Эволюция

      – Мой долг предложить тебе сегодня вино.        Она заезженная пластинка какой-то старой, но любимой песни. Сара ворон летящий над пропастью сливаясь с темнотой ночной мглы, а когда надевает рабочую одежду, место для неё находится много и в сердце и в голове, но сколько бы она не пыталась меня влюбить или понравиться, я не мог сказать о себе, что эти темные глаза меня пленили...        – Тебе постарше могу налить. Итак... Инкерман Мерло... округлый, бархатистый с умеренной свежестью и приятной терпкостью вкус, – Сара открыв бутылку с трепетом поднесла к носу горлышко бутылки и я увидел на её руках мурашки. – А запах! Ноты спелых черных ягод, дикой сливы и оттенками душистого перчика!        То, как она описывала вкус и запах, меня привлекало, но я всё ещё не был уверен в том, что хранить в общем холодильнике такую хорошую вещь весьма гуманно.        – Я не могу оторваться, но удовольствие не из дешёвых.        Когда по бокалам разливалась бархатная жидкость и отражалась от света ярким алым оттенком, отказываться уже не было смысла, но в голове всё ещё роились мысли словно пчёлы. Они не были хорошими или утешающими. Вопросы не представляли из себя ничего, что могло бы мне запретить выпить и повысить в организме градусы, но наверное пить в палате с Эдвардом вино было бы хорошо. Был бы он ещё в сознании...        – Держи. – пока я думал, брюнетка подошла ко мне и села на свободную койку рядом со мной пробуя вино на вкус.  Оно сладким осадком оставалось на губах и окрашивало их в неприятный синий цвет, но чтобы это произошло, надо выпить не одну бутылку, что я делать не собираюсь. Глядя на Эдварда, мне всё ещё было не по себе...        – Вы как будто общаетесь.        – Что?...       – Телепатия воистину любви когда мужик в коме. – Сара улыбнулась. Её слова для меня были не понятны. Да и вся та суть, что лилась вечными стихами из её уст мне ненароком скоро надоедят.        – Я не знаю как быть...        Когда меня выписывали месяц назад я понял, что могу разговаривать своим голосом не напрягая связки, но громче бормотания я говорить по-прежнему не могу. Голос то срывается, то скрипит пропадая будто навсегда, а боль возвращается всё та же, от которой невозможно дышать. Воздух щекочет горло изнутри заставляя меня кашлять, поэтому я могу лишь бормотать.        Посмотрев вниз и ничего не заметив кроме колпачка от шприца под тумбочкой, поднимать взгляд совершенно не хотелось. Как будто сделай я это, что-то сильно изменится, но теперь, когда я знаю, что Эдвард не в коме, а просто спит... Вести себя как? И что делать, для меня загадка...        – Пришлось оперировать той ночью. – подала голос Сара перед этим отпив вина, стараясь скрыть восхищение.        – А что произошло? – сердце почему-то начало стучать в груди чаще... Меня это пугает.        Врач не собиралась мне всё рассказывать куда-то торопясь. Лишь сгорбилась устало, сбрасывая волосы вперёд как ветви плакучей ивы, поставила бокал на соседний столик, а причин улыбаться уже совершенно не было.        Утреннее зимнее солнце светило пусть и яркими лучами, но не грело совершенно. Пылинки на фоне пустой палаты будто не двигались, но воздух был. Как странно видеть замирающее время, но не хотел... Я не хотел смотреть в будущее, чтобы поскорее узнать об Эдварде всё, но произошло, что произошло. А возвращаясь через секунду обратно, я дожидаюсь ответа на вопрос, который уже услышал в недалёком будущем... Как же это бесполезно.        – В его печени обнаружили кусочек металла, из-за которого он не мог выйти из комы, а позже аппараты показали, что он умер.        – Но как? Он же сейчас спит... Спит же? – я встревоженно пожал плечами и уже собирался вставать и проверять, но Сара положила мне на коленку ладонь останавливая.        – Я очень сильно испугалась, но клиническая смерть происходит здесь довольно часто, так как раненые бойцы поступают ко мне еженедельно. Но он... – Она не могла отвести от него взгляда, как же она переживала и сколько настрадалась пока пыталась его спасти, я уверен. Это было страшно. Страшно, когда чья-то жизнь зависит от тебя. – Демон. Я таким ещё не занималась. А когда мы вытащили осколок, то его печень, что уже начинала гнить, заживала на глазах... Эта регенерация тканей и волокон просто поражает, но как позже выяснилось, этот осколок был не единственный в его теле.        В этот момент мне уже по-настоящему стало не по себе. Пусть Эдвард лежит и даже меня не слышит, но уверен, моё сердце колотится громко и чётко, что ещё немного и у меня случится приступ. Или агрессии, от которой я вроде как избавился... Или сердечный, что ни лучше и не хуже.        – А где ещё? – поразительно, ведь я ударил мечом его всего один раз и так неаккуратно и не опытно, что чуть не оставил в нём же лезвие. Оставил, но не всё. Я придурок.        Сара встала, отхлебнула ещё немного вина и прошлась рукой вдоль койки, на которой спит генерал. Отогнав кончик одеяла, она подозвала меня и то что я увидел, было неприятно.        – Его нога. Полагаю, либо была отрезана, а потом он просто пытался заживить её прислонив обратно, либо этот ровный разрез вокруг лодыжки... Да даже предположений нет! Это безобразие!        А срез и правда был очень ровный. От руки такой не сделать, а осколок найденный в ноге был там. Если тот, кто отрубил у него ногу не умеет пользоваться оружием, как Эдвард ещё его не убил и не сбежал... Почему? Или это было так страшно, но мне не понять это. Я в таких ситуациях не был и не буду. Я надеюсь на это...        – Осколок был металлический с токсинами и ядом. Боюсь представить где и что с ним происходило, но его мы тоже изъяли и провели экспертизу. Осколок оказался шипом из Никеля с примесью цианида. Это очень сильный яд, от которого блокируется поток кислорода, а потом человек умирает. Если бы Эдвард был человеком, то боюсь, он умер бы сразу. – Сара села на край стола и убрала прядь волос с лица заправив за аккуратное ушко. – Хотя, возможно умирал он не раз и даже не десять.        – Эдвард. Я боюсь, что потеряю его. – потому что мне правда было страшно за него. Ведь он же демон среди людей, которые таких как он – убивают.       – Потому что его будут таскать из одной лаборатории в другую.        – Это не то, чего я хотел.        – Никогда не будь уверен в том, что мир будет подстраиваться под тебя, а не ты под него.        И Сара говорила правду. Истину, в которую мне верить вовсе не хотелось. Делить Эдварда с этим миром я не хочу. Мне этого не нужно и если всё-таки такое однажды произойдёт снова и судьба его у меня отберёт, то я отдам. Слишком много сил тратится на это, но любить его я не перестану. Страшно только, что чувства мои к нему уже не те... Даже не знаю, насколько сильно в моём сознании он стал мне безразличен. А наша встреча... Была просто большим потрясением и не больше, но объяснить своё желание навещать Эдварда пока он был в коме, не смогу... Это симпатия. А влечения к нему всё нет.        Наше прошлое не такое. Будущее наше ещё не определено судьбой и нами. А в настоящем мы творим несуразную дичь, которой готовы подчиняться лишь бы всё закончилось так, как хочется осознавать. Чтобы наши отношения вернулись и с первой связью между нами бы промелькнула искра зажигая в нас пламя любви и страсти. Но даже этого с ним уже не хотелось. Всё дело во мне? В нас? Может во времени, которое мы упустили? Совершенно верно я ответить не смогу никогда, но точно знаю ответ на вопрос «Любишь?». Но ответ не понравится никому.        – Бесполезно говорить о хорошем, да?        – Конечно. Это "хорошее будущее", о котором когда-то кто-то говорит, должно успокаивать. Но они просто не знают о том, что за пиздец происходит вокруг. Им это безразлично.        – Точно. – после недолгого молчания и тихих стонов от усталости Эдварда во сне, ответила Сара.        – Как будто мне войны мало.        – А когда ты уезжаешь?        – На неделе. Скорее всего в среду...        – Волнуешься?        – Не знаю. Это моя первая поездка и я уже достаточно силён. Тем более там будет Шибую. Меня это как-то успокаивает что-ли...       Было и правда волнительно. А когда мне пришло это письмо с предупреждением о том, чтобы я был готов к сражению, то не знал что именно чувствовать. Радоваться тому, что я наконец смогу сразиться с тварями. Или бояться и грустить от того, что с Эдвардом я снова расстанусь неизвестно на сколько... А может я вообще там умру. И всё же я уеду, прав отказать у меня нет если я полностью готов к сражению и будь что будет...        Сара присела снова ко мне и поставила опустошённый бокал на тумбочку генерала, на которой лежал только один пакетик с кровью. Любой дурак догадается для чего.        Когда я почувствовал на своём боку её ладонь, то мне стало не по себе вдвойне от того, что она это делает как будто специально. Убрав её руку с себя, отодвинулся и продолжил глазеть на грудь генерала, что в темпе вальса то поднималась, то опускалась, вдыхал больничный запах вперемешку с вином. Передвигаясь по всему его телу взглядом, я поднимался всё выше и выше, останавливаясь на пару секунд в интересующих меня местах. Но ничто не сравниться с его умиротворением во время сна, когда рот слегка приоткрыт и из него тихо выходит сопение, под которое я бы уснул в два счета...        Как же его черты лица были идеальны, и даже шрамы с повязкой на глазу его не портили, лишь украшали придавая ему ещё большей мужественности и уверенности. Но когда он спит вся невинность и нежность на его лице неотразимо сверкает и кричит: «Смотри на меня! Восхищайся мной, Боже!»       И я восхищался... Бесконечно бы глядел на него лишь бы он не исчез. А когда глаза устают и приходится моргать, я боюсь, что за эту секунду он испариться... Подумал, что исчезнет как два года назад, когда мы только встретились... И я боялся его касаться как сейчас... 

Он очень хрупок. А я неуклюжий. Он блестит словно алмаз. А я пыльный камень на асфальте. Он силён и горд собой. А я неудачник с низкой самооценкой. Он не вечен и однажды исчезнет. А я для себя бесконечен. Мы друг другу не подходим. И с какого перепугу мне пришла в голову твоя любовь? И кто сказал, что противоположности друг от друга зависят? Почему они так гениальны, черт возьми, ведь всё верно? Я не просто так тебя люблю. Не просто так хочу чтобы ты проснулся сейчас... 

      – Будешь сидеть здесь пока он не проснётся?        Сара отошла всего на минуту, чтобы налить нам вина, а в это время Эдвард начал кряхтеть и пытаться сжать руку как будто ему было сейчас очень больно. Черт возьми! Я... Я не знаю что сделать!        – Ебать!... – Эдвард сильно жмурясь, сжал свою руку, в которую поступала жидкость через капельницу и стараясь сдерживать крик, мычал. – Блять... Как...        – Эдвард?! – Сара будто курочка, перепуганная выбегает из комнаты, где разливала вино и бежит ко мне...        А я не понимаю что случилось. Мне не понятно, почему я стою... Почему я держу его руку, когда я вообще успел!? Но держа его за запястье, запрещаю вырывать из себя иглу... Мне стало вдруг страшно, а для чего я это делаю..?        – Мори, отпусти! Отпусти его!        Сара хватается за меня, пытается сделать хоть что-то, но я куда сильнее и сдвинуть меня ей не удастся никак... А меня тело не слушается, только вдавливает в его руку иглу глубже от чего он кричит ещё громче и пытается меня оттолкнуть... Только тогда я почувствовал и увидел какие у него массивные руки, как сильно выступают на мышцах голубоватые вены и как косточки пальцев белеют сжимаясь в кулак.        Взвизг! От него я так испугался. Тишина, которую развеивало моё злостное учащённое дыхание... Прохладный пол подо мной меня лечит. Твои слова меня сейчас калечат... Что это происходит сейчас? Лишь бы сон. Ужасный сон, где ты ударил меня. Не в первый раз ударил, но в лицо... Кулаком. Со всей силы. Вот это я прочувствовал впервые. И как кровь капает с моего рта, с рассечённой губы в мясо, но зубы все на месте... Но боюсь воспоминания соберутся воедино, а наше будущее рассыпется в прах. 

Я не хотел... Я. Не знаю что это. 

      Когда руки так трясутся сильно, но прижимаясь щекой к холодному кафелю мне становилось лучше... Когда душа болит сильнее чем что-либо и когда-либо! Мне так жаль. Мне обидно. Я очень сильно сержусь. Но сил нет встать уже... Ты вмазал мне так, как хотел уже давно, я это понял. И когда замахивался, точно знал для чего и что будет дальше, как будто будущее вижу не я. Но не подумал, что я не выстою. И я не выстоял, а полетел ударясь подбородком о тумбочку и затылком о железную койку, падая на пол. 

Меня так не унижали. Меня так ещё не били... Мне не было так больно. 

      Но теперь у меня перед глазами не возникало больше никаких вопросов и сомнений, стоит ли мне уезжать. Да. Решение принял он, ударив меня сейчас. Да чтобы тебя не видеть, я куда угодно убегу. На этот раз не ты, а я. И надеюсь на очень долгий срок...       Сара стоит всё на том же месте в той тишине, что мы устроили, но обоим было до жути больно. Неистово горела щека, Сара всё еще дыша себе в ладони испуганно смотрела то на меня, то на Эдварда, а он сам... да даже знать не хочется что-то... Мне хватило того, что он показал мне как можно ближе все свои силы. Хотел меня узнать и я тоже хотел, а по итогу устроили здесь...       – Твою мать... – только и могла сказать Сара, не осмеливаясь подойти к нам.       Поднимаясь на локтях все еще касаясь лбом ледяного кафеля в своей же крови, мне не хотелось смотреть даже в его сторону... мне ничего не надо было от него. Наверное уже больше никогда и не надо будет. Но, кажется, его мое мертвое молчание совсем не раззадоривало и я почувствовал как меня хватают за шкирку...       – Эдвард!        Сара, пытаясь противостоять ему, уже оказалась рядом, но он отталкивая ее, поднимал меня с колен сам вставая с кровати. Ему было с лихвой достаточно одной руки, чтобы меня поднять и поставить на ноги, но ватные и онемевшие конечности не могли нащупать пол. А когда все же я почувствовал под собой землю, то был повернут лицом к нему, но по-прежнему смотрел в пол, замечая только то, что он в своих черных штанах.       Мне лица не видно за волосами, а голову я поднимать не намерен или же кровь капающая с моего носа затечет мне в горло и я захлебнусь своим же позором, как делал всегда. Ведь заслуживаю сейчас только этого... Что ожидать от меня больше нечего было, всем давно известно.        – Посмотри на меня.       Я не хочу. Я не могу. Мне этого не нужно, сам же говорил, что так будет только хуже, но тогда почему ведешь себя так... Ну посмотрю я на тебя, захлебнусь в своем позоре, но что тогда будет?.. Его я не видел наверное таким никогда... И не хотел бы знать какого это, но он хватает меня так же бесчувственно за шиворот, а позвоночник тоже становится резиной, и моя голова запрокидывается не по моей воле назад. И опять же. Лишь бы его не видеть, хочется отключиться...              – Не притворяйся мертвым. Я чувствую на своей руке твое дыхание. – встряхивая меня, он пачкается в моей крови еще сильнее, а из носа полило с новой силой. – Да что не так с тобой!?       – Эдвард!       – Отъебалась! – так громко он еще не кричал. Так злостно Сара еще не возмущалась...       – Если ты продолжишь его держать, мне придется, — Сару перебивает знакомый голос, а палата заполняется сладким ароматом духов.       – Мне придется вмешаться.       Тогда я подумал, что это конец. Что я спасен от Эдварда, что ничто мне больше не грозит в присутствии Шибую, и, возможно, я не просто так на него надеялся... И когда я стану взрослым? Когда перестану бояться...       Эдвард поворачивается к Шибую не отпуская меня, и пока на меня никто не смотрит, я могу открыть глаза и напрячься, чтобы удостовериться в том, что мне не грозит смерть от этого уебка, что он не держит в руках нож или пытается меня укусить...       – Ни лезь не в свое дело.       – Ты не видишь как ему больно? Почему он в крови, Эдвард!? Ты слышишь? Прием! – Подходя всё ближе к нам, Шибую поглядывал то на меня, то на Эдварда и пытался понять, что же случилось. Но почему-то сколько бы я не пытался его полюбить, сейчас его голос был мне приятен как никогда... Так мягко он звучал по отношению ко мне. Так сладко он смотрел на меня и грозно разъяснял ситуацию с Эдвардом... А тот между прочим, пусть и был с голым торсом, меня не привлекал... Может быть немного... Меня привлекало, но боль в голове сильнее каких-то там других чувств.       – Почему ты лезешь в наши отношения...       – Ваши? Между вами есть отношения!? Если эти два года для тебя ничего не значат, то, пожалуйста, а что насчет него? – Шибую указал на меня вытаскивая руки из карманов. – Ты его спросил, чего он хочет? Хм... Судя по его виду — нет. Не спросил.        – Пиздуй откуда вылез, добродушный наш. Я не с тобой разбираюсь.        – Вот когда разузнаешь побольше у врачей о нем, его историю болезней изучишь, к его психологу сходишь, друзей опросишь, у меня поинтересуешься. Тогда приходи и пойми, что ты сейчас делаешь откровенное дерьмо.       – Он начал первый.       – Ты в детском саду, я не пойму? Какая, сука, разница кто первый начал! Если ты, блядь, продолжил, может с тобой тоже не всё в порядке?! Какое к тебе доверие после того, что ты набросился на него!? Тебя развязали всего на один день. Чтобы ты жизнь почувствовал, ты как себя ведешь, недоумок...       Связи между ними никакой не было, но агрессия друг на друга могла сыграть с ними злую шутку. Тот момент, когда Шибую подходит ко мне и я тянусь и хватаю Эдварда за запястье, кажется для меня слишком долгим, будто я тянулся, падая в бесконечность, но это только кажется. Ведь не окажусь я просто так в объятиях Шибую... Не будет он просто так прислонять мою голову к своей груди ладошкой огораживая от всего мира. И не разрушится между нами просто так никакая нить... Эдвард по прежнему мог это сделать. Эдвард по-прежнему хотел сделать это со мной. Но Шибую отдает меня Саре и я без сил обнимаю врача... Никогда не думал, что однажды буду в объятиях Сары наслаждаться... А когда ее губы касаются моей щеки, я тихо тону в своих чувствах под ругательства генералов.       – Всё будет хорошо. – уверял себя сам.       – Нужно позвать Форда, иначе здесь начнется драка... Мори, посидишь здесь?       – Да.       – Не ввязывайся в драку, прошу...       Кивнув положительно, я дал понять, что всё будет в порядке, и Сара удалилась выбегая в коридор, надеюсь не на долго, потому что скоро в ход пойдут кулаки и, боюсь, выиграет не Шибую.

***

      Эдварду не было никакой разницы кого сейчас бить. Его пульс подскочил так, что еще немного и из носа брызнет кровь. Ужасно злым ему доводилось быть всего пару раз в жизни, но сегодня он легко всем доказал, что то, что он демон на руку никому не идет. Та агрессия, которую он показал всем вместе со своей сущностью на данный момент, превышала все нормы и выходила за рамки адекватности. Потому ему заключение и грозит, но когда ты зол на весь мир, тебя не волнует то, что предстоит испытать в будущем...       – Что на тебя нашло?!       – А чего ты хотел? Это я. Ты знаешь меня давно, но увидел таким, какой я есть только сейчас. Хочешь еще сказать что-то по поводу моего поведения? Или осознаешь наконец, что я вижу себя со стороны?!       – Если бы ты видел, то наверняка бы не поднимал руку на того, кто любил тебя и ждал. Каждый божий день выслушивать от него о том, как он скучает. Как жизнь не важна если тебя рядом нет. Как хотелось бы выпилиться кухонным ножом. Поздравишь Мори, если хотел его довести? Поздравляй!       Мори закрыл лицо руками не в силах сдержать поток слез, а Эдвард глядел то на Шибую, то на Мори озадаченно, не понимая, о чем идет речь. – Что? – Он чуть не умер по твоей вине. По вине всех нас, но самый уёбок в этой ситуации ты.       Эдвард отошел на шаг назад, когда мог решить все для себя и для них всех раз и навсегда одним только действием, но сердце больше не желало таким заниматься, потому что он помнил, что хочет быть человеком. Всеми силами пытался и уже почти им стал, но то, как он показал себя сегодня, не является человеческим поступком. Так поступают только те, кому уже нечего терять, но надежда могла быть.       – Я не виноват, что меня похитили! Я не стоял на обочине как ссаная шлюха и не просил меня забрать! Мне нужна была помощь, а вас волнует только он!? Потому что Мори был ближе чем я!? Считать вас людьми вообще нормально?... – От обезвоживания Эдвард терял сознание, но когда сел на свою койку и заметил пакетик с кровью на тумбочке брать его не стал...       – Ты думаешь люди хорошие? Думаешь если мы,       – ДА! Я считаю, что люди хорошие, блять, потому что знаю какого быть, таким как я! И ты не можешь говорить за других. Ты не можешь...       – А ты можешь?       – Говорить за других? – Шибую сложил руки на груди.       – Да.       – Нет, но могу сказать за Мори то, что он чувствует глядя в твои глаза.       Эдварду не хотелось знать о себе все самое плохое из чужих уст, но выбора никто снова не давал. Да и знал он уже о себе все самое плохое, оставалось лишь узнать еще что-то, что его мир перевернет на голову.       – Страх. Потому что такого тебя он боится.        – Это какого такого?! – заводясь снова, генерал глядит на Шибую исподлобья сжимая зубы как можно крепче.       – Ты его ударил! Назови хотя бы одну причину не считая той, что ты кровосос.       Тяжело вздохнув Эдвард посмотрел по сторонам еще раз, пытаясь, вспомнить место. Мори так близко, но так далеко. И не сказал бы никто, что он писал те письма, в которых вкладывал душу. Даже, в которых он выражал свое недовольство и горечь. В них слышались нотки любви, а теперь, когда он роняет слезы задыхаясь и всхлипывая себе в ладони, он не знал, как себя ощущать. Кровь все просачивалась сквозь пальцы и капала смешиваясь со слезами ему на колени, пачкая светлые штаны. И глядя на это, злоба пропадала, но кто ему теперь поверит?       – Он отплатился за свою боль моей, а я ему помешал...снова доставил ему проблем, от которых он должен был избавиться... – Эдвард обращался к Мори глядя на него. – Мори! Мори, блять... Прости меня.       В этих словах не чувствовалась нотка надежды, был лишь реализм, в который верить бесполезно, как и во все на свете. Но парень вытер лицо об футболку и шмыгнул носом все еще боясь посмотреть на Эдварда.       – Посмотри на меня, пожалуйста... Прошу тебя...       – Эдвард... – шепотом промолвил Мори и встал с койки.       – Мори!       – Нам было больно обоим, и мне не хочется, чтобы жалели только меня... Ведь ты тоже был в беде, я понимаю... – Подходя всё ближе и ближе к койке, Мори по-прежнему не мог посмотреть выше пола, а Шибую отходя дальше от них, надеялся, что бои не продолжатся. – Это не правильно, конечно, и я по-прежнему тебя очень сильно боюсь... Но никогда и ни за что я не буду думать, что однажды ты поступил правильно не сказав администрации об этом. Ты всё знал. Ты видел свое будущее лучше, чем это делаю я. Но никому не сказал...       – Я дурак... Я идиот.       – Не говори так. Мы оба конченые, могли всё предотвратить, но молчали, Эдвард. Мы молчали о своих проблемах. – Обходя Шибую, брюнет подошел к Эдварду вплотную и касался коленки генерала своими ногами, продолжал говорить всё то, что так долго таилось в душе. – Ты сказал, что больше не будешь скрывать от меня что-то. И когда ты вернулся, сказал мне еще, что сглупил, что готов каждый день извиняться, лишь бы я тебя простил. Но я из-за потрепанной психики, сам того не понимая, очень хотел сделать тебе больно. Я сделал так, как ты сказал, но в ответ получил опять.        Коленка парня уже твердо стояла между ног генерала, а руки его держались за плечи дабы не упасть. Чувствам Эдварда предела не было, что чувствовать он не знал, но знало тело... Опасался что-то делать, но делал свое дело, что приводило его к утеснению в штанах и потом на лбу, когда его руки коснулись талии Мори.       – И верить тебе смысла уже не вижу, но меня здесь скоро просто не будет, сукин сын, и последнее, что я хочу тебе сказать перед уездом: Делай что хочешь, ебись с кем хочешь, но когда будешь ебать какую-то телочку и у тебя встанет после того, как ты вспомнишь меня, пойми наконец, что страдаем мы оба не просто так, и давно пора понять, что я уже не тот, кого ты однажды бросил, блядь.       Только после такой речи, Мори мог позволить себе всё! Совершенно всё, что придет ему на ум однажды, но единственное, что он может сделать в данный момент, это страстно поцеловать его, но когда генерал войдет во вкус и вспомнит те хорошие времена, оборвать эту связь между ними и уйти. Так Мори дал понять Эдварду, какого становиться одиноким после самого лучшего момента в своей жалкой жизни. Но парень даже не подразумевал, что сам очень соскучился по этим поцелуям, и уходя готов был реветь, насколько сильно ему этого не хватало...