Эволюция

      Я жила в неведении пятнадцать лет в самой обычной среднестатистической семье, но главой являлся вовсе не отец, а Мама. Как и в любой другой семье, мне уделяли время, меня любили и я своим родителям за это очень благодарна, ведь это они научили меня любить своим сердцем. Особенно мой отец... Он показал мне сердце свое горящее от тепла чужой любви, но никогда не рассказывал от чего оно так обжигает. Его слова в моей голове отпечатывались полезными цитатами на протяжении моей жизни, но я не думала, что его сердце на самом деле горело не приятно, а больно... 

"Леечка, не должна тебе любовь причинять боль, запомни."

      И я знала, что мой отец хочет для меня лучшего! Но мне не ясно было, отчего же он совсем забыл о своем сердце... О том, которое любил в своем дневнике. О котором писал стихи и поэмы, посвящая человеку, который действительно любил его... Которого он тоже научил пользоваться чувствами. Но о своих то позабыл. И я размышляла об этом, когда он был еще жив. Когда взгляд его изумрудных глаз был где-то далеко, а чашка кофе в руке обжигала до боли, но ему до этого не было никакого дела... Папочка думал о чем-то таком далеком и грустном, но я по взгляду понять не смогу больше.       Держа его толстенный дневник, в который он вложил всю свою душу и душу других людей, мне трудно представить как ему было тяжко, но он этого мне и Маме ни разу не показывал. Понятия я не имела, что у меня оказывается есть еще один отец, который мог бы меня любить, который возможно жил ради любви ко мне, потому что я его дочь. Пускай не родная... Но он в душе моей потихоньку начинает становиться значимее чем кто-либо...       До конца дневника мне оставалось пару десятков страниц с текстом, который возможно ранит меня еще пуще прежнего, но я то готова... Только глядя на почерк знакомый, поднимается температура... Пока Мама не вернулась в деревню сюда, я должна буду дочитать все мысли своего отца и наконец увидеть того, о ком плакало сердце моего Папочки... Взглянуть на того, кого звали на ту же букву и на того, после которого жизнь моего Папы стала гадкой и ненужной... Мне важно узнать почему это произошло, ведь мое сердце, которое мне Папа приказал любить и хранить, не выдержит и дня.       Открывая тяжеленную книжку, наполненную любовью и слезами, пропахшую табаком и немножко заляпанную кровью, я начинаю погружаться в текст... Такой тяжелый, ведь все там в истории почему-то очень хорошо.       На странице появилась потрепанная фотография, которую когда-то мой отец клеил сюда и уже знал, что когда дневник закончится, то его не станет. Сверху на небе был подписан 1893 год и надпись "Победа!"       Не сложно было догадаться по тому, что происходит на фотографии. Люди на ней были рады. И я увидела наконец Сару, которую Папа описывал как "Грудастая медсестра", а рядом с ней разглядела и ее девушку. Они сцепились в объятиях и не собирались отпускать друг друга несмотря на усталость на их лицах. Солнце тогда, как и по рассказам Отца, светило очень ярко, но камера уловила еще и Ости, полагаю. Она стреляла в воздух из своих пистолетов и выглядела так же счастливо. Наверное единственный, кто не был так уж рад, это Хисока. Я узнала его только по длинным для мужчин волосам. Он промок до ниточки и стоял как брошенный котенок скривив угрюмую гримасу. Глядя на них и сверяя с образами у себя в голове, все сходилось безупречно. Сара действительно была высокой и фигуристой. Вика чуть ниже и не с такими четкими формами. Единственное, что не сходилось у меня в голове, это ее рука... Протез вместо предплечья немного пугал, но никого это не смущало и Папа не писал об этом в дневнике. Ости не была больше скромницей, ну а Хисока... Хисоку я понимаю. Он потерял друга совершенно недавно на тот момент и такие эмоции были для него естественны.       На фотографии не было моих отцов и оно ясно почему. Их тогда уже везли долгой дорогой до тюрьмы в Истоке. Она находилась далеко за горами, на каньоне. Стояла крепко и величественно, почти касалась облаков. 

***

      Свежий воздух проходил сквозь наши легкие, мы наслаждались им, совсем еще не ограниченным во времени... Наши ладони прижимались друг к другу и переплетали пальцы друг меж другом. Я бы никогда не подумал о том, что мы в наручниках будем прикованы к полицейской машине и ожидать конечной остановки. Нас без суда поведут за решетку. Без стыда разденут при всех и обыщут с ног до макушки. Мы однажды поклялись себе, что когда победим, будем помнить этот день как начало нашей совместной жизни... И возможно, если бы она началась не с камеры, а с домика на берегу реки, было бы лучше. Но никто и не подумал из нас о последствиях. А может Эдвард в действительности шел к мечте невзирая на трудности от последствий.       Но мне честно немного все равно. То, что я смотрю на его профиль и держу его за руку бренча наручниками, мне хватает. Глядя на кровь и грязь, капающую с его подбородка и впитывающуюся в штаны, мне только хотелось продолжать смотреть. В этот день, я думаю, пора простить ему то, что он когда-то сделал, то, что делал и я. Любовь до этого момента для меня была на любом другом месте, но не сейчас. Я ощущал ее в груди, но не в своей, а в его. В самом деле прижимаясь к его плечу своим, я слышу, что ритм его сердца совпадает с моим. Оно бьется, и пусть он сердито и бесчувственно глядит в сидение перед собой, и не обращал на меня внимания, он все же настроил свое сердце в сторону меня. Оно перестало стучать ради Мамы.

***

      Запись оборвалась на этих словах. То, что чувствовал мой Отец тогда, на самом деле невообразимая любовь. Не думая о том, сколько времени они потеряют сидя в тюрьме, он продолжал любить. И даже сейчас я понимаю, что его посадили из-за Эдварда, из-за того, что хотел он. Но даже на это папа закрыл глаза и перестал морочить себе мозги попусту... Может мой отец и был мазохистом, но я не думала, что в моральном плане тоже. Мне хотелось бы дальше перечитывать его чувства к моему второму отцу, но меня ожидает много других фотографий. Устремляя взгляд на почти новую, цветную фотографию, сердце замирает или готовиться к тому, что скоро оно вновь начнет танцевать в ритме медленного нежного вальса...       На фотографии были они... Обнимались и лучезарной улыбкой друг друга одаряли. Что в который раз я вижу на лице Отца улыбку, не могу поверить в то, что он был когда-то счастлив и тоже улыбался. Хотелось бы мне хоть раз увидеть его улыбку вживую, но не было и дня, когда Папа бы подарил мне улыбку свою. Они стоят на фоне... Я узнаю это место! Мои Отцы в самом деле стоят на фоне нашего дома! Сверху был подписал 1908 год. "Начни жизнь с самого начала!" Они тогда только вышли из тюрьмы и судя по всему купили этот дом.        Дом, который я бесконечно люблю за шум реки, сидя на крыльце, с которого свисали грозди белых маленьких цветов. Где всегда цвела зеленая трава, в которой мы с Папой однажды лежали в тишине внимая собственным мыслям... Он учил меня тогда прислушиваться к себе, а во вторую очередь к нему. Его душевные уроки мне были очень полезны, я безумно по ним скучаю. Вдалеке все еще не был срублен огромный раскидистый клен, от которого сейчас остался лишь пенек, на котором начали расти грибы... На фотографии когда-то сделанной чувствовалась жизнь, но теперь, когда Отцова могилка расположилась рядом со срубленным кленом, птиц стало в округе меньше, Мама перестала улыбаться вовсе, а трава скучала по нашим спинам и мыслям, которые впитывала она и становилась мудрее чем казалась, молоденькая и еще зеленая. Трудно по сей день смотреть на это место, но здесь, на фотографии, я погружалась в Папины воспоминания.

***

      Наша с тобой жизнь одна на двоих больше не делила время пополам. Она была наша. С войны нам приписали огромный чек и когда наши сердца вышли за границы решетки, мы получили не только много писем с поздравлениями, но и одно со скорбью. Форд к сожалению уже был достаточно стар и его сердце не выдержало очередной инфаркт. Нам не хватило еще пару месяцев и мечта поругаться с Фордом за то, что он упек нас в тюрьму на пятнадцать лет была теперь невозможна.       Сидя на крыльце нашего нового дома, о котором души наши плакали утопая в мечтах, мы читали эти письма, в которые вложили душу наши друзья... Пока Эдвард тихо сидел рядом и писал ответку на письмо о кончине Форда, я распечатал конверт, в уголке которого был нарисован цветочек и поцелуй красной помадой. Несложно было догадаться чье оно. В предвкушении, я провел по первым строчкам пальцем и начал вдумываться в текст.

"Привет, Мужчины мои любимые! Я безумно рада тому, что вы наконец сможете зажить своей собственной жизнью! Обещайте написать ответку (только если вы еще не завели маленькую девочку, можете не писать) Мне не описать словами то, как я за вас двоих радуюсь сидя у камина и слушая игру Сары на фортепиано. Она недавно начала брать уроки и уже очень хорошо ориентируется! Представить не могу как это все делается, но я и не смогу... Ну ничего. У нас вот всё в основном хорошо. За пятнадцать лет я сменила два протеза всего-то! И знаешь что? Я в самом деле пишу тебе своей рукой! Так тяжело было привыкать поначалу, но сейчас я даже забываю, что она вовсе не моя. Мужчины мои, с новосельем вас, желаю вам провести остаток жизни вместе, целую! Представить не могу как ты уживешься с этим стариком, но думаю столько прожили вместе и еще в три раза больше проживете! Подмигиваю и сверкаю своим обручальным колечком :)"

      Читая первое письмо, я почти что ревел. Мне не понять, то ли я был настолько счастлив тому, что Вика и Сара до сих пор вместе и на их пальчиках сверкают кольца, то ли грустил, что Эдвард не придумал ничего лучше самых обычных колец без всяких там бриллиантов и выкрутасов. Поругались мы тогда сильно и к сожалению последним было его слово.

      – Даже не знаю с чего начать.       – М?        Эдвард посмотрел на меня ослепляя бликом от очков и тогда я не сомневался уже в том, как Викуся назвала его в письме.       – Во-первых, ты старый пень. Во-вторых, Вика с Сарой обручились.       – Сам ты старый! Меня седина красит...       – Старый не значит страшный. – Мы улыбнулись друг другу и я вновь взял в руки очередное письмо.       Оно уже было обычным. Его украшала только марка и восковая печать.

"Привет, Друзья! Честно сказать, я совершенно не умею писать письма. Тем более двум геям вышедшим из тюрьмы... Надеюсь вы проживёте вместе отличную жизнь. Мне интересно как выглядит Эдвард. Он наверное уже седой, бородатый дядька с пивным пузом, но утверждать не могу. А ты, Эн... Хм. Я думаю ты как раз в самом рассвете сил. Тебе всего-лишь... Почти сорок. О боже... Я надеюсь ваша сексуальная жизнь разнообразна пока можете... Ладно, мне нельзя столько болтать, Мужики. С новосельем, Дедули. Целую, Ости Хендрикс."

      – Любимый, в чем дело?        Эдвард дотронулся до моей руки и отбирая у меня письмо, принялся читать. На этот раз сомнений не было, я в самом деле ревел от смеха. Ости в самом деле начала чувствовать эту жизнь. Может она до сих пор не всегда понимает смысл сказанных ею слов, но то что она пишет это восхитительно.       Еще смешнее было наблюдать за тем, как Эдвард меняется в лице. С улыбки и радости, он переходит на негодование и эмоция, которая звучит как фраза: "Да что опять!"       Ну действительно. Не знаю, почему Ости увидела его таким, но он по-прежнему был в форме. Да, седой, но не весь же. Ему всего-то... За шестьдесят. Это не смущает никого из нас... Возможно мои фетиши подстраиваются под его внешность, характер и поведение.       – Да какого черта! – я залился новыми слезами. – У меня нет слов!       – Давай если хоть еще в одном письме будет написано о твоем возрасте, ты заплатишь мне... – я задумался.       – Заплачу тебе тем, что бы ты понял, что я еще очень даже молод!        Конечно для меня ты будешь бесконечно молод. Как наши сердца и особенно твое, что пережило нас обоих и много кого еще. Сердце, пережившее не одну смерть, не самые слабые боли и еще пару остановок перед мыслью о собственной смерти... Ты будешь в своем молодом сердце таить свою любовь, продолжать ее хранить для меня или может того, кого он найдет еще после меня. Но я же знаю, что этого не произойдет. Мы необходимы друг для друга, ведь чьими еще можно было бы дышать вздохами и залечивать раны поцелуями? Они нужны нам как вода рыбе.       – Пойду отнесу в почтовый ящик письмо. Не переживай, я скорбь написал от твоего лица тоже.       – Было бы по кому скорбеть. – Я взял в руки новое письмо.       – Не говори так.       Он поцеловал меня в макушку вставая с плетеного кресла и держа в руках письмо, пошагал к калитке нашего заборчика. Письмо должны забрать в Понедельник, то-есть завтра, а значит Замок узнает о нашей глубокой скорби лишь ко вторнику. Не сказал бы что чувствую, опираясь на обстоятельства. Мы могли избежать тюрьмы, но Форд отнял у нас эту возможность жить так, как заслуженно было. То, что мы вышли с тюрьмы стариками это уже не плохо, но можно было за эти пятнадцать лет продолжать жить дружно, но ни в коем случае не так...       На конверте вновь была лишь марка и подпись "Хисока". 

"Доброе утро. Я уверен в том, что вам еще напишут кучу писем. Я в самом деле рад за вас, но мне нужно кое-что сказать вам. Надеюсь, что кто-то из вас успеет прочитать письмо до того, как произойдет что-то нехорошее. В общем, с недавних пор как вы вышли из тюрьмы и это написали во всех газетах, образовалась куча людей, которые вас не жалуют... Если вы в самом деле успели прочитать это письмо, уезжайте, уплывайте из Нейру как можно скорее! Они добьются всего, чтобы ..."

      Письмо было таким длинным, что я все читал и читал. В конце концов до меня дошло, что я не вдумываюсь в слова после того, как прочитал о группе людей... Я понимал, конечно же понимал, что когда мы выйдем из тюрьмы, то ощутим на себе то еще презрение с одной стороны и восхищение с другой. Но мне не было ясно до конца, в чем именно мы провинились. Возможно это не было шуткой... Тот выстрел со стороны выхода в самом деле не был шуткой.

***

"Моя любовь, чьи чувства я бесконечно буду держать в себе и ощущать когда будут течь слезы, они всегда будут моими. Я знаю об этом! Как бы сильно я не прижимал к себе ЕГО чувства, они были далеки от меня. Я знаю об этом! Как далеко бы я не видел будущее, не смог бы предугадать случившееся. Я знаю об этом! И как бы я не винил себя за то, что случилось в тот день, в ней не было моей вины. Я знаю об этом!

В солнечный летний день от меня откололся кусочек души. А тот что остался, почернел и рассыпался как пепел и улетучился вместе с Эдвардом далеко в небеса. Умерла моя любовь, в тот день я не смог подарить тебе улыбку, Любовь моя. Дочь, ты не сердись на меня. Я ведь учил тебя прислушиваться к себе в первую очередь? Вот и ты не забудь о том, что во вторую очередь я никогда не ставил себя как ты думаешь. Никогда. Меня бы ты не услышала в силу возраста, но пока ты слышишь как бьется в груди собственное сердце, люби его до конца жизни и оставь место для того, кого полюбишь и того, кто полюбит тебя. Что бы так же держать на всякий случай его чувства если что-то случиться. Но только ты мои не держи... Я то уже связался со своей любовью где-то далеко на небесах. Там меня тоже любят и оттуда я буду так же сильно любить тебя."

      Последние страницы дневника тяжелее воспринимать от того, что я с каждым написанным им словом осознаю, что мой Отец всю мою жизнь думал о смерти и пытался предугадать момент, когда пустить себе пулю в висок было лучшим моментом для нас всех. Может не для мамы, но для него точно. Он освободился от оков и наверняка видит свою любовь. Моего второго Папу, которы вовсе не был плохим, он никому жизнь не испортил как думалось мне раньше. На самом деле он умер. Подлый поступок для тех, кто его убил. И не прошло даже недели с того дня, как они начали жизнь с чистого листа... Да почему так больно!       На следующей странице я увидела фотографию мамы... Она так красива здесь на фоне барной стойки целует в щеку Отца. И как теперь я должна что-либо понять? Что значила эта фальшь в отношениях? Я на свет родилась с какой целью?...

***

      Через месяц после похорон, я получал еще письма от друзей о чем-то. Читал их разумеется, но содержание не помню ни одного письма. Только отрывки фраз и скорбь. В самом деле, удрал бы я отсюда, из дома мечты, но что бы изменилось? Этот дом даже нашей любовью не пропах, за несколько дней просто не успел... Мне столько всего хотелось бы сказать ему, да и могила находится так близко, что выходя за забор, мозолила глаза его плита. Душа не верит в то, что под землей он этой когда-то все равно был бы похоронен, но не сейчас же! Денег на нее я не потратил ни копейки. Сидел, от горя высекал на камне во время сильного ливня твое имя и дату смерти. На большее мне сил не хватило, а может быть в тот день не было дождя, я так думал лишь не веря в то, что плачу...       Все конкуренты вернулись домой к своим женам или девушкам, но их совесть не мучает, что теперь когда я прихожу домой, меня встречает пустота, которая не уйдет из дома добровольно. Причина тому ты. Меня встречает очередная бутылка вина. Я предпочел бы потратить на нее всю свою жизнь оставшуюся и деньги, чем на красивую могильную плиту.       Так оно и вышло. Еще через месяц я обнаружил,что камня с именем моей любви больше нет. Его раскололи на несколько частей и унесли в лес. Ради чего? Ради чего, я спрашиваю, вы убили его и принялись за меня, суки!? В тот день я пошел в бар и надрался. Не помню о том, что пил и как вернулся домой, но проснувшись в кровати, я увидел рядом с собой женщину.       Понятия не имею кто это, но она выглядела симпатично. Может быть я ее еще осмотрел, но накрыв одеялом ее голое тело, как и свое, не стал ничего делать. На тумбочке была опустошенная бутылка водки, а с гредушки кровати свисал ремень. Тогда меня пронзила боль... И я понял одно, когда сел в кровати и потянулся. Вспомнил боль, которая прикасалась к моей спине своей рукой и сжигала кожу.       – Да нет...!       – М-м-м...? – женщина проснулась и приподнимаясь на локтях смотрит на меня.       Только ради того чтобы не смотреть на ее оголенную грудь я не поворачиваюсь, но очень хочу. Хочу знать, какого черта!?       – Что вчера было?       – Эм... Мы надрались в баре, ты повел меня к себе и мы занялись...       – Блять!        – Ой... – он так притихла, но когда я почувствовал на своей спине ее холодные пальчики, по телу пробежались мурашки от боли, а не от возбуждения! – Сильно же я тебя.       – Это... Это еще не сильно.       – Извини, я не садист и тем более не мазохист как ты.

***

"Одна ночь с Люсси пробудила в моем сердце лишь негодование и даже отвращение. Я не буду оправдываться, чтобы сгладить для тебя тот факт, что я не люблю твою маму, родная. Я действительно ничего к ней никогда не чувствовал, но она всегда для меня была тем, кто смог помочь мне в трудной ситуации. Мы не были друг для друга мужем и женой в душе пусть и носили кольца на безымянных пальцах. Она тоже это знает, но не знает почему я не удосужился полюбить ее. И не говори. Боюсь она поймет все не так и на моей могильной плите вместо "Любимый муж и лучший папа" будет написано "Плешивый пёс" красным маркером. 

Люсси для меня очень много сделала, а ты, родная, помогала держаться на плаву все эти годы. Ты прости, что я сделал это с собой. Прости, что приходится видеть теперь мою могилу когда смотришь в окно. Прости, что не улыбнулся тебе, но я хочу чтобы ты знала, что как бы я не был далеко, ты будешь в моем сердце. И надеюсь, что несмотря на то, что ты никогда не сможешь ощутить тепло моего сердца и узнать, как сильно ты мне дорога, будешь любить меня и держать лишь самую маленькую частичку в душе. Пусть у тебя в сердце расцветет любовь, но не ко мне. К маме или еще к кому-то, но не ко мне, я ведь сам должен был открыть любовь в твоем сердце."

      Слезы намочили страницу, и текст поплыл разводами... Читая о том, как папа терял рассудок, мне казалось это чем-то невозможным. Ведь я видела его! Я видела как он со своим обычным выражением лица смотрел в даль сидя на крыльце! Я видела как он наслаждался этим, но почему-то я не смогла понять самого главного! Он смотрел не в пустоту. Он искал у того самого клена могилку своей любви, где сам же и похоронен. Я глупая. Я ужасно глупая! Я ничем не смогла помочь ему... Могла ли?       Эта страница была последней в дневнике, в котором таилось столько тайн и вопросов, на которые мой отец пытался найти ответ сам. Он писал свою историю старыми чернилами. Кляксами портил некоторые слова и рисовал на пустых местах портреты своей вечной любви... Нос горбинкой, каждую ресничку и шрам с веснушками и родинками. Он знал его наизусть. Он помнил каждую его деталь, от которой нельзя было оторвать взгляда, вдруг он еще раз исчезнет?! Вдруг так же, как сейчас, не придет больше никогда и что делать бы пришлось, никто понятия бы не имел. Грустью бы захлебываться, да сил нет никаких. Страхом бы питаться, да в жизни такой его полно. Любовь в бесконечных размерах, она росла с каждой секундой как космос, как вселенная! В которой звезды были теми, к кому любовь испытывала душа. Бесконечные плюсы и минусы, нескончаемые вопросы и ограниченные ответы. Они были только его! А что чувствовала его душа, когда он писал этот дневник? Когда рука его выводила на страницах прошлое, а любовь его уже не жила на этом свете?        Он столько слез проронил пока писал, что страницы впитывали бесконечно и бумага плыла от влажности высокой. А пятна алые от вина, которое он потреблял в огромных количествах и иногда путал слова, писал с ошибками! Он в это столько сил вложил когда приклеивал рисунки собственные, письма те, которым очень много лет и фотографии, что запечатлели возможно последние улыбки в их тяжелой, но любимой жизни! Каждая ленточка, даже повязка моего отца одна из многих, которые он менял, когда рвался шнурок. От нее так же пахло табаком и так же я бы полюбила этот запах, если бы видела его, ощущала его и чувствовала в сердце гибель, но страсть у него в душе горящую.        Закрывая книгу, которую мой отец закончил писать в тот день, когда покончил с собой, я достаю лопату и иду к пеньку от того могущественного когда-то клена... Трава била по ногам, я чувствовала то же, что и отец, когда высекал на камне имя своей любви. Казалось будто ливень окутывает тело, но на самом деле слезы бесконечной рекой текли и впитывались в землю и дневник.        – Привет, папы... – я поцеловала могильную плиту отца и положила рядом с букетиком уже засохших цветов дневник.       В тот день я обернула его пленочкой, положила в свою шкатулку для украшений и закопала рядом с ними их воспоминания. Я думаю, папы были бы рады почитать и вспомнить о былом. И даже если они не смогут прочесть дневник, я его еще все равно откопаю. Не знаю сколько раз пройдусь пальцами по старым страницам его и размытому где-то тексту, но знаю точно, что сделаю это еще не раз.        Я вспомню о любви и обязательно оставлю место в душе для своих отцов, чтобы они нашли его для меня. Пусть я не застала Эдварда, но я уверена, его любовь ко мне и любовь моего родного отца, вырастет так же быстро, как и я.        Нельзя забывать о том, что было когда-то задолго до твоего рождения. Не нужно бросать то, что ты начал. Любить семью, это первое, что стоит в моем списке дел и надеюсь, когда я покажу своим детям этот дневник, вы еще вспомните обо мне, а я буду помнить о вас...