Эволюция

      Мысли об убийстве мне были присущи сразу после того, как я сбежал из Дома в последний раз. А я сбегал и до этого. Каждый день сбегал, даже несмотря на то, что тогда Мама была еще не настолько в ужасном состоянии. Но ей было плохо, я добивал ее своим поведением, которое мне досталось от Отца. Тяжело мне было когда я узнал, что мой Отец может быть и был хорошим Отцом, но в делах, которые его погубили, он был зверем. Самый настоящий хладнокровный убийца, что сходило ему с рук, но только не тогда, когда он нарвался на действительно опасных людей. Они запомнились в истории и отпечатались у Мамы в голове ребятами еще хуже, чем они были на самом деле...       Я чувствовал, что не должен был знать правду, но если бы я до сих пор жил в неведении, то не шел бы по тропинке, которая вела к дому, перешагивая через остатки охранников. Демоны с ужасной скоростью начинают гнить после смерти, но к нашей ситуации еще можно добавить, что их бомбочки наши растворили почти полностью. Я бы ни за что не дал Эни посмотреть на это даже если бы он строил глазки и падал мне в ноги. Не хочу представлять запах мертвечины глядя на размазанные мозги по полу, прилипающие к моей подошве. Но то, как они скользят и издают хлюпающий звук мне становится плевать всё больше. Ведь я в который раз решаю вспомнить всю свою жизнь с этой женщиной, к которой я иду будто бы пить чай.       Мне вспоминалось и то, что я давно забыл. Мозги – удивительная штука... И хоть ты думай, вышибай или размазывай по стенам, они в любом случае для некоторых будут тем, что не важно. Как моей Маме. Когда мне было тринадцать и я уже начинал сбегать в лес из Дома, я знал, что Мама даже не подумает о том, что я нахожусь за пределами выставленных ею границ для моих гуляний. Однако с каждым годом я осознавал, что она и без моих слов давно знает, чем я занимаюсь. Первое, за что я получал, были зеленые пятна на коленях от травы. Дело было лишь в том, что на территории где мне можно гулять, нет даже намека на траву... Только песок, сухая земля и колючий гравий, который резал мои руки каждый раз, когда Маме приспичило избить меня на заднем дворе. Падать было больно, я терпел, потому что Маме нельзя противостоять. Мама не та, с кем вообще нужно иметь дело.       Да какие бы у меня могли быть дела? Потому и сбежал. Устал уходить из Дома и просыпаться у себя в постели, потому что меня приковали наручниками к кровати. Она думала, я не сбегу, она верила в меня, а может в свои силы. Однако каждый раз когда я без ее ведома выбирался из подобной ловушки или наказания, меня ждало другое. То, после которого я уже имел не все свои десять оставшихся жизней, а девять, может быть даже восемь. Устал ли я говорить, насколько мне было важно мое детство? Нет. Мне испортили его, я готов сделать всё ради себя, а потом ради других. До сих пор ли мне больно? Ужасно больно, но уже не так сильно, потому что меня некому бить и я не падаю на гравий. На острый и раскалённый от жары гравий.       Мне оставалось два шага и когда я вновь шагнул, подумал не о Маме. Я подумал о любви. О горячей, которая когда-то была на волоске от тушения. Да, мы были в ужасном состоянии, но выбрались. Меня это ранило, как и мою любовь, но то, что происходит сейчас, что уже произошло, меня добило.        – Я люблю тебя.       – Безумно люблю.       Я не был честен до конца. Действительно, я ужасно сильно люблю этого человека, я хочу быть с ним, хочу вдыхать аромат его волос и распознавать нотки своего шампуня. Мне хочется обнимать его ночами и отдаляться, когда становилось жарко. Хочу не забывать моментов с ним. Хочу видеть как он выходит из душа в длинной футболке и мокрыми волосами. Хочу гладить его пока он не уснет, потому что приснился кошмарный сон. Я все бы это мог, но не сейчас. Я бы всё это ему обеспечил, но знаю, что нас ждет. И он знает. Все знают наше уже решенное будущее и когда это случится, я буду готов. Эн тоже будет готов и мы пообещаем друг другу, что ничего не скажем нашей дочери, когда у нас будет собственный домик на берегу реки... Она не узнает. Или узнает, то нас уже не будет. Меня так точно.        Почему я был не уверен? Почему не сказал раньше ему, когда у меня были все мои оставшиеся жизни? Да... Я просто верю в то, что все получится. Я ему еще скажу это. Скажу о том, о чем думать нельзя. О чем я подумал и решил. О чем молим и молчим мы все. Я бы никогда не поддался больше Маминым упрекам, не послушал бы её речи, которые она возможно очень долго репетировала, чтобы сказать вновь, что я худшее что было с ней за всю ее жизнь. Мне это даже льстит. Ведь ради чего еще мне жить если не пакостить собственной Матери, которая заслужила это все. Она глупа. Она не та, о ком я хочу слышать мысли собственные, но ей я бы и не отдал себя, но братьям... Братьям пришлось. У меня в самом деле не было ни одного шанса просто взять и зайти в Дом без шума, без слов, без эмоций. Так и вышло. Братья сразу же накинулись на меня и завели руки за спину до хруста в спине. Честное слово, пахло здесь отвратительно, но удручало меня это только потому, что я понимал одну вещь. Я вновь через пару секунд смогу ощутить эту вонь. Вонь, которая приелась мне, от которой невозможно отмыться...       – Зачем тебе маска, братик?        – Да, мне кажется ее пора снять.       И они сделали это. Но почему-то все никак не получается почувствовать хоть что-то кроме спокойствия и собственного умиротворения... Вокруг меня царила пустота. Эта пустота впилась в стены Дома. Она срывала обои с них, оставляя все еще висеть закругляясь на концах. В Доме царил хаус. Когда я был здесь в последний раз, можно было простить грязные следы от обуви на полу, потертости на мебели... Но сейчас, когда мебель была уничтожена, грязи стало в два, а то и в три раза больше, кровь разливалась по полу. Тогда до меня дошло, что за запах бил в носу тревогу. Железный привкус. Кровь здесь не пахла сладко и вкусно, здесь она была на запах отвратительной, будто даже не людской... Но я понятия не имею и не хочу иметь почему...       – Хули ты молчишь, псина?        Обратился ко мне родной братик хватая меня за подбородок грязными руками... Понятия не имею в каком мусоре он рылся, но от запаха исходящего от него, меня в самом деле вывернуло наружу. Не получилось сдержать эту неприязнь, да и нет в этом никакого смысла. Его одежда от моей рвоты не стала грязнее.        – Сука.       – А что ты хотел? – подаю голос и отхватываю пощечину. Плевать.       – Мальчики...        В ушах звон этого хрупкого голоса превращался в голос дьявола. Непроизвольно я дергаюсь, но этого вполне хватило, чтобы вмазать своим рогом по лицу брата, от чего он рефлекторно тянет руки к лицу и я вырываюсь. Глупость. Если бы они действительно были такими слабыми, Мама бы избавилась от них. Зачем она их мучает?...       – Эдвард, как я давно не видела своего любимого сына.       Она стояла у меня за спиной. Я думал так, но в стенах этого Дома ее голос был повсюду. Я думал не о ней. Я думал о любви. Я вновь мешаю себе. Я. Я. Я.... Я не смогу так оставить это, поэтому забуду о любви. Настолько, насколько понадобиться. И если однажды мне придеться забыть навсегда, я лучше умру, но никогда не испытаю этого вновь. А сейчас у меня не стало выбора. Не было его, как и когда-то давно, когда я на этом же пороге лишился рогов, когда взбесил Мать и оставил ее одну.        Но когда я повернулся к ней, оставляя близнецов лежать в отрубе, всё при виде ее стало таким... Пустым. Она не стоит, Она сидит. Да даже в инвалидной коляске она умудрялась смотреть на меня так, как никогда никто меня не презирал. Она пилила взглядом, а ее улыбка на лице напоминала больную бешенством дворовую псину. Она псих, я боюсь её... Я понял что дрожу... что ничего не смогу против нее сказать.       – Ради чего ты решил меня навестить?       – Мне хочется кое-что тебе сказать.       В организм с каждым вздохом проникало всё больше и больше отвратительного запаха, который оседал наркотиком у меня в легких и я ничего не смог поделать с этим... В этом Доме я действительно бессилен даже против Мамы в инвалидной коляске.       – Ну говори если хочется. У меня много свободного времени, понимаешь.       Мне в самом деле хочется высказать ей все свои недовольства, рассказать об обидах, но знаю, что она не стала лучше. Она не скрасит мою жизнь своим участием, но возможно я стану дышать глубже лишь зная, что она лежит на полу и не дышит. Что она не встанет и не будет вновь бить меня, пинать, гнобить и делать все что вздумается, думая, что так воспитает того кто будет служить ей верой и правдой. Не получилось у нее заложить во мне качества психа, но удалось близнецам. Хотел бы я сказать, что мне жаль, но тогда я совру. Обещал не врать, потому молчу... Но пора рассказать.       – Когда отца не стало, о чем ты подумала в первые секунды после осознания того, что он не придет?       – О, ты решил начать сначала. – Вирджиния улыбнулась, но больше не глядела на меня надменно.       – Отвечай.       – Ты знаешь, когда мне сказали, что он скончался, я думала пойти умереть тоже. Какой был смысл держать в себе боль, Эди? – она склонила голову набок.       – Ты не сдерживала в себе эмоций, Ма... Кхм.       – Мама? Ты всё еще называешь меня Мамой? Мне приятно!       Кулаки невольно сжались, но я держал себя лишь думая о том, что если сорвусь, то покажу ей слабость. Мне это важно было, потому что сила духа, это единственное, что ставило меня выше нее.       – Твои психи касались не только твоего кабинета, но и детей. А когда ты и вовсе начала срываться на нас, то окончательно потеряла рассудок. Ты никогда не была для нас мамой, для тех, кто сейчас лежит на полу. Для тех, кто был лишен жизни из-за тебя, для того, кого ты отправила в дет дом по ошибке. Ты была мамой только для меня. Мамой с большой буквы, потому что я рос и не знал, что настоящая Мама с большой буквы не бьет детей из-за своих проблем, без причины. Настоящая Мама не запирается в комнате и не убивает людей, потому что они когда-то насолили твоей семье. Нормальная Мама, хорошая Мама никогда не будет мучить своего ребенка, но я не знал об этом. – Сердце начало стучать.. Я понимаю, что никогда оно так не ныло о прошлом. – Ты делала всё не так, но когда я подрос и понял, что из меня пытаются сделать машину для убийств, мне не захотелось иметь с тобой ничего общего.       – И ты пришел сюда, проделав такой путь, для того, чтобы сказать мне это? Я прекрасно знаю, что делала тридцать пять лет назад и дальше.       В ее глазах не менялось ничего. Она вдруг стала не способна что-либо чувствовать, но я не знал, что это будет так сложно... Я не знал, что однажды вообще озвучу свою боль, которая течет по венам слезами, но не кровью. Тогда страх овладевает телом и я тоже перестаю что-либо чувствовать. Мама убила меня. Мама еще не раз сделает это снова. Будет убивать раз за разом, потому что ей не понравится мое слово. Взглядом убьет, сделает всё ради того, чтобы я перестал думать о ней в плохом свете. Но я пришел сюда с мыслью о смерти не просто так умереть. Я пришел сюда ради нее. Ради того, чтобы она поняла свою ошибку.       – Я убежал из дома после того, как узнал о смерти брата и сестры. Ты помнишь еще ту записку?       – Конечно, Эди. Я уже стара, но не настолько, чтобы забыть об этом.       – Она попала ко мне случайно. Я помню последнюю строчку, в которой говорилось о том, что бы я никогда об этом не узнал. Мне дали время подумать, я долго мучился вопросами, но потом понял, что я бы и без нее сбежал. У меня был повод.       – Действительно? И какой же повод?       Я нервно усмехнулся, но быстро понял, что это не шутка. Она в самом деле ничего не понимает. Она не осознает этого. Меня... Мной.... Мной овладела паника, я почему-то понял только сейчас, что я говорю не сам с собой, а с тем, кто убивал меня, кто делал это... Это со мной. Но в мысли погрузиться мне не дали. Звон стекла раздался справа от меня. Острые прозрачные кусочки стекла ранили Верджинию, но она не шелохнулась, а может я просто не смог уследить за ее движениями... Она сильнее меня. И даже сильнее Меня и Деона вместе. Блондин выбил окно и залезая в дом совершил самую глупую ошибку на Земле... И я вдруг понял, что это предсказать не смог... Никто. Прежде чем я успел что-то сказать. Прежде чем брат успел нас оглядеть, Верджиния развернула кресло так, чтобы наблюдать за нами обоими.       – Я не верю своим глазам! Деон! Ты в самом деле пришел сюда!        – Ты, сучка... – он, окутанный лунными лучами, стоя во мраке собственной души посмотрел на свою ногу и тогда к нему пришло озарение. – Мина?!       – Да... Я бы хотела с тобой поговорить еще чуточку прежде чем ты уберешь ногу и мы погибнем все, любовь моя.       От слова любовь меня передернуло еще сильнее, но я боялся пошевелиться, ведь тоже уже активировал мину.       – Ты в самом деле конченая. Эдвард!       – Что? – досаждает мне он. Не хочу его считать братом после этого.       – Почему ты здесь?       – Тебе не кажется этот вопрос нынче глупым? – близнец понимающе кивнул.

***

      Для меня нет ничего больше и чем дольше я об этом думал, тем сильнее меня одолевала жажда собственных чувств. Мне не хватало почувствовать что-то после того, как моя любовь ушла от меня навсегда. Я глядя в отдаляющееся пятно в ночи, верил, что он придет, что всё будет лучше, чем я себе представлял. Да о чем я черт возьми думаю!? Мне самому аж стыдно за свои мысли...! Стыдно, потому я решил не ждать его. Незачем было себя так мучить и думать, что все вернётся на круги своя когда Эдвард выйдет из Дома без единой царапинки. И пусть он твердил мне всё время нашего пути, что не сказал еще самого главного, мне пришлось покинуть то место, которое он назначил местом встречи. Она не состоится и незачем ждать этой глупости. Мне хватало того, что я еще не решил, когда узнаю, что мои друзья мертвы и любовь всей жизни тоже.       Может быть я бы уплыл обратно в Нейру и попытался бы выкупить свой собственный дом? Завел бы собаку и жил как отец. Не любил бы жену в браке, плевал бы на дочь как жена. Я бы пил, она бы гуляла. Я бы выгнал ее из дома и продолжал бы спиваться. Может всё было бы лучше, но только не так как сейчас... От меня бы сбежала дочь на войну и я бы умер, но перед этим убил бы и своего верного пса. Не хочу чтобы он страдал на улице. И эта жизнь действительно меня ждет? Только я буду жить с мыслью о том, что мужчина, которого я безудержно любил и буду любить, не сказал мне то, что держал в себе так долго. Хотя... Может это было бы и неважно. Забудь это как страшный сон.       Мне было так легко размышлять об этом свесив с каньона ноги и глядя в бесконечный океан на то, как скоро встанет солнце и ослепит меня. А когда оно встанет и озарит все алым светом, я решу для себя то, что мне действительно стоило сделать. Ведь до меня еще доберутся военные. Наругают, что сбежал, скажут, что нашли моих друзей мертвыми и самое важное: "Мы не победили... Опять."       То, ради чего я старался, кануло в лету. Может быть я просто сброшусь с этого каньона и разобьюсь об острые камни, что стояли и к небу тянулись как штыри. Эдвард... Эдвард... Эди. Эдюша мой. Мой дорогой, мой родной и единственный Эдвард. Почему столько времени забирают у нас и не возвращают обратно? 

***

      Эдвард обречённо смотрел себе под ноги и пытался придумать план, но стоя на активированной мине думалось далеко не о том, о чем хотелось. Положение было его ещё можно понять, но Деон кажется не собирался осознавать всю серьёзность происходящего. Эдвард не мог поверить, что он не чувствовал ничего. Что его сердце не билось для Мамы даже когда он смотрел на неё имея лишь свою жизнь. И встанет он однажды. Они взлетят на воздух и Эдвард вновь пропустит мысль, что он не доделал одно своё дело. Возможно не доделает никогда.        – Деон, ты не простишь меня?        – Почему я должен?!        На его лбу выступила испарина. Он находился в очень неудобной позе. Пока он перелазил через окно, его вторая штанина зацепилась за гвоздь, торчащий из деревянной рамы. Но он уже встал на мину одной ногой и не может рисковать двигаться как ему вздумается. С растяжкой у него было всё плохо... Так в раскорячку он был вынужден стоять ещё очень и очень долго. Никто не знал, на что способна Мама. Никто не подумал о её скорости.        – Да мне плевать! Ты, Эдвард, портил мне всё детство, а потом ты, женщина, которая никогда не станет для меня Мамой! Вы все нахуй в сговоре. Я бы сошёл с мины только ради того чтобы планету от вас отчистить, но мне свою жизнь жалко! Ублюдки!...        – Деон.        – Заткнись! Я пришёл сюда, чтобы отомстить и никто не можешь забрать у меня эту возможность!        – Деон, ты спятил?        – Да! – свирепый взгляд пронзил Эдварда, но тот остался стоять дабы мина не взорвалась. – Да, я спятил и ты спроси у меня почему! Я тебе никогда не скажу об этом. Никогда, ты понял?!        Эдвард и не хотел знать подробности. Ему действительно было не до Деона, но глядя на Маму, он видел на её лице улыбку. Ей безудержно хотелось смеяться, ведь такое нравится её сгнившему мозгу. Эдвард понял чем она питает силы.        – Заткнись, урод.        – Эдвард, ты,        – Заткнись, если не хочешь чтобы я встал с мины.        – Придурок. – последнее, что он сказал, пытаясь всё ещё вырвать кусок штанины, но ткань была крепче, страх нарастал с каждой секундой, а под миной его нога скользила по полу...        Она сидя в кресле отражала бы лунный свет словно зеркало. Но в тот же момент она поедала каждый сгусток энергии, направляющийся по воздуху к ней. Она ловила моменты, чтобы схватиться за любой маленький кусочек гнева кого-то из присутствующих, но когда все замолчали, она естественно была заинтересована почему. Ей не хватало их энергии.               – Почему бы тебе, Эдвард, не прострелить мне голову сейчас? – Мама подъехала чуть ближе.        – Да ну. – Эдвард скрестил руки на груди и расслабился, давая понять, что ему неинтересно. – Скучно. Если бы ты встала с кресла и начала душить меня, я бы постарался, но увы. У меня под ногой мина, у него под ногой мина. Так или иначе мы умрём, а ты почему здесь, Мам?        – Какой смысл мне жить? Вы победили, я не буду скрывать этого.        – С победой, Эдвард, приходит и поражение. Эта женщина наказала нас так.        Деон смахнул с лица короткую прядь волос. Его лицо уже покраснело находиться в такой позе. Кровь приливала к мозгу, он уже не думал что его спасут. Возможно он желал отпустить затею выжить и сойти с мины.       – Женщина. – Эдвард подозвал Вирджинию поближе, и она подъехала на расстояние вытянутой руки.        – Да.        С детства Эдвард приучал себя к спокойствию. Он хотел чувствовать себя спокойно даже в стрессовых ситуациях и когда он достиг своего рода вышей степени хладнокровности в тяжелейших условиях, жизнь ему казалось не скучной как он ожидал, а наоборот. Интерес к тому, что произойдёт дальше, потому что он знал что здесь происходит. От него Мама скрывать не научилась даже самой обычной тайны. Она заключалась лишь в том, что никакого плана у неё в самом деле не было...        – Одна из мин ненастоящая.        Вновь на её лице просияла улыбка. Коварная и с какой-то стороны жутко грустная, но не вызывала сочувствия. Мама была расстроена, что Эдвард разузнал в её глазах истинную причину крушения своего организма. Она не желала больше жить, но и не хотела чтобы умерли все. Может быть в её глазах среди тёмной комнаты сложно увидеть было какие-либо чувства, но возможно в её алых зрачках действительно распознавалась любовь.        Сквозь призму своего сознания, она прорывалась в другое и терялась среди других мыслей. Одни твердили ей, что нет никакой любви после того, что сделали с её мужем. А другие кричали о том, что раны душевные залечить будет проще... Верить Мама ни в кого не могла и даже в свои собственные силы...        – Ты чересчур догадлив!        – Зачем тебе это?        – Потянуть время. Я очень хочу послушать в последние часы жизни ваши голоса... Вы же знаете как я вас люблю.        – Люби. – Деон посмотрел на них и слегка оттолкнулся, но всё ещё не выходило выкарабкаться из этой ловушки.        – Ну если одна из них ненастоящая, то я испытываю удачу.        – Эдвард! Какого чёрта ты делаешь?!        – Я не намерен слушать её ещё минуту. Так что я покидаю этот дом и неважно какими путями. Мне так проще.        – Эдвард, ты самый настоящий урод! 

***

      Стало холоднее. Пар изо рта вырывался с каждым моим выдохом через рот. Ощущая как лёгкие переполняются чистым холодным воздухом, я вспоминал Эдварда. Он выпускал из своего рта вовсе не пар, а дым, которым пахнет даже сейчас. Он не избавится от этого запаха, я понимал это. И когда Эдвард правда бросил курить ради меня, я всё ещё это понимал. Понимал, что наши поцелуи всегда будут на вкус как табак.        Всё, что напоминает мне Эдварда, когда он умрёт, станет для меня чужим, но до боли в сердце знакомым. Я постараюсь забыть о том, как сладок был наш первый поцелуй. Я перестану слышать среди толп людей его голос. Мне не будет больше тепло в его объятиях и в жилетку я никому поплакать никогда больше не смогу. От того не было смысла больше жить, но и умирать, я думал, было бы ещё глупо. Может кто-то из друзей ещё жив, в чем я сильно сомневаюсь... Когда я говорил, что сигаретный дым для меня как крысиный яд, я не думал о том, что без него не смогу прожить и дня...       И даже сейчас я бы не был против этого, сидя на краю каньона, свесив ноги вниз. Вдали где-то, где начиналась другая жизнь, новая, моя, а позади ещё не решенная наша... Там уже небо становилось оранжевого цвета. И сколько просидел я? Три часа уже миновало с момента нашего прощания, когда я без сил смотрел на отдаляющуюся тень. Можно уже давно было догадаться, что его нет, что я ни за что не смогу увидеть даже его тень. Помолиться может богу, но смысла нет. Он его не примет. Как и восход этого солнца ослепляющего, но купаясь в его лучах, мне пусть и становилось больно, но я не рушил себе жизнь думая, что уже конец. 

Я закрыл глаза. 

      И после этого понял, что соврал сам себе. Я врал. Я враг для самого себя, но этого не избежать. На самом деле я думаю, что это конец.        А когда открыл глаза и убедился в этом, то сердце не услышал собственное биение. За спиной моей раздался взрыв, который отражался в моих ушах писком и болью сердечной моей... Касаясь мочки уха, дрожащими руками от боли то ли душевной, то ли физической, я чувствую как пальцы окутывает влага. Кровь. Она нежна и тепла пока течёт по венам. Но как сейчас было бы у Эдварда, что в огне утопает в спокойствии как будто витая где-то в облаках?        Я повернулся назад и первое, что не утаили от меня мои глаза, это небо. Оно затянулось клубами чёрного едкого дыма, а от Дома остались лишь... Щепки. Мысли о суициде никуда не делись. В голову залезла мысль, что я бы не отказался быть там, где разрастается огонь. Я хотел щепки эти в руках своих сжимать до крови, боли и отчаянья, чтобы занозы ранили мои руки и я прижимал их в занозах к своему лицу. Прижимал и думал, что эти щепки принадлежат Ему... Крыши нет, каркаса дома нет. Ничего нет. И следующие мысли о том, что он догорает до тла в огромном пожаре, меня внутри терзают, я завидую ему и думаю бежать к нему, но этого не нужно. Даже слёз я не прораню. Ничего из этого мне так не нужно было...        Ведь то, что я заслужил, умерло. Оно лежит под обломками горящими гневом и пламенем ярким. Оно не придет уже больше и никогда я не смогу ощутить любимые руки. Как они по моей спине охлаждающей мазью проходятся. Как меня его губы манят, но нельзя при людях даже намёков никаких проявлять. Как его волосы цвета колосьев на солнце щекочут меня пока он целует мою шею и пробирается всё ниже... Я не смогу почувствовать любовь. Я не прочувствую сам с собой любви той безудержной, которая начиналась так красиво.        И разворачиваясь обратно, меня слепит солнце. Оно яркое, не как моя душа сейчас, но в сердце запомниться самым чёрным воспоминанием... Если солнце встало, а из звуков только ломаются и догорают доски позади, то это значит, что я когда-то был уничтожен. Но должен ли я это испытать вновь?... Не стоит думать об этом. Я выдыхаю вновь белесый мягкий пар и улыбаюсь.        – Я обещал тебе рассказать.        – Обещал.        Я думал, что разговариваю со своим воображением, что я сошёл с ума окончательно, но нет... Этого не произошло. Я в самом деле слышал его голос.        – Давно ещё хотел, правда, но повода не было.        – Тебе всегда нужен повод! – смех меня одолел и я встал на ноги, а потом повернулся к нему.        Он был весь в грязи, от горелых досок в саже, но даже сейчас он умудрялся быть... Таким красивым. Я не верил в его чувства, как и в свои. Я не верил в то, что это действительно конец. Что мы... Говорим. Говорим о том, что не сказано. О том, о чем не говорили и не думали говорить... Я бесконечно был бы счастлив, но всё это меня так потрясло, что я ничего почувствовать просто не могу...        – Её нет?...       – Её здесь больше нет.        Мне не представить какого это, когда сбывается мечта. Не та, что была бы доброй как детская, а та, что закончится для кого-то смертью или другим грустным исходом. Потому я чувствую внутри желание обнять его. Я слышу как он в этом нуждается, как этого просит Моё сердце! Грязного его обнять, но того, кто спас жизнь многим людям, которые нуждаются в помощи. Эдвард обязательно прославится ещё своим подвигом и множеством других вещей, но это произойдёт потом... После наших объятий.        Но только я не успеваю до него дотронуться, чтобы понять что он настоящий. Сзади подбегает орда полицейских... Да, точно, как же я мог забыть? С этим всем совершенно забыл о том, что мы шли всё это время против закона. Я знал, то оно нам аукнется, но не думал никогда, что это будет настолько серьёзно.        Эдварда заваливают на землю первым, а потом и меня рядом, но даже в этот момент я не перестаю любоваться его чертами лица и думать о многом, чего бы я возможно лишился. Когда полицейские придавливали меня к земле со всей силой надевая наручники, Эдвард вспомнил о том, чего не рассказал.        – Эн.        – Да?        – После того как мы выйдем из тюрьмы, ты готов выйти за меня?       Это тот момент... Момент, когда я убедился в том, что он действительно жив. Что он не способен бросить меня одного, но я в ступоре... Я не представляю что ответить глядя в его голубую радужку глаза... И слезы. Очень много слез и они были не мои... Это меня успокаивало.        – Да... да, я обязательно,        – Вы оба имеете право хранить молчание! Сказанные вами слова могут быть использованы против вас в суде. 

***      

      Эта история была написана на кусочке пергамента старыми чёрными чернилами. Края бумаги были подожжены когда-то, а сторона, которая крепилась к тетради, была неровной, порванной даже... Эта история меня ранила, ведь я бы никогда не подумала, что моя семья имеет такую историю! Что оказывается у меня... Действительно было два отца.        На другой стороне, когда я перелистнула страницу, приклеенную скотчем к дневнику Папы, я прочитала последнюю его запись, которую он оставил перед смертью:"Мы прошли с тобой огонь и воду. И за столько лет, проживания в любви твоей, я чувствовал, что должен был сказать тебе, что люблю. Перед тем как умирать, я оставлю здесь снимки с того дня, который помню до сих пор. Когда нас посадили почти на пятнадцать лет! Старик, ты не представляешь как это много, но даже это прошли. Я за всё тебе благодарен."       Снизу был прилеплен засохший цветочек нежного голубого цвета. Я поднесла к носу тетрадь и почувствовала запах... Он пахнет не цветком... Он излучал запах табака! Это странно, наверное я не пойму почему табак, но... Это меня ранило. Перелистнула ещё страницу, я увидела старые фотографии и ощутила как моё сердце взрывается внутри будто мина. Я увидела своего второго Отца воочию...