева борделя хватались за любую возможность, чтобы заработать лишнюю вону.       Тага отложила расчёску и перевела взгляд на упаковку прокладок. Их осталось на два дня. Больше не дадут и взять негде. Девушек, у которых месячные, вообще не освобождали от работы. Извращенцев на этом свете не мало. В эти дни было страшно больно, и только в такие дни Тага стонала по-настоящему. Но её отправили «на больничный» на пять дней, чтобы пришла в себя.       Прошло три. Ещё позавчера у неё поднялась температура, в животе постоянно резало, и девушка была уверена, что случайно проткнула матку спицей. В этом случае у неё осталось только несколько дней. Разрыв внутреннего органа и воспалительный процесс сделают то, чего он она сама не могла сделать с собой, — убьют её.       Тага снова подняла расчёску и начала медленно скользить ею по иссиня-чёрным прядям. Она была готова. Её смерть будет долгой и мучительной. Ей не вызовут врача и не пропишут антибиотики…       Была Тага… А завтра появится новая девочка с восточной внешностью и станет самой востребованной проституткой Восточной Азии…       Неожиданно дверь в её комнату широко распахнулась, и без лишних слов или объяснений на пол швырнули мальчишку лет десяти. Девушка резко обернулась и на её губах застыл ошарашенный всхлип. Это был даже не ребёнок, а просто кусок кровавого мяса.       — Присмотри за ним, — строгим голосом сказала Палка. — Всё равно не работаешь. Только деньги на твою кормёжку тратим!       Дверь с громким стуком захлопнулась и Тага осталась наедине с мальчиком. Снова повернулась к зеркалу и подняла расчёску. Она всё равно скоро сдохнет! Зачем нужны лишние телодвижения? Ей самой даже дышать было больно.       Раз…       Два…       Три…       Четыре…       Зубья расчёски привычно скользили между прядями тёмного шёлка…       Резко размахнулась и бросила расчёску в своё отражение, разбивая гладкую поверхность. Круто развернулась и столкнулась взглядом с глазами мальчика. И увидела в них то, что в её глазах давно погасло. Протест!       Тага медленно поднялась со стула и опустилась перед парнишкой на пол. Он был совершенно голым, синяки и ссадины, из которых сочилась кровь, ярко выделялись на бледной коже. Она протянула дрожащую руку и легонько раздвинула его ягодицы, раскрывая тугое розовое колечко. Там его не тронули. Уже проще. Она быстро, насколько позволяло её состояние, подскочила на ноги и понеслась в ванную комнату, набрала в таз, в котором стирала бельё, тёплой воды и, шатаясь, понеслась обратно. Когда поставила таз на пол, даже не могла понять, с чего начать. Всё тело мальчика было одной сплошной раной.       Она аккуратно начала обмывать его, стараясь не причинить боли сверх той, что он уже испытывает. А в том, что он испытывал нечеловеческую боль, она не сомневалась ни на минуту, стоило взглянуть на глубокие кровоточащие раны на его спине от розг. Он был в сознании, его сухие глаза равнодушно смотрели в одну точку. Обработав раны, она натянула на него свою старую футболку. И, сцепив зубы, чтобы самой не закричать от острой боли внизу живота, затянула его на кровать.       Вылив воду и протерев от крови пол, она без сил упала рядом с ним. Мальчик вздрогнул и доверчиво прижался к её боку.       — Отстань, — грубо отпихивая его локтём, сказала она. — Без тебя хуёво!       Прикрыла глаза, снова ощущая внутри режущие острые спазмы. И внезапно почувствовала осторожные прикосновения. Мальчик положил голову ей на живот, а руку на то место, где было особенно больно. Его пальчики легко скользили по тонкой материи майки, по резинке хлопкового белья. Несмотря на то, что боль усилилась, она не посмела оттолкнуть того, кто так доверчиво жался к ней.       Внезапно девушка почувствовала, как будто что-то лопнуло внутри, и спазмы стали невыносимыми. Соскочив с кровати, Тага понеслась в ванную. По внутренней стороне бёдер текла тёмная горячая жидкость. Живот болезненно сокращался. Чтобы заглушить отчаянный истошный крик, она схватила небольшое полотенце и зажала между зубами. Обеими руками упёрлась в стены крохотной комнаты, ощущая что вот-вот потеряет сознание…       Когда через полчаса она вернулась в спальню, мальчик всё так же лежал на боку, уставившись пустым взглядом в одну точку. Тага без сил упала рядом с ним.       — Спи, — отрывисто бросила она, прикрывая уставшие глаза, и моментально провалилась в сон.       Глубокой ночью её разбудили тихие, безудержные рыдания. Мальчика трясло так сильно, что девушка начала переживать за его жизнь. Легко прикоснулась губами ко лбу, проверяя температуру, и с облегчением выдохнула, почувствовав прохладную детскую кожу.       — Ты должен поспать, — произнесла Тага. Она хотела сделать это строго, но получилось по-другому. Еле слышно и ласково. Мальчик снова потянулся и положил голову на её живот. Не контролируя свои действия, она бездумно подняла руку и зарылась тонкими пальцами в копну вьющихся волос. — Как тебя зовут?       Тот не ответил, продолжая тихонько плакать.       Внезапно в голове Таги всплыли слова колыбельной, что мама пела ей в детстве. Это единственное осталось в памяти от женщины, которая подарила ей жизнь. Много лет, укладываясь на односпальную неудобную кровать, девушка негромко пела её сама себе, чтобы не забыть, чтобы сохранить единственную ниточку, что осталась между ней и мамой. И в такие моменты ей отчаянно хотелось верить, что мама тоже думает о ней.       — Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя, — негромко начала петь она, чувствуя, как болезненный спазм стягивает её горло, — Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала… Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь… Мне б увидеть сон твой когда — нибудь…       Слёзы боли и одиночества, горькие слёзы, которые так редко себе позволяла Тага, слёзы отчаянья и надежды, что всё это когда-нибудь закончиться, что она сможет начать всё с чистого листа, застилали её глаза и медленно текли по бледным щекам, впитываясь в неудобную подушку. Этот мальчик, который за несколько часов не произнёс ни слова, который так доверчиво жался к ней, словно увидел в незнакомой хрупкой девушке единственного человека во всей вселенной, кто мог его защитить и подарить ему покой, что-то сломал в её итак уже израненной душе.       — Баю — баю — бай, ветер, ветер, улетай. И до самого утра я останусь ждать тебя, — продолжала петь она. Голос срывался, боль в горле не давала возможность дышать, но она не могла заставить себя замолчать, чувствуя, как сильно нужна сейчас эта глупая детская песенка мальчику. — Мне бы небо чёрное показать… Мне бы волны, чтобы тебя укачать… Мне бы колыбельную тишины… Точно корабли проплывают сны, … — совсем тихо закончила девушка, ощущая размеренное дыхание уснувшего парнишки. — Спи, мой хороший, — беззвучно прошептала Тага, продолжая гладить непослушные кудри, — спи, завтра будет легче.

***

      Синяки мальчика постепенно приобрели желтоватый цвет, но ещё ярко выделялись на бледной коже. За семь дней он не произнёс ни слова, но всё также крепко прижимался к ней по ночам. И Тага, самочувствие которой резко улучшилось, боли сошли на нет, температура нормализовалась, «позволив» ей вернуться к работе, тепло обнимала его в ответ, качая в своих тонких руках.       За ним пришли через неделю. Без стука отворилась дверь и громким голосом Палка гаркнула:       — Пошли!       Парнишка даже не пошевелился, продолжая упрямо сидеть на кровати и прямо смотреть в глаза высокой худой женщины. С вызовом. Та кому-то кивнула, и в комнату вошли два бугая, схватили его и поволокли к выходу. Мальчик зашипел как змея и, вскинув руки, расцарапал лицо одному из охранников.       — Мелкая мразь! — зарычал тот. Пальцы на его руке крепко сжались в кулак, и, не жалея силы, он грубо врезал парнишке. Тот упал, прижимая ладонь к носу, из которого брызнула яркая густая кровь.       Палка раздосадовано поджала губы, в таком виде к клиенту его нельзя было вести.       — Идите за Чимином, — наконец выдавила она из себя, обращаясь к охране.       — Он почти сутки работал с клиентом, — равнодушно ответил один из мужчин. — Вряд ли от него сейчас будет толк.       — Хочешь заменить его? — ядовито спросила Палка, и её губы скривились в противной улыбке.       Когда компания покинула комнату девушки, та присела перед мальчиком на корточки и, вытирая салфеткой с его лица кровь, негромко произнесла:       — Разве ты еще не понял, где мы и что от нас требуется?       Парнишка поднял на неё вызывающий взгляд.       — Я горжусь тобой! Твоей силой, твоей злостью! — говорила она, нанося на переносицу мальчика, которая уже расцветала пурпурным цветом, заживляющую мазь. — Но они не спасут тебя, хороший мой! Ты должен понять: или ты работаешь или от тебя просто избавятся!       Тот молчал, но по его нахмуренным бровям, напряжённым желвакам и стиснутым зубам она прочла ответ. Парнишка добровольно согласится на смерть, но никому не позволит прикоснуться к себе.       — Иногда проще смириться, — совсем тихо прошептала она, усаживаясь на пол рядом с ним, и устало привалилась спиной к кровати. — Ты думаешь, я счастлива? Я здесь уже хуеву тучу лет! И другой жизни не знаю. Думаешь, я бы не хотела быть обычным ребёнком?! Закончить школу, выйти замуж… Я даже читать не умею! — горестно вздохнула она и поймала недоумённый взгляд мальчика. — И что?! Ты теперь общаться со мной не будешь? — парнишка отрицательно тряхнул головой. — А что ты хотел? Я сюда в шесть лет попала!       Еще какое-то время они сидели на полу, и девушка рассказывала ему о своей жизни. Её неторопливый рассказ нарушил негромкий стук, дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату заглянул красивый совсем молоденький парень. Его нос покраснел, а в глазах блестели хрустальные слёзы, которые делали его взгляд ещё ярче.       — Чимин, — выдохнула Тага, подскакивая на ноги. — Заходи! — она приобняла его и попыталась усадить на кровать, но, заметив боль в его глазах, поджала губы и, подхватив с тумбочки тюбик с заживляющей мазью, ласково произнесла: — Пойдём в ванную, я посмотрю и обработаю.       Мальчик проводил их взглядом до ванной комнаты, уже догадавшись, какое место парню будет лечить девушка. Бессильная злость снова затопила его до краёв. Никогда! Он никогда не сдастся! Пусть его бьют, пусть одним выстрелом лишат жизни, но он не позволит прикоснуться к себе!       — Чим, оставайся сегодня у меня, — услышал мальчик мелодичный голос Таги, когда она, поддерживая парня, вышла из ванной. — У меня клиент на всю ночь.       — Привет, — сказал Чимин, опускаясь животом на пол рядом с мальчиком. — Я — Чим.       — Он не разговаривает, — обернулась от туалетного столика Тага, где она накладывала макияж.       — Глухонемой? — спросил Пак, с сожалением разглядывая яркий синяк на носу последнего.       — Он слышит, — покачала головой Тага, — просто не разговаривает. Переночуешь здесь? Я ещё не оставляла его одного на всю ночь.       — Как люди могут поступать так с детьми, а? — с горечью в голосе спросил Чимин, подпирая подбородок рукой.       — Когда мы появляемся здесь, мы в тот же момент перестаём быть детьми, — пожимает плечами девушка. — Да и не люди они, а животные! Когда-нибудь…       — Кого ты обманываешь, Тага! — зло выкрикнул Пак. — Это твоё иллюзорное когда-нибудь! Я здесь три года и с точностью до минуты знаю время, что провёл в этом проклятом доме! Неужели ты ещё веришь, что когда — нибудь всё изменится?       Девушка, не обращая внимания на внезапный взрыв злости, продолжала заниматься «образом», но дрожащая рука выдавала её с потрохами. Ей почти двадцать, на сколько ещё её хватит, прежде чем хозяева борделя решат, что ей пора на пенсию? Она, не стесняясь парней, которым не было ни какого дела до её обнажённого тела, скинула футболку, и пальцем нанесла на соски перламутровый красный блеск. Надевая тонкое прозрачное платье без бретелей на голое тело, она вдруг со страхом подумала о том, что ей суждено умереть здесь, так и не узнав, чем пахнет воздух снаружи.

***

      Тага устало легла рядом с мальчиком и, зарывшись тонкими пальцами в непослушные кудри, еле слышно спросила:       — Сколько это ещё будет продолжаться?       Тот упрямо молчал, отвернувшись к обшарпанной стене. Он больше не плакал, прекрасно осознавая тщетность этого действия. Бесполезно. Ничего не изменится.       — Перелом на твоей руке сросся, и скоро за тобой снова придут! — вздыхая, продолжала она. — Ты сопротивляешься почти год! Сколько раз тебя еще будут бить и ломать?! — голос её сорвался, и она, уже не сдерживая слёз, перешла на крик: — На твоей спине почти не осталось живого места от постоянной порки! Сдайся уже! Смирись! Ты никому и ничего не докажешь! Как ты мог попытаться откусить клиенту член?! Я тогда думала, ты умрёшь, настолько сильно тебя избили! Почему ты молчишь, почему???       — Ты чего так орёшь?! — заглянув в комнату, спросил Чимин. — Тебя во всём доме слышно!       — Как я устала! — закричала Тага, не в состоянии подавить истерику. Она кинулась к туалетному столику, начала хватать с него всё подряд и остервенело бросать в стену. — Как меня всё это заебало!       Дверь снова отворилась, и в комнату с грацией королевы Великобритании вплыла Палка.       — У тебя было последнее предупреждение, щенок! — рявкнула она, глядя на мальчика. — Пошли!       Но тот упрямо сидел по-турецки в центре кровати и с вызовом смотрел ей в глаза.       — Давно не били? — вздёрнула бровь женщина.       Ответом ей послужил презрительный взгляд и вздернутый подбородок.       — А, знаешь что? — губы Палки расплылись в пренебрежительной улыбке, она прошла в комнату и, опустившись в низкое кресло, закинула ногу на ногу. — Надоело возиться с тобой. У меня есть предложение! — вкрадчивым голосом продолжала она, рассматривая идеальный маникюр. — Тебя больше не будут бить за отказ выходить к клиентам, будут бить её! — изящный палец указал в сторону замершей Таги. — А он, — палец переместился на Пака, — будет заниматься твоими клиентами, сразу же после того, как обслужит своих.       Подбородок мальчика не опустился ни на миллиметр и глаза смотрели на Палку с той же ненавистью, когда он медленно поднялся на ноги и молча кивнул. Он терпел пытки и побои, дрался, кусался, сопротивлялся, уверенный, что скорее позволит себя убить, чем будет сосать потным вонючим толстосумам и позволит им драть себя в задницу. Но он никогда не позволит причинить боль своим друзьям. Это не стоит ни его гордости, ни сопротивления.       — Нет! — закричала Тага. — Нет, — уже тише. — Ты не должен это делать, чтобы защитить нас, только чтобы защитить себя! — она попыталась дотронутся до его плеча, но мальчик сделал шаг назад, отклоняясь от прикосновения. — Только не так!       — Пошли, я жду тебя за дверью, — поднимаясь, сказала Палка и скрылась в дверях.       Девушка не замечала слёз, которые текли по её лицу. То, что этот мальчик сдался, несмотря на то, что она сама не раз ему об этом твердила, словно доказало ей, что надежды нет, что все её мечты, что это когда-нибудь закончится, так и останутся мечтами.       Сглаживая грубый поступок, мальчик поднял на девушку глаза, и те вдруг ярко вспыхнули, словно в них отразилось солнце. Уголки губ задрожали и расплылись в несмелой улыбке.       — Чонгук, — хриплым от почти годового молчания голосом произнёс он. — Меня зовут Чонгук.