Эволюция

Бесстрашие и отвага должна быть заложена в генах настоящего воина. Так говорил мне мой отец до того, как я наконец сдал его в психиатрическую больницу лечиться. Он говорил слишком много для того, чтобы я начал его слушать и тем что сделал не горжусь. Но так же не жалею об этом ни грамма в своей жизни, которую беречь уже и смысла нет...        – Товарищ генерал, начинается третья фаза!        – Вас понял, выдвигаюсь.        С каждым упомянутым твоим словом, с каждой произнесённой тобой буквой, я чувствую, что должен сказать тебе спасибо, ведь никто другой не произнёс бы желание такое мне. Никто бы не осмелился и даже не захотел, но тебя ведь больше нет... И когда я узнал о смерти своей мамы, то был ещё на войне с Мориямой. Разрываясь на части, мне хотелось уйти, но быть с Мори. Только от него было столько проблем, сколько я за всю жизнь свою не испытывал ни разу! И проблемы были настолько для меня тяжёлыми, что я не думал о себе. Не думал. Мама меня простила.        – Генерал! Шибую, второй генерал мёртв! Мы в чрезвычайно опасной ситуации!        – Ебаный слабак! 

***

      Далеко не в каждом человеке таятся сокровенные тайны. Но если однажды они все-таки всплывут со дна морского, где у каждого что-то да утонуло, они откроют для себя тайны гораздо глубже дна, на который однажды надеялись... И я в который раз убеждаю себя в том, что лучше правды не знать и таить в себе злосчастную гниль. Только не всегда хорошо ощутить на себе зыбучую ложь, которая тоже так или иначе усугубит ситуацию. Но в моем случае, я бы промолчал и забыл, не рассказал бы, чтобы брат узнал о нашем с Мори секрете немного иначе... В другой форме... Совсем не так. И я представить себе не могу то, как он почти два месяца жил с нами с того момента, как узнал о нас. Но думаю, что он безумно счастлив съехать наконец от нас и забыть всё как страшный сон.       Я думал, нет, я знал, что его реакция на это всё была бы именно такой, потому не желал с ним говорить на эту тему. Но как бы он не относился к этому, так или еще как-то мы остаемся близнецами, братьями, которые схожи всем, кроме внутреннего мира.        – Деон... Брат. Я всё объясню, хочешь?        Наступая ему на пятки, я уже битый час пытаюсь достучаться до брата, но он не хочет разруливать ситуацию и менять наши отношения друг к другу, ведь сейчас я думаю, что он не хочет иметь такого брата как я, который будет во всем с ним похож.       – О! Можешь рассказать каково принимать в задницу?        – Деон, какая к черту разница?!       – Ох, хочешь узнать разницу? – Повернувшись ко мне, он тычет в мою грудь указательным пальцем и чувствует сильное отвращение. – Разница в том, что ее нет! Еще через месяц все узнают о вас, и посмотри на меня! Твоя, сука, копия сейчас ругается с тобой, а я не хочу чтобы из-за тебя, страдала частично моя репутация!       – Люди не настолько глупы, чтобы не различить нас. Не забывай где сейчас ты, а где я!       – Заслуженно ли!?       – Если ты думаешь, что с детства я нисколько не стал умнее, мне тебя пиздец как жаль, Деон. И перед тем как я уеду на войну, в которой одержу победу, надеюсь, что наконец услышу от своего родного брата те слова, которые не ранят моё сердце. А пока иди. Тебе не помешает посидеть взаперти ещё месяц, но уже одному.        Гневный взгляд для него был не естественно настоящим, он был его и значил многое для нас обоих, только вот я никогда не видел его таким. Как бы мало мы с ним не общались за все свои тридцать четыре года, я все равно в первый раз увидел его таким злым не на кого-то или на что-то, а на себя. Он был добрее, когда не знал правды. Он был мягче, когда не знал правды. Он узнал правду и перестал быть нежным. Деон не хочет быть моим братом и это удручает меня, потому что вновь я остался с Мори наедине, но и тот тоже не желал быть со мной рядом. Опять. Что я делаю не так? Что вдруг случилось...        Мне хотелось ответы на все вопросы разом, но только после сильного хлопка дверью за моей спиной и опустошением кабинета и моего внутреннего чувства вины, не знаю за что, я почувствовал, что был рядом с этим ответом, его просто нужно было достичь, понять бы ещё как это сделать?        Вдумываясь в каждый свой вопрос, в каждую букву, состоящую в этом вопросе и каждое слово, я не понимал, как все-таки у людей получается жить спокойно и скрывать в себе чувства. Может лишь поэтому я лишён разговоров с Мори, но по-прежнему вижу его каждый день в своём кабинете, в котором он живёт как будто не первый год. И даже я не привык ещё к ремонту, как Мори адаптировался в моём сердце, мире, окружающем меня, моей среде обитания. Он чувствует себя положительно, только вот я себя не ощущаю здесь. По крайней мере эти два месяца.        И глядя в окно, я наблюдаю за ним с диким интересом, пока его руки сжимают новое оружие, каждая мышца была задействована в процессе натягивания тетивы и как стрела, оставляющая в воздухе алый след от магии, летит почти точно в цель, сделанная из сухого сена и бумаги. Рядом с ним стоял его тренер, обучающий новому оружию и с каждым неточным попадаем он бил Мори, но тот продолжал стоять на ногах ровно несмотря на то, что из носа уже хлестала кровь, которую он смог бы с лёгкостью остановить. Только мне было не известно, почему он не желает этого сделать, ведь она значительно мешала процессу.        Мне очень приятно видеть его в форме, на зелёной травке на середине стадиона и с новой брошью на шее, которая отражала солнце прямо в моё панорамное окно, ведь он выглядит уже гораздо мужественнее чем тогда, когда я в последний раз видел его в действии не считая тот момент, когда он бил меня по груди. Как он сдувает со своего лба волосы, мешающие целиться, как злится и кричит на своего учителя, когда тот говорит под руку и то, как у него замирает сердце, когда стрела вновь рассекает воздух и оставляет за собой ровную линию как та, которую я все так же желаю увидеть между нами... Он всё это делал по-своему и когда учитель вновь бил его, Мори замахивался чтобы ударить в ответ, но не ударял, потому что: то ли ему храбрости не хватает, то ли учитель барьеры ставит. А зная Мори, я бы склонился ко второму.        Расстраивал тот факт, что он бы ни разу не посмотрел в моё окно в надежде, что я стою и смотрю на его утреннюю подготовку к тесту, который он наверняка сдаст. А ещё я приготовил для него одну новость, но для того чтобы ему о ней доложить, мне нужно вновь молить его на коленях о прощении, чего делать не собираюсь даже если бы вернул того искреннего Эдварда, которого так же искренне ненавижу.        С утра во мне было недостаточно сил, чтобы я смог даже через открытое окно услышать о чем они говорят, но кажется стычка между ними переросла в конфликт, который вовсе не кажется мне чем-то милым. Я обещал себе следить за ним, а он давал точно такое же обещание и мне, но так как он не хочет иметь со мной никакого дела, выручать приходиться мне, но пока я подожду.        Я смотрел на их ссору пока Мори не взмахнул своим огромным луком и в одно дуновение ветра он не исчез у него в руках, растворяясь в красной дымке. Признаться честно, я немного не понял как это произошло, но судя по тому, как Мори продолжал ругаться, его нисколько не удивила пропажа лука. Виделось мне много разных впечатляющих исчезновений оружий, когда они вновь оказывались в маленьком предмете, но это было эффектно как минимум и очень заметно. Можно даже сказать, что довольно удобно, учитывая то, что для меня это по-прежнему было ужасно медленно и за это время я бы убил уже нескольких демонов. 

***

      – Не умеешь пользоваться глазами. Конечно куда лучше смотреть на женщин, верно? Тренировки же это так не важно, сержант.        Ублюдок сбивал меня с толку каждый раз, как я начинал целиться в мишень из спрессованного сена с бумажкой, на которой было ярким красным цветом нарисован круг, куда я должен был попасть. Но этот урод не хотел заткнуться, ведь его задачей было натренировать меня так, чтобы я даже при какой-то помехе смог попасть в цель. И честно себе признаюсь, что я ужасный стрелок и мне это не даётся. Ладно пистолет, у него есть прицел, но лук такое доисторическое приспособление для убийств, что мне хочется плакать когда я беру его в руки. Безусловно он был красивым, и в мой полный рост. Тетива светилась на солнце, а камни в завитушках на дереве сверкали безумно красным цветом. Рубины мне кажутся бесконечно красивыми, но только не в такой ситуации, когда они отражали мою сторону гнева, который я хочу выплеснуть на своего учителя.        Красный цвет скоро станет для меня тем цветом, на который я буду бросаться как бык, чтобы стереть это красное пятно с лица земли. Но было приятно, что я смог заточить в свою тоже красную брошь этот лук. Когда я предположил, что так будет проще, мне в моей идее отказали, сказав, что в брошь нельзя заточить оружие, но я это сделал. Сделал и теперь горжусь тем, с какой красотой он испаряется из моих рук когда я этого захочу. Только когда я уже вне себя от беспрерывной болтовни, скрываю оружие в брошь, замахиваюсь на него снова, но в этот раз он не выставляет барьер и я вижу нить, кричащая мне о том, что я прямо сейчас могу его ударить, но из-за внезапно появившегося Эдварда, я не смог продолжить выплёскивать из себя гнев словно раскалённую лаву, которая уже текла у меня из носа красным потоком уходящих сил. Останавливаясь, я не касаюсь Эдварда, но ловлю на себе его спокойный взгляд которым он сверлит меня с того момента, когда все кто только мог, узнали о нашем с ним секрете. Все как я и хотел... Почти так.        – Добрый день, товарищ Генерал.        – Добрый, Роил. И тебе добрый, воин. – отвернувшись от него, я поспешил застегнуть плащ, потому что тот ослабил хватку, ожидая, что Эдвард начнёт со мной диалог. – Я проходил мимо стадиона и услышал как вы тренируетесь. Мне показалось, между вами произошёл конфликт?        – Не строй из себя невинного, Эдвард, ты всё это время смотрел на меня из окна своего кабинета и не скрывал это.        Эдвард, как мне показалось, немного просиял и не от того что я его рассекретил, а скорее от того, что заговорил с ним спустя два месяца. Это довольно большой срок для него, но для меня лично два месяца и два года имеют разное количество времени. Кажется, что он так легко бы с этим справился, но нет. Ему было очень сложно видеть меня сейчас здесь и разговаривать пусть и о таком и вовсе не наедине. Мне было только интересно почему. Почему он так боится меня?        Роил посмотрел на огромные часы, которые разместились на одной из множества башен Замка и впервые за весь наш "урок" улыбнулся и вставая рядом со мной, собрал свой рюкзак и оставил с нами свои последние слова для нас.        – Время окончено, Морияма. Ты был не плох и не хорош, учись и если что, ты знаешь, где меня можно найти.        По правде, я не знал. Роила посоветовала мне Вика, потому что он был тем, у кого она брала пару уроков по стрельбе, только тогда он относился с ней хорошо, а меня бил после каждого моего выстрела. Это для Вики было куда лучше, чем уроки Герая, в которых он позволял делать себе всё, что считает нужным. Герай не маленький след оставил в нашем "воспитании", но когда уезжал, то не попрощался ни с кем из нас. Ему было совершенно плевать, как и всегда. А может он знал, что ещё вернётся к нам.        Когда ветер дунул с новой силой, принося с собой запах выпечки и одеколона Эдварда, который пах как моя мечта за последний месяц, я позволил ему подойти ко мне как можно ближе и коснуться себя.        – Привет, Мори.        – Всё таки определился, какое имя из двух тебе больше нравится? – поймав на себе его виноватую улыбку, которую пытался скрыть, я позволил ему ещё большее чем он воспользовался. 

***

      Страх трогать его меня преодолевал. И ничто больше меня так не напугает, как то, с какой скоростью я могу сломать его, как быстро я смогу услышать его чувства больные, но те, к которым он привык. Опираясь на ветер и запах, я слышал как пахнет выпечкой и травой, сеном от мишени и моим шампунем с его головы. И преодолевая страх в ответ, я прижался к нему и захватывая момент целиком, убирая в колбочку с памятью в голове, зарываюсь лицом в его распущенные, прямые и любимые волосы, ощущая теплоту его рук, обнимающих в ответ.        – Я знаю только Мори. А про Энму... Мне не известно ничего. И если ты не захочешь, то не говори мне всё, что связано с ним. А если хочешь вернуть, то мы вернём. Обязательно вернём, Мори.        – Энма другой.        Я чувствовал как моё сердце с каждым его словом, сказанным в мой адрес, замирает, а потом понимает, что он наконец не хочет убить меня словами, а лишь мирно разговаривает со мной, разделяя тихий весенний день. Он обещал быть тихим и добрым, но по крайней мере, я не мог себе представить то, как должен сказать Мори о том, ради чего пришёл. Ведь его от этого не скрыть и тот факт, что он узнаёт это вновь из моих уст, я видел, как наши отношения одновременно крепчают, разрывая узы Мори с его бывшим. Но так же я мог предположить, что вновь на меня обидится он из-за того, что я сказал ему это разрушая такой тёплый, душевный момент. Прости меня, Мори, я не перестану извиняться.        – Ты снова вернулся, любимый, и теперь ты выше многих в Замке. Учиться и практиковать новое оружие очень полезно в твоём случае, как и мне.        Отпрянув, он шагнул ещё назад и поджал нижнюю губу, сердито на меня глядя.        – У меня всё получилось, если бы мне не говорили под руку!        – В том и смысл твоего навыка, который он в тебе пытался возродить. Это скорость и качество, но главное точное попадание даже если тебе мешают. – оглянувшись, я увидел позади Мори мишень, в которую он стрелял. – О! В мишень, которую ты целился, я прямо сейчас попаду не целясь, поспорим?        – Эдвард, я знаю, что тебе нравится ставить себя выше других. Только не при мне, козёл.        Подавив улыбку, я в тот же миг достал пистолет и выстрелил, попадая в середину мишени. Выстрел был тихим, к чему Мори был не готов, потому что не знал, что на моём пистолете стоят глушители звука, и посмотрев на мишень, оборачиваясь, он слегка приоткрыл рот. Но когда повернулся назад, его выражение лица не говорило мне ни о чем, как будто пытался скрыть удивление. Но в том что я попал и правда не было ничего такого. Скорее его ошарашила тишина при выстреле.        – Ну и что? Твоё оружие легче моего в несколько килограммов и ты можешь бездумно стрелять сколько угодно, а мои силы на исходе.        – Не жалуйся.        – Да я не жалуюсь. Мне обидно, что кому-то достаётся что-то как у тебя, а мне вот это. Я должен мучится с этим, потому мне обидно!        – Обиженок в жопу ебут, Мори, ты это знаешь. Обиженный на всю жизнь? – Мори улыбаясь повернулся ко мне, когда я вытянул руки и прицелился сопоставляя взгляд с дулом пистолета, в котором красовались алмазы, сверкающие голубым цветом.        – Не делай вид, что не мечтаешь принять в задницу, Эдвард.        – Ты слишком хорошо меня знаешь.        Тогда я целился уже не в мишень. Я вообще не знал куда я целюсь, лишь смотрел вперёд, и проверяя пули, которые регенерировались после выстрела, собрал орудие обратно и поместил в их уютный тёплый дом. 

***

      Эдвард был подозрительно в хорошем настроении, но лично я чувствовал себя слишком любимым. Раньше я будто старался не замечать то, как старается Эдвард ради того, чтобы загладить все свои грехи и он заглаживал. А я лишь делал так, чтобы они не кончались. Чувствовать власть конечно божественно, но всегда всему приходит конец к сожалению или к счастью. Потому что если бы я не разговаривал с ним ещё месяц, то от меня не осталось бы ничего, я бы умер, но мой член продолжал бы стоять, даже тогда, когда меня бы хоронили.        Когда мы зашли в холл после моей тренировки, я обнаружил на доске новую запись и поздоровавшись с парочкой военных, проходящих мимо и с тётенькой на ресепшене, я подошёл к доске объявлений. Новая оранжевая бумажка была прилеплена к доске кнопкой, а надпись красивым почерком гласила:

«Новости грядут для Замка печальные, так заявили на утреннем собрании Генералов, которое не пропустил даже Эдвард. Мы не знаем какого его самочувствие сейчас, но он выглядит уверенно. Ну, а пока кто-то считает его монстром, большинство становится на сторону наших новых трёх демонов, которые готовы раскрыть все тайны ради победы над своим народом. Правда или вымысел...»

      Повернувшись к Эдварду, я ожидал два ответа на два соответствующих вопроса... Но его голубые глаза, которые затаили в себе неизвестные закрома в голове памятные, на которые разговорить его не удастся даже наставив на него ствол. Но как я подчеркнул сегодня в его поведении, он был чересчур мягким и был не прочь пошутить несмотря на то, что в новостях говорят о чем-то, что для Замка не очень хорошо. Желание прочитать новую газету, которая уже возможно лежит на пороге нашего кабинета, меня рвало на части.        – Кстати насчёт собраний. Скоро мы отправимся с твоим отрядом на войну, и я оформляю над вами опекунство. Хотел предупредить тебя, что если ты захочешь, мы можем вернуть тебе имя.       – Стой, подожди...        – Да?        – Мне казалось, тебя должны были оскорбить такие слова на доске, которую может прочитать кто угодно. – Эдвард лишь пожал плечами и развернувшись на пяточке, пожал плечами, заставляя плащ лететь за ним как призрак.        – Я верю газетам. Но если лгут даже они, то рано или поздно до меня дойдёт истина.        – Ничего в мире нет такого, что будет засекречено всегда... – продолжаю его фразу и подбегаю к нему, чтобы догнать.        – Вот и я о том же. 

***

      В жизни много сомнений и вопросов, которые хотелось бы кому-то задать, но не у всех был именно тот человек, который на эти вопросы ответит... А может он с легкостью найдет ответ, но он ни за что не совпадет с тем, который задавали. Сколько людей, столько и мнений, и каждый имеет право высказать свою точку зрения, что для некоторых покажется смешным, а для других станет истиной, ради которой они жили... И каждый раз, когда сердце в груди давало сбой, человека озаряло новой мыслью: "А что, если?.." И когда Мори на следующее утро проснулся в кровати с любимым человеком, который горел желанием и страстью, чтобы помочь своему суженому, вдруг задался вопросом.       – Сколько времени, Эдвард?       Ткнув соседа по подушке в бок локтем, Мори не обратил внимание на то, что Эдвард сладко спал отвернувшись от него. И вновь вопрос, который замучил его с утра, не нашел ответа, но это было не смертельно, ведь суббота, это именно тот день, когда спят все, кто этого дня ждал, и просыпаются те, кто так же работает и по субботам...       Теплый сквозняк сразу ударил по голым лодыжкам и натягивая спортивные штаны, в которых было удобно, Мори понимает, что на нем нет футболки. Это было странно лишь потому, что Мори не снимает футболку в кабинете и при Эдварде хотя бы потому, что было для этого весьма прохладно. Но не обращая на это внимание, он прошелся к окну почесывая бок и вновь удивляясь тому, что окно было открыто. Мори думал, что его может разочаровать лишь это, но когда пепельница на столе была переполнена, а рядом с ней валялось еще три пустых пачки сигар и по его расчетам семь бутылок водки, он не пожалел о том, что был демоном. Ведь из всех семи бутылок была полная лишь одна и то на половину...        Его лично выработанный злющий взор, которым он пользовался довольно часто, он направил на сладко спящего Эдварда, который выглядел так, будто вообще без сознания. Одеяло лишь медленно поднималось и опускалось с его грудной клеткой, что подтверждало тот факт, что он хотя бы жив.       – Эдвард, ты гад.       Подумав про себя о том, что всё это так или иначе придется убирать ему, он прошел к своей тумбочке возле кровати, которую забрал наконец себе после ухода Деона, и когда повернулся чтобы вновь взглянуть на Эдварда, он увидел, что плечи его были голыми. Повернувшись опять на бутылки, он вернулся к оголенным плечам Эдварда и снова на бутылки... И в тот момент он наконец нашел ответ на вопрос, который у него появился так же внезапно, как он осознал, что ночь прошла у них восхитительно...       – Эдвард, ты гад!        Уже в полный голос произнес Мори, но Эдвард повел лишь ухом думая, что это не ему кричат о том, что он опять провинился в чем-то. Но когда в него прилетела подушка, он вскочил в кровати, убирая с лица прилипшие пряди волос.       – Дьявол, что ты делаешь!?        Эдвард был крайне недоволен тем, что произошло и когда садился в кровати, только по взгляду Мори понял, что случилось. Потому что тот смотрел на грудь Эдварда так, будто в нём была сквозная дыра, сквозь которую можно было просунуть руку, но вместо этого на его накачанной груди сияло огромное бордовое пятно от очень сильного ожога.        Из рук Мори выпала кружка, которую он предварительно достал из тумбочки, но она не разбилась, однако ручка отвалилась, но сейчас было совершенно не до неё. Мори можно было понять, но только Эдвард встал с кровати и повернулся к нему спиной, сам воскликнул.        – Почему я голый?!        – Ты у меня спрашиваешь?        Громко вздохнув, Эдвард обмотался одеялом и когда все причинные места были прикрыты, он позволил себе посмотреть на удивленного парня. Только тот уже больше не чувствовал себя тем, кому чего-то недорассказали. Все ответы на вопросы в это утро были закрыты, найдены и уже даже забыты.        – Нет, я не хочу объяснять.        – Почему оно не заживает?...        Чувство вины впервые за долгое время пылали в грудной клетке, их было не унять. Чувства, которые он испытывал и забывал, что вообще когда-то мог чувствовать волнение за кого-то. Его это всё удивляло несомненно, но большее, что наконец его волновало, стал наконец Эдвард. Было до жути интересно и больно смотреть на него. И вопрос, который он задавал себе: "Почему я не могу тебя увидеть без рубашки?" был тоже уже закрыт.        Эдвард покосился на стол и застонал, отчаянно прижимая к себе одеяло, но когда Мори к нему подошёл без намерений ударить или послать, он почувствовал себя наконец важным, нужным, значимым в конце концов.        – Заживёт.        – Как моя шея? Так же? Я тоже думал, что умру, когда делал это, но я стою здесь и мне не плевать Эдвард. Мне не плевать, я тоже могу чувствовать.        – Ты был человеком, а я был в заложниках в собственном кабинете.        – Кабинете?...        – О Боже.        Эдвард ощутил во рту привкус алкоголя будто выпил совсем недавно. Кажется будто он развязывал ему язык и так мешал мыслить по стандарту. Если бы он только не проболтался. Если бы он не начал этот разговор, если бы не та ночь!        – Эдвард, ты знаешь что будет, если ты скроешь это от меня.        Сердце забилось чуть быстрее, но он чувствовал что нужно. Может это было бы даже полезно.        – До того как я исчез, до взрыва, меня держали в заложниках,        – Но ты был со мной!        Щенячьи глазки, которые строил сейчас Мори, и которые слезились с каждым его острым словом, которые резали Мори уши и душу, которая вновь терпит такое сильное ранение, смотрели на Эдварда умоляюще. Он хотел думать, что Эдвард шутит, но никто не шутил.        – Да. До взрыва в моём кабинете я был с тобой, но до тебя, я убил его. Он был совсем юнцом, глупым, но сильным. Его глупость и уверенность в себе и своих средствах сыграла с ним злую шутку и он забылся. Тогда я свернул ему шею, Мори. Этот человек делал со мной ужасные вещи, но после того как я его убил, тело пропало, он просто сбежал. Тогда меня забрали братья. Ну... После взрыва... – Эдвард остановился, когда по щеке Мори покатилась слеза, но он её тут же вытер и продолжил слушать. – Меня похитили, ты это знаешь, пытали, а в один момент решили снабжать наркотой, от которой я не помнил ничего. Было странное ощущение, провалы в памяти, а когда я проснулся в очередной раз, то меня пытали раскалённой сталью.        Услышав всхлип, что не сулит ничего хорошего, Эдвард позволил Мори сесть на корточки и пока он сидел закрыв лицо руками, Эдвард нашёл в постели свою одежду и натянув всё что было, сел напротив.        – Мори, всё в порядке?        – У тебя, блять, всё в порядке!? – Он толкнул Эдварда и тот приземлился на задницу недоумевая. – Ты терпишь как идиот мои слова о том, что ты специально ушёл, что тебе там было легко и ты не хотел оттуда уходить. Зачем ты терпишь меня!?        – Неужели это так важно?       – Ответь!        – Я не терплю тебя. Поверь, если бы мне было обидно, я бы сказал.        Это было почти правдой. Эдвард не относится к той группе людей, которые с лёгкостью бы сказали о проблеме. Сначала надо понять, проблема ли это, потом признать, следующим шагом будет недолгое ожидание того, что может произойти дальше, а когда дальше тянуть уже будет нельзя, он обязательно скажет. Нет ничего в мире такого, что было бы важнее своего ментального и физического здоровья, но далеко не каждый так считает.        – Ты отвратителен, Эдвард.        – А вот это обидно.        Обидно это было или нет, Эдвард тоже не мог понять, да и не успел, потому что его мысли прервал стук в дверь. Кто-то назойливо стучал, а потом и не подождав даже секунды, начал дёргать за ручку.        То что действительно обидно, так это ужасное неуважение к чужому пространству. И врываться в него таким образом было крайне не этично, однако того, кто стучал это не волновало вовсе. По назойливым стукам можно было определить, что человек хочет лишь частично. Ответов на такой нелёгкий вопрос могло быть несколько. Может быть сегодня не суббота и за ними пришли узнать, почему те не явились на тренировку? А может быть это друзья пришли к Мори? Только потом Эдвард понял, что друзья его скорее вышибут дверь, чем будут стучать, пробьют стену, но никогда в жизни не будут тревожить спокойно стуком в дверь. И открывая её, Эдвард в последнюю очередь надеялся увидеть перед собой... Святого отца.        – Доброго субботнего утра!        Не стоило наверное смотреть на бородатого мужчину в чёрных балахонах и с крестом на груди сердито. В образ Эдварда, итак, уже были добавлены рога, с которыми уже в рай не пустят, клыки, способные прокусить хоть металл и бледная кожа, так или иначе покрытая множеством веснушек и родинок. Он утром выглядел по-своему чудно. Только вот Святой отец, Эдвард был готов поклясться, перекрестился раз сто передо тем как стучать. Да ещё и так настойчиво.        – Доброе утро, Святой отец, я немного не в форме...        – Ох, Эдвард, нестрашно. Могу ли я войти?        Эдвард посмотрел назад на свой стол, потом снова на Отца, стоявшего на пороге, потом вновь на стол, но когда он взглянул во второй раз, бутылок не было, а пепельница была пуста и уже стояла на тумбочке у кровати. Мори оставалось лишь натянуть футболку или спрятаться от греха подальше. Не стоит лучше губить свою репутацию, ведь гомосексуализм является грехом. Будто того что они демоны ещё мало для того, чтобы гореть в аду.        – Да, проходите...        Закрывая дверь, генерал не думал увидеть Мори за столом       спокойно попивающим свой утренний кофе. Он будто стёр с лица небольшое похмелье и выглядел куда лучше Эдварда в данный момент. Они поздоровались, и слава Богу, Святой отец не обратил внимание на то, что Мори как у себя дома пьёт у Эдварда кофе.        – Я уже обошёл все нижние этажи в одиночку и должно быть вам уже сказали...        – Нет. Боюсь, пока ничего никто не докладывал, Отец. – Эдвард предложил мужчине сесть в его любимое кресло и только после того как он сел напротив, Святой отец немного поник ковыряя в руке чётки.        – Мне очень печально вам об этом говорить, потому что я знаю, что вы были очень близки, – Эдвард глянул на Мори, который тоже уже очень хорошо слушал отца и отныне сидел как на иголках отодвинув чашку. – Но не сказать я вам не могу. Бог был с ним рядом и он уже наверняка в лучшем месте... Наш генерал оставил после себя огромный след в истории, потому что спас очень много бедных детей, державших в заложниках! Такое не может пройти мимо божьих глаз...        – Я не понимаю... 

Эдвард понимал. Он легко понял и даже уже знал, что это произойдёт...

      – Наш Генерал, ваш друг, товарищ и сильнейший военный отдал свою жизнь ради множества других... Завтра состоятся похороны Генерала Шибую, на которые вы приглашены. 

***

      В тот же вечер я писал тебе письмо. Не знал, открою ли я его когда-то, смогу ли прочесть вновь без слез и с улыбкой на лице. И честно сказать, когда я писал, то каждый всхлип, исходящий за мной, на кровати, ранил меня так же как и твоя смерть. Ведь пока я писал о тебе, о своих чувствах и о том, что смогу сделать без тебя, Мори кричал в подушку, бил по кровати кулаком в кровь раздирая пальцы. Он не чувствовал боль, как и я. Он не мог представить, что однажды будет страдать настолько сильно. Мне не известно почему. 

«Когда ты сказал, что уйдёшь, я подумал, что это всё шутка. Но ты не врал мне, как делал почти всё то время, которое мы прожили вместе. Я не мог представить, что однажды напишу это письмо, потому что был уверен в том, что умру первым. Боже, что ты наделал! Я буду винить тебя до конца своих дней, потому что из-за того, что ты решил прославиться, страдает Замок. В отличие от тебя, я борюсь. Сколько дней мы были с тобой. Сколько часов ты провёл с Мори, которые в итоге послал к черту. Сколько ставил себя выше, но ты не хотел умирать, я просто в это не хочу верить, Шибую. Ты пошёл туда ради чего-то, что могло оставить в истории след, молодец! Оставил! Оставил меня, Мори, весь Замок, сражаться в одиночку в Этой войне, от которой сам сбежал. Ты дурак, Шибую, и всегда им был, но то, что ты пожертвовал собой не просто так, я спишу на то, что тебе стало стыдно. Мы были с тобой вместе, ты этого хотел, но не получил желаемое. Ты отбил у меня любовь, но не стал счастливее. Теперь ты прославился, тебе легче? Там на небесах? Что ты, интересно думаешь? И если стоишь сейчас у меня за спиной пока я пишу это письмо, тебя мучает совесть, что ты заставил Мори плакать?... Рыдать. Я его таким никогда не видел. 

Думая о том, что мы никогда не увидимся, я вспоминаю лишь те моменты, которые ты мне в жизни испортил, понимаешь почему? Вот и я тоже. Ты, гад, мне пол жизни испортил, но тогда я видел смысл в этой жизни, потому что приходилось её исправлять, когда ты её портил. 

Шибую, я не говорю, что любил тебя. Я ни о чем не говорю, но ты был первым, кто пробудил во мне чувства, и вторым кто лишился  чувств сам.»

...

      У Эдварда слишком хорошая чуйка, он слишком хорошо меня знал... И когда понимал, что я стою у него за спиной, облокачивался на спинку его стула, он не чувствовал напряг. И я больше уже не смогу. 

Оказалось, жизнь не то, с чем хорошая идея была бы поиграть. Жизнь – это то, что жалко потерять лишь после смерти. Жизнь – это то, за что борешься в последнюю секунду своей трагичной истории, которая оборвётся вот так просто. И осознание лишь того, что твоё тело до сих пор лежит на месте, но не имеет никакого смысла, не внушает больше сил, потому что я больше ничего не смогу почувствовать. 

      Эдвард в письме говорил правду. Я многое в жизни сумел испортить, но не мог представить, что в его памяти я смогу оставить чересчур много воспоминаний...)