Эволюция

      Все хорошо, пап! Всё нормально. Нет, я же вижу, что случилось? Ничего не случилось, я в порядке. Сын. Да? Хорошего дня. Пока, пап.       Только из этого и состояли наши переговоры между собой. Мне не о чем с тобой говорить, пап, не потому, что у меня какие-то проблемы. Я просто не знаю, что мне сказать. Когда ты злишься на меня, я молчу. Когда плачешь, потому что скучаешь по жене, я молчу. Когда тебя нет сутками дома, потому что ты пьёшь, я молчу. Молчу, ведь мне не нужны проблемы. Но когда я всё-таки нахожу их, тяжелые трудности в моей жизни накапливаются, а ты спрашиваешь, я по-прежнему держу рот на замке. Ведь... Мои проблемы ничто по сравнению с твоими.       А почему твой папа не пришел на собрание, Эн? А... Он на работе. А мама? У меня нет мамы.       И каждый день, каждый год одно и то же. Папа якобы на работе, когда валяется у нас на лужайке в своей блевотине и по телефону пытается доказать, что в офисе. Пьяный и вонючий. А мама? У меня нет мамы, потому что отец выгнал ее из дома, когда узнал, что она мутит с мужчинами на работе. Нет. Их нельзя называть мужчинами. Это только потные, вонючие и никому не нужные мужики с маленькими членами, без жен и детей. Ублюдки, на чьи пустые говоры ведутся такие, как моя мама. Её нельзя звать мамой. Какая-то тупая тётка сильно пахнущая дешевыми духами, с собранными волосами в пучок, макияжем трех дневной давности, что уже поплыл и размазался по потному лицу. Красная помада, старающаяся возобновить ее еще свежий вид. Мои зелёные глаза... Короткие блестящие платья в обтяжку, что когда поднимаешься по лестнице, задирается и открывает мир ублюдков с нижнего этажа новые миры. Шлюха.        Почему твоей мамы не было на собрании? Кто собирается платить за твою учёбу? Моя мать шлюха. Не говори эти слова, они плохие! Шестилетнему мне было плевать. Как мой папа говорит, так говорю и я. Гордитесь, что я уже знаю такие слова. Нет. Я горжусь самим собой, что знаю, у кого какое место в этом мире.        Моё детство пахнет вовсе не так, как любого другого из моего прошлого. Детство в моей голове – это боль. Уныние и страх, когда папа впервые не пришел домой до шести вечера. В тот день ... В ту ночь, он пришел вусмерть пьяный, вонючий, но в костюме, что утром был еще чистым и красивым, а сейчас он местами порван и в грязи, что говорит о том, что он прочесал все углы, пересчитал плитку на улице во дворах и был покусан собаками. В тот день я услышал единственные слова о моей маме, которые позволял себе папа.       – Сучка! – падая на ковер в гостиной кричал отец. – Шлюха, мать твоя! Сука ободранная!       А на следующий день я звонил по нашему старенькому телефону в "телефон доверия". Что такое Шлюха? На конце трубки почему-то посмеялась женщина, а после ответила. Мальчик, откуда ты знаешь эти слова? Папа вчера кричал это слово говоря о маме. Женщина помолчала еще раз, а я стоял еще совсем маленький мальчик на кресле, чтобы достать до телефона и наматывал провод на палец, как показывают в фильмах. У тебя неблагополучная семья? Это как? Мой мозг еще слишком слаб, чтобы знать о таких словах. Это когда твои родители много ругаются... Да нет у меня никакой мамы! Я злостно перебил женщину всё так же задаваясь первым своим вопросом. Кто такая Шлюха? Я хочу найти маму. Это имя? Ох... Мальчик, это слово значит, что женщина позволяет себе слишком много и когда она в браке с твоим папой... проводит время с другим мужчиной. То есть она плохая? Моя мама плохая, да? Мальчик, может, скажешь улицу и дом, в котором живешь? Мы приедем и поможем обязательно. Я тогда сильно задумался, а позже вспомнил единственные папины слова без оскорблений и мата. Да вы мошенник! Детей ловите! До свидания! И повесил трубку тёмно-коричневого цвета. Телефон недовольно дзинькнул, а шнур повис под столом.        Я маленький, ничего не смыслящий в таких словах и в принципе в жизни, только слезаю с дивана осторожно и сажусь на пол. Не может такого быть, что нет ни единой зацепки и никто не знает, где моя мама. Я хочу увидеть ее. Мне хочется с ней поговорить и получить ласки, но что-то мне уже подсказывало тогда, что бесполезно только хотеть. Надо делать и делать с душой. Тогда я дождался отца на следующее утро и пока он был трезв и еще адекватно себя вел, я у него попытался спросить. Сел за стол, где меня снова ничего не ждало, а под словом "ничего" подразумевается завтрак. На отца посмотрел, он пил кофе и читал газету, в которой, готов поспорить, искал новый бар, в котором его не было. Потому что из остальных его вышвыривают на улицу и у него огромные долги. Понимаю теперь, почему он так не любит ходить в бар, который на нашей улице. Боюсь он слишком много от него хотел и получил взамен по голове.       – Пап.       – Да, сын? Что-то случилось? – не сильно то он мной и интересовался, я тогда сидя на стуле согнув колени под себя, барабанил по столе немного раздражая отца.       – Ты не знаешь где...       – Я не знаю, где эта женщина.       – Вообще нет предположений?       – Еще раз спросишь меня о ней, будешь ночевать на крыльце.       Я немного помолчал, а пальцы больше не желали даже двигаться. Слишком быстро в моей детской голове терялась надежда.       – Ты меня понял?       – Да, пап.       И снова я ничего не добился с этими разговорами. Мне не о чем с тобой разговаривать отец. Даже когда мне исполнилось семнадцать и я решался, уйти из дома в армию служить или нет, я не сомневался. Собрал вещи и ушел оставляя отцу письмо, в котором сказано всё, что я так давно терпел. Деньги ему на стол положил и между прочем не маленькую сумму. Но он по любому их все пропил, за счета не платил, потому что это делал я. Загубил себя и сейчас уже который год бомжует, зная обо мне лишь то, что я в армии.       Мое мнение сложилось о нем вот так. Но я, кажется, повлиял на него своим уходом, потому что я в Замке уже чуть больше года, и мне пришло лишь одно письмо от его имени. С фамилией Морияма. И меня аж передернуло. Я как будто был унижен. Мою бывшую фамилию как будто изуродовали и теперь меня должны ненавидеть все в районе, где жил с отцом, потому что я его сын. Мне не хочется быть его сыном. И если он такой, если моя мать такая, то это не значит, что я их копия... Но глядя на себя – испорченного психопата, который держит письмо отца, что пришло пару месяцев назад, я понимаю, что такой же, как они. Но мы изначально не были неудачниками алкашами и шлюшками. У нас была дружная семья. Пока не появился я, пока отец не выгнал маму, пока отец не забыл обо мне, пока единственный человек, которому было не всё равно, не бросил меня. И я стал психом. Как отец и мать. Теперь я точно могу звать себя неудачником, пусть я и обошел скорость и ловкость Герая... Не могу себя похвалить за чувства, но за силу и тренировки, где я вкалываю по несколько сотен часов, я могу себя полюбить. Но на время.       На моих запястьях все еще огромные синяки и красные круги с мозолями, что стираются в кровь. Моя спина горит от количества увечий, что мне приносит Стив. Мои губы опухли от жестоких поцелуев, когда он кусается и кричит. Мои ноги дрожат от этой постоянной долбежки так, что я не могу нормально ходить. Мое дыхание всё еще бешенное как будто у меня есть лимит вдохов и он на исходе. Сердце остановится однажды от болевого шока, что я хоть и не сам, но получаю в качестве лечения. Понимая, как это не хорошо и то, что Стив эти мои просьбы выполняет, чтобы я к нему приходил, мне не больно. Ведь Стив тот, кто мне сейчас нужен, а генерал... Он бы никогда меня бы не стал бить. И поводов бы наверное не было, не исчезни он тогда, когда я его хотел как последняя сучка.       Прикусывая нижнюю губу, что не известно как вошло в привычку, я решаюсь развернуть конверт с одной маркой. Она была несколько раз обведена ручкой, как будто отправитель очень долго думал, стоит ли вообще отправлять. Но отправил же, а я держу в руках его письмо совсем невесомое. Не то, чтобы я не хотел его читать, просто я еще раз скажу любимую фразу. Пап, нам не о чем с тобой говорить. И знал бы уже твой ответ, если бы хоть раз сказал бы тебе лично. Но не сказал. Просто не успел.

"Привет, сынок. Я понимаю, что скорее всего до тебя письмо не дойдет, но я хотел бы извиниться. Мне очень жаль стыдно, что я не смог тебя воспитать и... Я пытался дать тебе всё самое лучшее даже не пытался. Мне было тогда очень сложно и я наверное был в депрессии все эти годы, но недавно мне пришлось завязать пить. Сын, у меня отказывает печень и жить мне осталось наверное еще пару дней недель. Когда я умру ничего для тебя не изменится, ведь я для тебя ничего не значу, но просто мне стыдно за себя. И я извиняюсь перед тобой. Хочу встать на колени и молиться на твое благополучие, ведь ты у меня сын умный, сильный и храбрый, если уже в армии столько лет времени. За всё то время, что я передвигаюсь в инвалидной коляске, я вдруг понял, какого тебе было без моей поддержки. А еще. Ты спрашивал всё время о своей любимой матери маме, а я правда не мог тебе ничем помочь, ведь сам ничего не знал. Вот теперь знаю, сын. Мама умерла. Мне пришло письмо о том, что она умерла той зимой от обморожения. Сын прости меня. Я ненавижу Я хочу Сын, я тоже уже скорее всего умер. Прости меня, ладно? Пока Удачи, сын."

      Лист бумаги становится для меня огромным булыжником, мне придавливает листком, итак, больные руки... Стены вокруг давили, соседи по комнате как будто кричали мне в уши, но когда я повернулся, то понял, что в комнате один. Руки вспотели. По лицу стекает пот, попадает в глаза из-за чего сильно щиплет болью и я, зажмуриваясь, вижу перед собой генерала.        – Да уйди! Уйди из моей головы, монстр!        Я чувствую, как будто от меня откалывается кусочек за кусочком, как осколки от разбитого зеркала. Мое тело рассыпается и лишь потом осознаешь, что на самом деле рушишься не ты, а твоя психика и нервные клетки. Во рту привкус крови, он меня пугает, потому что когда я целовался с ним, я тоже чувствовал это. Но разве можно придать этому значение, когда ты наслаждаешься человеком, на котором сидишь? Вот и я не обращал на это внимание, но запомнил, вспомнил увиденное когда на нас напали. Его жуткие красные глаза, которые никак не связаны с его способностью. Мне ничего не остается думать. И больше какие-то догадки на этот счет я не считаю догадками, а если так и есть? Что, если он правда не тот, за кого себя выдает?  Но разве может такое случиться?       Эдвард... Монстр? Тот, что у меня в голове, тот, кто ко мне был нежен столько месяцев? Он на самом деле не человек...       – Ты всё тот же врун... Ушел на родину, к своим? Подстроил взрыв в тот день? Чтобы от меня слинять, потому что твой план по нападению перешел в страстную любовь?! Ты конченый! Мудак... 

***

      Я увидел страшный сон. Жуткий сон. Непредвиденный сон, где выбора мне не дали. У меня не стало даже своего мнения и время тогда как будто остановилось. Когда забегая на свой этаж я видел клубы дыма, запах гари и встревоженных военных. Но сразу же приказав им стоять на месте, неохотно пробирался сквозь темные облака, которыми дышать я боялся. Да и это не было тогда чем-то возможным. Но я демон. И уже устал это повторять самому себе, мне ничего не будет если я буду этим дышать, ведь органы у меня внутри почти не работают, сердце бьется медленно и слабо, а легкие заставляю работать я сам.        Мой кабинет горит, мебель вдребезги разбита, а бумаги и другие отсчеты сожжены до тла, которые я должен был отнести сегодня на проверку. Мои старания, мои любимые шторы и кровать. Этого всего здесь нет, оно сгорело, горит и еще будет гореть долго. И проходя по ковру, который я надеялся однажды отмыть от крови, втаптывал и заставлял гореть. В моем сердце чего-то не стало сейчас. А когда я уходил от Мори, от меня лишь отламывалась половина души. И было жалко даже сердце, что отчаянно и неохотно, но билось, оснащая меня силами.        Что я хотел увидеть, когда заходил в свой горящий кабинет? Чего добивался и чего ожидал кроме нападения сзади и острия у своей пояснице, чью-то руку на шее и горящие глаза впереди, что не собирались выходить на свет. А мне оставалось... А что мне оставалось? Я заворожен, я уже обезоружен, потому что пока я думал и тянулся к катане на боку, ее сорвали с моим же ремнем и бросили рядом, но не в огонь. Она им нужна, как и я. Но зачем? Узнать, я ли тот, кого они ищут? Хотя демоны... По запаху не то что человека среди своих вычислять, они найдут среди тысячи одинаковых именно того, кто им нужен. Не стоит нас недооценивать. Но я слаб. Чувствую только вонь горелую, но стою и прислушиваюсь к тому, кто меня держит за горло не касаясь только средним пальцем.       – Или смерть, или Мама.       Как бы я хотел выбрать смерть, потому что... потому что это произойдет куда спокойнее, чем что-то, что связанно с Мамой. Но болезненно пусть будет и не мне, но Мори запомнит это, ЕМУ будет больно. А этого я не хочу. Да и каков шанс, что меня не убьют если я выберу Маму...       Под сердцем что-то щелкнуло. То ли ребро, то ли что-то еще, но перед этим я услышал только:       – Правильно, у тебя нет выбора.       Да. Тогда у меня не было выбора, это правда. И никто у меня даже не спрашивал, чего я хочу, потому что в армии ты должен делать то, что говорят. Если тебе сказали закрыть своим телом активированную гранату, которая через пару секунд взорвется, ты ляжешь на нее беспрекословно. Такова твоя судьба. Но сейчас, когда мне буквально разъяснили где, как и когда я умру и выбора не дали, я обязан подчиниться? Просто мне физически заблокировали все атаки, мне некуда деваться и вновь пожалел о том, что не попрощался. Что не рассказал своему мальчику о том, что случится, побоялся, а ведь мог защититься. Мог, если бы не моя глупость. Глупость от любви, что затуманила мне мозги...       То, что я прочувствовал – незабываемое чувство то ли усталости, то ли я тогда расслабился. Но мышц я не почувствовал, из-под ног ушла земля, а те сильные руки, что были куда сильнее меня, я больше не чувствовал, а по ощущениям расползался по полу как лужа. Я тогда умер. Второй раз, получается. Но Мама вернула меня к жизни? Как? Если я был жив еще до того, как меня увидела Матушка... Я ничего не понимаю. А может это и правда не моего ума дело.       Так я и просидел порядка нескольких дней в отключке? Но я проснулся, потому что дернулся будто оживая... Будто это всё время, я просидел в коме. Я видел будущее, а в нем Маму. Только правильнее сказать, я ее слышал.       – Слышь, мудачье?        Не было бы никакого смысла поворачиваться в сторону, чтобы увидеть ненавистную рожу этого ублюдка, но выбор не велик. Парень лет двадцати пяти сидел на стуле обнимая спинку руками и оперевшись на нее подбородком, скучающе на меня смотрел. Неинтересно без братца своего? Да неужели ничего сам придумать не можешь? Даже мне скучно.       – Ты не ахуел ли?        Разумно однако заклеивать мне рот изолентой и что-то спрашивать. И как долго до этой горы мышц будет доходить, что я могу ответить лишь мычанием? Но я не корова, а ты не доилка, верно?       – Знаешь, мой брат сейчас разговаривает с Мамой. Как ты?       Я положительно помахал головой, что подразумевалось "Всё супер".       – Это был риторический вопрос, идиот, блять.        Ну да, я же совсем нелюдимый. Я же не знаю о том, что есть, а чего нет. Да это вовсе и не то, о чем я должен волноваться. У меня больше прав то и нет, руки мои судя по весу закованы в какие-то тяжеленные железные коробки и сидят мертвой хваткой. Ноги мои привязали к стулу, если это чудо можно назвать стулом, куда лучше, чем это сделал Рюкио. Ну да. Тот малой просто с башкой не дружил, а эти ребята просто, судя по всему, приспешники Мамы. И как бы мне тяжело не было упоминать в своей голове всё своё детство, я должен был забыть хоть что-то, но увы помню каждую деталь как вчера произошедшее. И пусть лучше будет шум и гомон со всех сторон, но не тишина, после которой следует только моя смерть с косой. Я и так фактически мертв и умирать третий раз не намерен, но как будто меня кто-то спрашивал.       Меня, припоминаю, хотели покрасить в черный и сделать своим, стараясь переманить на сторону зла, а потом и вовсе вырубили после моего ответа. Не понравились им мои слова о том, чтобы они сосали у своего папаши. Вот и получил по голове. Шутить с ними, как с Рюкио у меня уже не выйдет и я больше лучше не буду пытаться. Как я упоминал ранее, меня хотели покрасить, но повертев головой ловя на себе пристальный взгляд, успел рассмотреть все тот же свой родной пепельный цвет. И как же я рад...        Разглядывая территорию, я лишь с каждой секундой понимал, что нахожусь в огромном подвале, где пол залит бетоном, стены отображают мое ментальное состояние сейчас и держат на себе полки с тяжеленными топорами, инструментами для починки чего-то и много чего острого еще... И меня не особо устраивает тот парень, что сидит со мной неизвестно сколько и вертит в руках от скуки нож бабочку. Остриё то сворачивалось в рукоятку, то снова показывалось во мраке и я тогда понял, что темно из-за времени суток. Ночь. Не знаю какая по счету, но прошло куда больше недели.        Мне не приятно всё, что меня связывают, что я на удивление не хочу в туалет. И опять же, если вспомнить, что я мертв, то все становится на свои места. Я просто могу контролировать. Но всё равно... мало кого устроит такая атмосфера. И каждый раз разглядывая лицо своей сиделки, вижу разные черты. Они братья. Близнецы с черными растрепанными волосами, красными глазами, что в темноте светятся устрашающе глядя ко мне в душу. И даже татуировки были одинаковыми. Точь-в-точь, те же завитушки черных молний проходились по правому плечу и разъезжаясь вдоль шеи и затылка, покрывали половину всего тела. А отличались они эмоциями. Когда один просто идиот всегда предлагающий меня убить, а второй просто злой, вечно ругающийся с первым. Вроде близнецы, но разные, вроде один и тот же человек, но совершенно с другим характером. И что всегда было интересно, это то, что телосложение один в один. И не понятно как... Они же разные, организмы разные, но даже в накаченных телах должна быть разница, но ее нет. Просто нет.        – Не смотри на меня, урод.       Да ладно. Будто ты красавчик, когда не моешься неделями. Но я продолжаю на него смотреть. Как будто что-то знаю, как будто у меня есть какой-то план, но его нет и я просто выбешиваю его, чтобы он расклеил мне рот и что-то сказал. Но парень продолжает сидеть. Насколько я понимаю это тот, что идиот. Но убей он меня, убьют и его, поэтому и старается держаться. Мое уважение.        – Слышь, я не развлекать тебя сюда пришел. Отвернись!       Я помахал головой отрицательно мол: "А для чего такой клоун как ты еще нужен?"       Его эмоция злости наворачивалась гневом, а нездоровый румянец только набирал красной краски всё больше, и я уже вижу, как его демонические когти царапают спинку деревянного стула. Мой взгляд всё еще нацелен на него, как лазерная пушка до выстрела прямо в лоб, а это идиот ничего не может. А ведь я просто смотрю. Больше нет сил ни на что, уж прости. Так бы в карты хоть поиграли, но ручки связаны.        – Ты че смелый такой?       Мне пришлось лишь пожать плечами. А кто знает, может я сейчас разорву веревку в ногах и сломаю этот блок, в который вы замуровали мои руки. Не хочу говорить о том, что мою повязку с глаза они сняли, а катана в ножнах валялась где-то в ногах одного из братьев. У меня правда нет выхода. И когда я сидел с Рюкио, мне не приходилось нюхать подвальную вонь. Что ж. Напросился. А воняет тут крысами и мясом... человеческим. От того меня с одной стороны и влекло, а с другой было ужасно противно.        – Ты отсталый или что?!        Близнец замахнулся своим ножом, но по лестнице уже спускался другой близнец и был явно не один. Но я не думал, что эта женщина будет здесь. Да о чем я вообще думал, когда бежал ко взрыву? О чем кричало мне сердце, когда я снова так подло поступил с моим мальчиком? Но не собираюсь о нем думать ближайшее время, потому что получать пизды от приспешников Мамы и думать о Мори, я совершенно не нахожу приятным... А когда я один с одним из близнецов, то можно думать о чем угодно. Особенно если тот молчит или вообще уснул, что бывает крайне редко.       Если не говорить о том, что я потерял дар речи, когда в комнату зашли "они", не говоря о том, что у меня ещё и рот склеен изолентой, думаю... Лучше вообще не говорить.        – Завяжи ему глаза. – они стояли далеко, но я видел силуэты, тёмные и лишь глаза братьев сверкали как рубины во тьме ночной завораживая и нагнетая, заставляя меня поволноваться. Но дело вовсе не в том, что я их не увижу, когда они включают свет и начнут меня скорее всего бить, а в том, что я наверняка буду с НЕЙ разговаривать. Чего я хотел меньше всего.        Но когда ты в плену, то выбора тебе не дают. И это понятно, после боли, что я испытал после того, как мне завязали на затылке какую-то грязную тряпку так сильно, что моя голова лопнет от давления быстрее, чем я успею поговорить с Мамой.        Слышу выключатель, как лампочка со звуками электричества включается, но я по-прежнему вижу лишь пустоту, вдыхаю чудесные ароматы этой тряпки, что воняла... Благоухала словно роза. Ещё немного и задохнусь. Но прислушиваюсь и слышу, как Мать испуганно и с предвкушением чего-то столь неожиданного вздыхает. Резко так, что даже я вздрогнул в ответ.        Страшно не испытывать. Страшно не чувствовать. Страшно не видеть, что вокруг тебя происходит. Дыхание учащается, руки в коробке немеют ещё и от усталости из-за веса, а к ногам кровь не поступает. Когда голова думает. Так много и о таком бесполезном, что лучше бы её отсекли. Лучше бы я вообще здесь умер, но умирать от рук Мамы я не хочу. Никогда не хотел и не захочу. Эта, готов поспорить, старая женщина маразматик просто сошла с ума и теперь готова на всё лишь бы меня убить. И я был бы не удивлён.        – Эдвард... Зачем вы с ним так? – Мамин голос мне до сих пор режет уши. Тяжёлый, хриплый, но вовсе не как у бабушки... А ей уже лет немало.        – А как ещё, мам? 

Мам?! Ты... Не понимаю... Я ничего не понимаю. 

      – Мам, он опасен. 

      Мам?... Мама! Мать. Матушка. Мамуля. Мамочка. Но не мама! Нельзя... Нельзя называть её мамой. 

      И мне страшно стало ещё и от того, что я злюсь из-за того, что эти твари зовут Маму мамой... Да вы разве её сыновья!? Вы разве из под её сердца?! Да нет у вас права называть её мамой! Она кто угодно, но не мама, для вас так точно! Матушка. Она для вас...  Я хочу снять эту изоленту, я хочу освободиться, да искромсать ваши тушки бесполезные... Как вы можете?!        – Он мой сын. Ваш брат. И вы смеете с ним так обращаться? – брат?...        В ушах звенит. Какофония звуков смешалось в моей черепной коробке так, что я слышу свои чувства, слышу шаги, тяжёлые и массивные, слышу как жужжит ток в лампочке надо мной, как стул трещит, как бьётся ночная бабочка в эту несчастную лампу, звук металла и боль, с которой содрали с моего рта оковы... Так звучит страх? То ли я слышал в детстве... В далёком, когда совсем ещё был маленький. Пешком под стол ходил, к сестре неохотно прижимался, но братья... У меня разве были братья близнецы?        Не знаю как, но добираясь до своего сознания детского, я вспоминал подростковые годы, когда уходил из дома. Когда со всей силы ломал рога, когда голова болела и... Когда я правда бросал не только Маму, но и братьев. Точно. Да. Но они были тогда маленькими. Такими, каким был я, когда умер отец. И я теперь уверен в том, что они познали какого терять близких. И стали такими? Почему тогда я не такой?        – Я повторяю! Вы смеете с ним так обращаться?! – стены трясутся, а по моим оковам на руках пробежала дрожь металлическая, что неприятно передалась током по костям.        – Мама! Он не демон! У него с головой проблемы!       Губы сильно жжёт. Она содрала с моих губ кожу... Вместе с болячками и изолентой. Но губы постепенно зарастают. Меня, что, поили кровью, пока я был в отключке? С чего вдруг?        – Он демон. Такой же, как и вы. Из под моего сердца и я просила его привести целым, а не... Уже избитым. Вам что неясно?!        – Мам!        – Молчать! – да. Она по-прежнему глава семьи, что ж ещё я хотел узнать. – Эдвард... – С лаской она обратилась ко мне. Даже не думай, что я тебе отвечу. Или вам придётся убирать мою блевотину, дорогая семья. Я сжал губы крепче и ощутил, что она села передо мной на корточки и положила свои большие ладони мне на колени... Холодная. До ужаса... До костей проникает тьма и обгладывает всё, что осталось от меня.        – Эдвард, ты демон?        Я не буду отвечать и невольно вжимаюсь в спинку, когда её рука коснулась моего лица проходясь по щеке ледяными пальцами. Мне противно... Мне... Меня сейчас правда вырвет! И я не шучу, потому что ком в горле подступает новым приступом страха. Он везде... Это место сделано из страха. Оно им пропитано. Каждый камушек... И даже я.        – Ты слышишь?        Перечить тебе – себе дороже. Но я человек. Человек, достойный уважения, но ты, конечно, важнее меня будешь. Ты же войну начала, не я.        – У тебя проблемы со слухом, дорогой?        Она вдруг начала массировать мочки моих ушей и когда наткнулась на серёжку... Оставила её там. Да, она не порвала мне ухо! Как некоторые. Она пока меня даже не избила и не попыталась изнасиловать! Про последнее я наверное уже перегнул.        – Edward, antworte mir!       – Mütterchen...       – Bist du ein Dämon? Sag es mir einfach.       Мама. Мама на немецком. Мамочка, Матушка, Мам. Я ненавижу тебя, Мама. Я очень тебя боюсь. И я уверен в том, что братья не знают немецкий если Мама заговорила именно на нём... Хоть так я могу чувствовать себя в безопасности. Но не до конца...        – Mom, ich bin ein Mensch. Und du kannst mir nicht sagen, wer ich sein soll. Ich werde es selbst entscheiden.       Лицо её. Я его не вижу, но чувствую пристальный взгляд. Чувствую, как напряжение перерастает во что-то большее, что способно поглотить меня с головой очередным потоком мыслей. И я никогда больше не вынырну и не сойду со дна.       – Du solltest hier sein.       – Ich muss nicht auf dich hören! Ich kämpfe nur um deinen Tod und nicht weniger!       Я отвратителен. Мой немецкий, как известно, самый настоящий и красивый без единой запинки, но то, как это звучит в голове у меня... Мне не нравится. Жестоко и твёрдо, поэтому на немецком языке лучше ругаться и ничего больше. Но здесь всё не так... Как было и пол моей жизни. Всё было тогда не так.        – Я поняла, дорогой. – раздосадованно пробубнила Мама и судя по всему отошла подальше шепча что-то братьям на уши. Мне даже думать не хочется, что она им приказала, но возможно настал воистину день моей смерти. Спасибо, Мам. Спасибо за всё.

***

      В комнату постучали. Мне было вовсе не интересно, кто пришел по мою душу, потому что я уже знал, что меня ждет заглянув в будущее на пару минут. Да, за дверью и правда стоял бородатый мужчина пятидесяти лет, а рядом с ним парень по моложе лет на тридцать. Они пришли не к моим сожителям, чтобы расспросить о чем-то. Они пришли именно ко мне и то, о чем наши разговоры в последнее время мне не нравится. Всё те же скучные беседы насчет пропажи генерала. Как же я устал это слушать.       Ничего не ответив, я сначала надел первую попавшуюся футболку и натянул шорты. Жара стояла такая, что хотелось содрать с себя кожу, о какой одежде вообще может идти речь? А спасал меня только полудохлый вентилятор моих сожителей, что гремел так, будто сам дьявол сейчас вылезет из белых лопастей. Много они тут нажили.       – Открыто!       Дверь распахнулась, а в комнату зашли те самые мужики. Один был одет по-обычному, но эта одежда была для такого лета слишком закрытой и теплой, а второй так вообще в полностью закрытой форме полиции. Отстойно они наверно себя чувствуют. Но больше жалко бородатого полицейского в легкой курточке... Они выглядели как обычно. На лице не было эмоций, но как только дверь захлопнулась и мы остались в комнате втроем, я снова начал чувствовать как по спине пробирается холодок. Страшно услышать от них новости не очень веселого характера. Страшно, потому что в руках молодого детектива на этот раз была папка с бумагами. С огромным количеством бумаг.       – Добрый день, Морияма.       – Добрый. – не то чтобы добрый, но пусть будет. Не хочу выходить за рамки приличия и отвечаю полицейскому как положено.       Мужчины присели на стулья, что украли у меня из-под стола и пристально на меня глазеют. Может их не устроил мой внешний вид. А это отросшие волосы, огромные мешки под глазами от недосыпа и длинных и сильных истерик. А я сам красный, потому что тренировки на солнце по несколько часов еще и в тяжелой форме – смертельно опасное времяпровождение для всех! Хорошо хоть я бреюсь иногда и они не застали меня с щетиной иначе бы меня было легко перепутать с бомжом. "А вы видели Морияму Сатоши?" "Здравствуйте, это я." Было бы не смешно.       – Сегодня ровно семь месяцев вашего генерала ищут по всей стране и аж седьмой по счету сеанс.        – Да знаю я. – кивком головы я им показал на календарь висевший на стене. Каждый день я зачеркиваю в нем дни, недели и месяцы с пропажи моего генерала. И не знать о том, сколько дней прошло, для меня позор. Двадцать девятое июля. Да, в декабре наши пути разошлись.       – Так вот. Дело о поиске хотят закрыть.       – Что?! – так же нельзя! Я выпрямил спину больше не обращая внимание на мигрень. Детектив прикусил нижнюю кубу и посмотрел каштановыми глазами в пол так, будто он хотел завершить поиски... Будто он уже сдался, но нельзя же так!       – Еще не всё потеряно, Морияма, поймите.        – Так нельзя. Пропал очень важный человек, без которого мы можем не выиграть войну! Вы слышите!? Он один из сильнейших и вы не можете всё так бросить! Хотите быть съеденным этими рогатыми уродами?! Да хрена с два я однажды бы отступил! – мои руки сжались в кулаки, я готов был драться, как инстинкты у животных, когда они видят жертву. Так же и я хотел убить... Я не могу всё ТАК оставить!       – Мы понимаем, это для вас очень важно, но дело хотят закрыть, но пока оно всё еще расследуется. Всё будет в порядке, мы его обязательно найдем не зависимо от того где он. Вам понятно?       – Детектив.       – Да?       Во мне закипает кровь, я прямо сейчас бы пошел его искать. По запаху, по координатам, да вообще насрать! Я бы его нашел. В два мига, но мне запрещено... Стив. Он запрещает мне даже думать о том, что существует генерал, вам нельзя тут быть...       – А если он умер? Если его забрали демоны и всё?        – Вот по этому дело и хотят закрыть.       – Потому что он якобы сдох!?       – Пожалуйста, не выражайтесь.       – Вы хотите сказать, что не с того ни с сего решили, что его убили? Разве если его убили, не нужно расследовать дело об убийстве дальше? Вам вообще что ли всё равно на то, чем вы занимаетесь!? – даже и не помню когда так в последний раз ругался на кого-то. И почему-то получал удовольствие... Как будто мне нравится причинять боль не только себе, как выяснилось со Стивом, но и всем вообще! И почему?... Почему меня это так заводит. Почему меня это так заботит?! Да не должно ли мне быть всё равно!       Офицер, чье имя я никогда не запомню и детектив, чье имя мне не хочется знать, переглянулись, и кивнули друг другу будто у них есть план Б, что мне не нравится. Не нравится потому, что в глазах детектива есть жизнь, которую я хочу ему разрушить. Ты слишком меня бесишь, ведь не понимаешь, насколько мне хреново в данный момент, но заявляешь мне такие предположения, придумываешь и вталкиваешь ко мне в голову. Сукин сын.       – Могу я сказать? – перебивая мой монолог с ним и кучу матерных слов в адрес всем, кто слышит, его рука в белой перчатке касается моей коленки.       Мне неприятно. Неприятно чувствовать на себе прикосновения чужих для меня людей. Мне тошно. Мне тревожно и тоскливо. Я больше не могу описать свои чувства как раньше... Мне очень и очень тяжело думать о чувствах, ведь я живу телом. Не душой. И глядя на парня, что пропускал мои ругательства мимо ушей, я заставил его испугаться. Возможно мой яростный вид только пугает. Возможно я и правда ненормальный.        – Когда в последний раз перед ремонтом кабинета генерала мы проходили по обломкам, обнаружили вот это. Вам знаком это предмет? – детектив достал из кармана прозрачный маленький пакетик на застежке, в котором таилась какая-то коробочка со стеклянным дном. Взяв эту штуку в руки и повертев, я не осмелился её открывать, но на прозрачном донышке перекатывались капли чего-то тёмного. Я никогда не видел таких коробочек, но штучка напоминала чернильницу, не больше.       – Нет, я не видел этого раньше. Это как-то связано с ним?       – Возможно, но я не уверен.        – Похоже на чернильницу, сэр. И ничего больше. Ничего меньше.       – Он пользовался печатями, как мне известно. Верно?       Я тяжко вздохнул, когда офицер выронил ручку, и пытался ее поднять наклонившись, перебивал меня своим пыхтением. Мне пришлось отдать эту прикольную штуку, но возможно так будет лучше. Уж не мне решать, что им делать.       – Он генерал. Так или иначе пришлось бы подтвердить какие-то документы печатями. А эта вещь очень по форме напоминает чернильницу.       – Хорошо. – почесав свой белобрысый затылок и пересчитав в папке все бумаги, отобрал у скучающего офицера ручку и протянул мне почти приказывая, чтобы я сел за свой стол. Туда он собственно положил бумаги и другие различные документы, где требовалась моя подпись. Как же я устал выводить там свои закорючки и всё время спрашивать, что я, мать твою, подписал. Не смертную ли казнь? Просто, если да, то я очень рад. Но каждый раз сажаясь за свой стол заваленный письмами и своей писаниной с психологом, я чувствовал себя важной персоной, даже не думая о том, что всех из моей команды расспрашивают вместе со мной.       – От вас требуется подпись здесь, – Он тычет пальцем на пустую строчку, переворачивает и показывает остальные пробелы.– И тут...        – О чем они? – стряхиваю со стола бумагу, на которой писал относительно недавно и признавался в чувствах "Никому", выполняя домашнее задание от Стива. Там было написано слишком много всего запретного и когда я увидел, на чем сосредоточен офицер, понял, что другим лучше не читать. Лучше не знать обо мне то, что я мазохист, а психолог на два этажа выше – садист. Что мне нравится, когда меня бьют, но не нравится, когда насилуют до потери сознания после каждого сеанса. Но я сомневаюсь, что мужик успел прочитать этот момент в моих признаниях, потому что это было написано и зачеркнуто. Хотя разглядеть вполне можно. Неважно. Я же не нарушаю закон.       – Ладно. Морияма, мы нашли пару зацепок насчет всей этой темы...       – Что!? – я подпрыгнул на стуле и отодвигаюсь от стола царапая линолеум, чтобы посмотреть в его полные ненавистной жизнью глаза. – С хера ли вы тогда собираетесь закрыть дело!?       – Не выражайтесь. – о. Офицер, доброе утро.       – Потому что эти зацепки ничего нам пока не дали. Но если еще поработать, то возможно что-то да выйдет. А бумаги о том, что вы готовы держать в секрете всё до последнего сказанного мною слова. Ясно?       – Никто не должен знать, что в Замке происходит. Первое правило в книге правил. Я не разглашаю даже свою личную жизнь, если не считать психолога здесь.       – Отлично.       И я подписал. Видел подписи своих соотрядников и подписывал свою рядом. И не было по-прежнему среди них одной. Вика не выводила свою красивую подпись и не обводила первую букву имени украшая завитушками. И мне всё так же ясно, что к ней никто даже не заходит. Почему? Вика больна. Тяжело больна, не так как я. Когда мои проблемы просто есть, её проблемы поглощают мозг, рисуют в нем узоры как в моей короткой подписи, переворачивают мысли с ног на голову и заставляют делать то, что она бы никогда не сделала. –         – Всё. – бумаги у меня забрали, и отдавая честь, офицер вдруг спросил своего коллегу:       – К следующему?       Меня озадачила эта фраза. Никого больше не спрашивают об Эдварде. Никто не может знать... Кроме,..       – Стойте!       – Да, я слушаю. – застревая в дверном проеме, детектив оглянулся.       – Следующий?       – Да, пора опросить Викторию.       Я тогда не знал что чувствовать. Мне не понятно было то, что он сказал. И эмоций в груди не ощущалось таких, которых я ожидал, когда думал о моей реакции, когда Вика очнется... Но сейчас она в сознании? Почему я об этом не знаю..? Я... Я не знаю. Я не знаю. Мне не сказали. Я не проверял! Шесть месяцев, Вика! Шесть месяцев от тебя я и слова не мог услышать, а теперь ты здесь! С нами! Ты очнулась... Даже ты уже очнулась, а тебя, Эдвард, по-прежнему нет.