Лучший мир

Одежда висела на нем мешком, и длинные стопы увязали в безразмерных башмаках. Вся его душа зудела от неправильности. Малолетка. Он снова ребенок, но не пушистый и курчавый, как тогда, а лысый и белый. Уши снова потерялись в черепе, рога с хвостом вросли обратно, зубы и когти утратили в своей остроте. Ровно как в лагере сразу после обмена тел, с тем лишь отличием, что магия, пусть и сильно ослабевшая, сейчас не была запечатана и частично расходовалась на утерянный слух. Полный злости, Джо проревел на всю степь. Он не должен был показывать слабости перед ними, особенно сейчас. — Трусы! Вы, долбоящеры конченные! Подсосы Всадников, да вам силенок не хватает справиться даже со мной! С каким-то чертом! Он гоготал, ржал над пресловутыми ангелами, которых не было. В этой ветреной ночной степи он был один. Ни капли страха! — Ну где же вы?! — Под силой магии его голос стал подобен грому. — Лишь слабаки уходят от битвы! Вернитесь!!! Он вскочил к небесам, но быстро ощутил разницу с собой прежним. Один его прыжок стал подобен шагу взрослого йети, а не великана, как раньше, поэтому оценить пределы степи он не смог, как и вглядеться в далекие дали, чтобы узнать, насколько далеко сейчас его подруга. Если он догадался о своем наказании, то одно ее присутствие сможет сильно его облегчить, если не отменить полностью… Приземляясь, Джо споткнулся о собственную обувь и повалился наземь. Да где он вообще? Неужели часы вдруг ожили и каким-то хером отправили его не пойми куда? Это невозможно! Миры кончились, некуда отправлять! Путаясь в одежде, Джо нашел неподалеку мешок. Под ворохом пожитков он отрыл часы, которые не то что не ходили — они сломались окончательно. Выскочившие винтики не влезали обратно, одна из стрелок проткнула тонкий циферблат. «Холодные». Нет, это точно не они. Рукава раздражали в своей безразмерной длине. Джо рванул на себя один из них — и обнаружил, что сила в нем поубавилась вместе с магией. Рукав лишь пошел по швам, но не оторвался целиком. Это еще пуще разозлило Джо, как и лезущие в глаза рыжие патлы. Кудрявые, как у той суки, что его породила, и никчемные. Джо схватился за спину и потянул одежду вперед. Не поддалась. В злобе он дергал до тех пор, пока слитая со штанами кофта не разорвалась, позволяя ее снять. Уж спасибо, никчемная дрянь! Обдуваемый семью ветрами, Джо собрал в руках всю оставшуюся магию и пригладил назад непослушные пряди. Они застыли, но не идеально: концы все еще кудрявились. Джо решил не беспокоиться об этом, старался не чувствовать их шеей, отвлекая себя другим. Сейчас его должны были волновать куда более важные вещи. Джо мотал головой, пока не отыскал совсем рядом тусклую лампу на ножках. Михаил смотрела на него и улыбалась в лживой приветливости. Вот так ирония: черти прокляты на честность, а ангелы, любимцы Божьи, — одарены благой ложью. Не в такой степени, как люди, но это лучше, чем ничего. — Лишь некоторые виды способны обойти замки ангельские. Нужна на то сила да хитрость, коих не имеется в достаточном числе у магов. Под непрестанным контролем мы держали полубога, в подземелии сидели бог и бес… так мы ошибочно верили. Одна твоя личина ввергла нас в смятение, а мы так слепо не распознали обман честнейшего из созданий… Ее тоскливый вздох вызвал в Джо приступ рвоты. И вот таким созданиям Он доверил свое покровительство? Лыбящимся чудикам? — Спасибо, что заткнули мне когда-то рот, — поднялся на ноги Джо, по привычке сутулясь, хоть роста в нем теперь не доставало. — Я знал, что мычание того мага трудно будет отличить от моего. — Верно, — улыбка ее стала куда более натянутой. — Ты… он вводил в смятение других — и мы вынуждены были погружать его в сон. — Типичные светожуи! — загоготал в мнимом веселье Джо. — Как удобно, что вы настолько ненавидите чертей, что скорее заткнете их, чем выслушаете. Миллионы лет затыкали — и даже с последним из них не меняете тактики! Из-за растраты магии в слух кудри щекотали уже не только шею, но и скулы. Были бы уши… В раздражении Джо плюнул в сторону ангела, но из-за ветра смачная капля слюны упала неподалеку от самого плюющего. На улыбчивом лице напротив отразилась брезгливость. Хоть какого-то эффекта добился. — Беду мы осознали и даровали заслуженную свободу магу, которой лишился он из-за твоего обмена душ. Но, поведай же, нечистый Джованни, мы все не можем обрести покоя: как смог ты покинуть свое бренное тело, будучи связан обессиливающими цепями? — Душа никогда не покидает пышущее силой тело, идиотина. Михаил задумалась — это было видно по кружащим в глазницах блесткам, и Джо решил воспользоваться возможностью. Он рванул на ангела, что есть мочи, но слабые ноги вновь запутались в огромных ботинках и он упал, униженный, в землю. — Верно, — признала Михаил. — Мы считали, что то — склонность нечистой магии и потому забирали ее в цепи, лишь оказывая тебе услугу. Ах, как жаль, что мы брезговали изучить ваш нечистый род… Ее свет оказался ближе прежнего. В упрямстве Джо протянул руку, намереваясь схватить Михаила за ногу, но оказался обманут: та не шла, а парила над землей, пока не опустилась прямиком на спину лежачего. Джо не чувствовал тяжести — у ангелов нет веса — лишь иглы, прорывшие вены. В мгновенно охватившей его агонии Джо мог лишь задергаться в мятой траве. Это и была сила ангелов. Контроль. Душащий, болезненный контроль, который они способны проявлять разными методами. — Слепо верили мы, — голос Михаила стал громче, чтобы за страданиями Джо, даже если бы не хотел, был способен ее услышать, — что души чертей грязнее, злее, неисправимее всех прочих. Мы отказывались верить, что Он сохранил жизнь одному из столь гадкого рода. Мы видели, как умирал последний бес в последнем адовом побоище, и позволили себе нарушить Его закон. Что есть одна жизнь? Не заноси грязь в чистую постель — и она навсегда останется свежей. Ах! Увы, в своей… ненависти мы не заметили, как до рокового часа где-то в Аду очутился ты. Нечистый Джованни, который доставлял нам столько хлопот в прошлом, решил подышать гиблым воздухом, породившем его, как раз тогда, когда Последняя война Ада приближала его скоропостижный Конец. Иглы стали тоньше и оттого острее. Джо уже был не в силах обращать магию в слух. Но он слышал ее. Она заставляла его слушать, выматывая еще больше. — Радовались мы, будучи обманутые самими собою, до той поры, покуда один из нас, пролетая мимо, не заметил одинокую душу. Тогда осознали мы: Он не позволит нам нарушить Его планы. Мы ненавидели тебя, нечистый, тогда и многим позже, когда ты украл человека и учинил хаос, едва не сгубивший многих спасенных. И пусть старых обид мы пока не можем простить тебе, но и пойти против воли Его более не имеем права. Посему мы дозволяем тебе заслужить помилование от тех из ныне живущих, кому ты самолично учинил вред, а до тех пор — наказываем худшим из кошмаров твоих. Джо простонал, выражая свой протест если не словами, так хоть звуком. Свет достиг невыразимой ослепительности. Боль вновь усилилась, хотя до этого казалось, что хуже быть не может, и Джо совсем был не властен над собой. — Смешны судьбы перипетии, — громогласно изрекла Михаил, — присущее роду твоему одиночество стало тебе наихудшим из проклятий. — Она… — Джо не знал, смог ли выговорить одно это короткое слово, но Михаил ответила: — Наказания дитя человеческое не избежит, но оставаться подле тебя мы не позволим ей. Прощай, бесов сын. Докажи нам, что вера Его в тебя не напрасна... и что даже такое отродье способно примириться с гордостью и достичь раскаяния. Она ушла, оставив свою жертву во мраке и абсолютной, бессильной тишине. Только боль долго не покидала его тело. Джо бороздил пальцами и лицом землю, потом подобрал конечности под себя, замер в напряжении, не в силах расслабиться, а когда получилось и это — зарылся в выбившиеся пряди грязными руками и с беззвучным криком рвал их, бился всем телом о землю. Он не хотел принимать правду, сквозившую в словах врага. Не они проиграли. Когда Михаил пропала совсем, Джо, как бы он не хотел этого отрицать, хотел ее задержать. Он был готов даже на подобное унижение, потому что знал, что случится с ее уходом. Он был согласен стерпеть тысячелетие в агонии, согласился бы даже лизать под хвостом ненавистному из созданий, лишь бы не оставаться одному.

* * *

Ночь сгнила в буйном беспамятстве. Джо рвал и метал, терзая природу и себя самого. Дозваться до ангелов больше не удавалось. Лишь с рассветом, когда стало настолько светло, что невозможно не заметить, он, лежащий в золе, чувствуя боль во всем израненном теле, смотрел в небо в пугающей тишине. Он понимал, что безмолвие, которым он себя окружил, лишь усиливает ужас одиночества, но не находил в себе сил тратить магию на слух. У магов это было сродни привычке, а вот Джо подобным пока похвастать не мог. Вот, что придумали эти крысы летучие. Решили заставить его страдать так, чтобы самим не тратить на него ни малейших сил. Он не сбежит из клетки, если ее нет, и не причинит вред никому, кроме себя. Пусть и дальше варится в своих страхах, пока остальные спасенные будут жить припеваючи, не считая тех, кто оказался в немилости. — Едрическая сила, — Джо потер грязной рукой глаза. Он не знал точно, сказал ли это вслух или же просто подумал. Тогда он не обратил внимания, заботясь о непрошенных гостях, что Пунджик была вся изранена. Люди ведь после такого выживают? Джо помнит, как она после одной прогулки на холоде чуть не померла, а спустя несколько месяцев так вообще страдать начала регулярными болями в животе. (Из-за того, что не воспринимал ее как взрослую особь, Джо долго не догадывался о так называемой «женской проблеме» некоторых видов.) Что за бред! Твари летучие не дали бы человеку помереть! Наверняка она сейчас отбывает наказание, целая и безраненная, в подземелье. Или ее все-таки изобьют плетью? — Ты и правда веришь, что все так просто? — не то сказал, не то подумал Джо. — Да, явно сыграют на ее большом страхе. Неужели станут мучить призраками умершей семейки? Да разве это наказание? — Эй! Блестящая задница! — крикнул Джо в небо. По крайней мере, он чувствовал, как его рот, язык и челюсть шевелятся. — Поменяй-ка нам наказания! Хе-ей, срака с лучиками! Джо бы все отдал, чтобы страдать кошмарами о нерадивой матери, но в окружении таких же несчастных, чем в гордом одиночестве мучиться этим самым одиночеством. Дебильная ирония. До Конца он таким не был. Он был нормальным, настоящим чертом. Выживал в зловонии тухлых яиц, шел по головам и крыльям, лишь бы выбраться из умирающей миллионами лет клетки, а добившись своего — наслаждался свободой, властью, собой. За недолгую жизнь в две тысячи с лишним лет (в разных летоисчислениях трудно было вести отсчет, так что в цифре он мог ошибаться) он смог стать не последней фигурой в Аду. Обедал с самими падшими! До стола Люцифера и его свиты, конечно, не дорос, но к ним и не стремился: там творились воистину жуткие интриги, а Джо был слишком ленив, чтобы в них встревать. Нет, он всегда смотрел со стороны. Запасался пищей и компанией, чтоб было с кем поделиться остротами, и наслаждался зрелищем. «Жаль только, не смог возродить старую традицию: у нас с той ведьмой было слишком разное понимание веселья и зрелищ». Джо всегда был сам по себе. Вдали от интриг, ни с кем не сближался, семьи не водил, менял окружение, как перчатки, и одиночеством не страдал, пока ему не посчастливилось стать последним в Аду, когда в трупно-серном зловонии остались лишь он да его надежды… Наивный ребенок. Тогда он и правда поверил в глупость, которую сам же и придумал. Так давно не посещал Ад, что забыл его природу? Он всерьез решил, что за миллионы лет никто из рогатых так и не домыслил до одной простой истины? Ад было не изменить — и его преждевременный Конец, устроенный миллиардами когтистых лап, наглядное тому подтверждение. Джо стал замечать, что в мыслях о прошлом сумел-таки отвлечь себя от страха, даже уже сердце не колотилось в груди бешенной птицей. Да, если он хочет продержаться до «конца» наказания и не встретить при этом гостей в унизительном состоянии, ему надо перестать думать о своей участи. Сейчас все не так, как прежде. Он знает — уверен, — что его не бросят. Наверняка, за ним сейчас следят, а значит это не полное, абсолютное одиночество, как раньше. Да, пусть будет так. «Смотри вперед, слизняк, а не себе под ноги». Ему стало с самого себя мерзко. Лежит тут, нюни развел. И правда собрался страдать от наказания? Его не избивают, не посадили на цепь, не досаждают лицезрением блестящих морд. Он — свободен! В гордом, удушающем одиночестве, но свободен, аки пламя лесного пожара. Подавляя дурное уныние, Джо теперь уже стал замечать, как же вокруг воняло гарью и гнилыми трупами, а он сам не отличался от грязнейшего существа во всех почивших ныне мирах (болотника, если быть точным). И волосы еще кудрявились, что не дело; и где там завалялись его вещи, не успел же он их все сжечь? Полный сил, Джо резво вскочил на ноги. Степной ветер обдувал его, и осознание того, что в ушах не раздается его заунывного свиста, напомнило об одной детали. Магия обратилась в слух — и мир вдруг оглушил Джо своим гомоном. Он говорил шумом травы и криком птиц, угрожал песнью ветра и раздражал крыльями насекомых. — Да, в такой компании и не подумаешь считаться одиноким, — очень уж оптимистично решил Джо, замечая, что эта перемена в звуках больше ошарашила его, чем излечила. Ничего, хоть так. Он весьма бодро дошел до той части степи, где бросил кофту с накидкой и мешок вещей. Повезло, что в своем буйстве он не успел их повредить. Джо вытащил из мешка все, что было, выкинул разбитое с нынче бесполезным, оставил целое. Книжка и доски, перепачканные медом, без раздумий были определены в категорию «Годится»: будет с чем коротать время. Украшения так вообще радовали глаз, парочку особо чистых он даже нацепил на себя, а вот мед он выкинул куда подальше. — Теперь-то я буду играть по своим правилам, — смеялся Джо, закидывая доски с фишками обратно. — Надо только найти воду. Еле сдерживаюсь, чтоб не содрать с себя кожу… так, а куда я дел свою обувь?

* * *

Не прошло и полудня, как обнаружилась нужда в ворчливой ведьме. Он старался не думать о ней, чтоб не вредить себе еще больше, но в этот раз не мог не нарушить собственное же правило. Омывшись в небольшом озере, Джо заметил, что грязь, прилипшая к одежде, не сойдет от простого промывания в воде. Руки пачкать желания не было, а сменную одежду он забыл прихватить из старого мира. Можно было все бросить и ходить в неглиже, но какой в этом прок, если больше нечем себя украсить? Блестяшек было слишком мало, да и эта красненькая накидка очень уж ему по душе пришлась, желтый цвет кофты и штанов так вообще к лицу… Будь здесь Пунджик, он бы просто сбагрил стирку на ее посильные плечи. Не факт, конечно, что она бы согласилась, но если повезет и настроение ее будет менее всего располагать к ворчанию… Не располагает. Пока да. — Как она… — начал Джо вслух, но, опомнившись, закончил в мыслях: «…там свои тряпки стирала?». Вспоминая человечью методику и стараясь случайно не порвать ткань, Джо прикидывал, доводилось ли ему хоть раз заниматься подобным. В Аду точно нет: там одежда не практиковалась среди бедняков, а богатые могли позволить себе кого-нибудь нанять. И даже вне Ада, пока еще не дорос до легата, Джо, стоило одежде запачкаться, выбрасывал старое, меняя новым. И что с ним стало сейчас? Сидит, по пояс в воде, и стирает несвежее тряпье. Он даже ничего за это не получит! Умей он шить, смастерил бы себе новинку, но в лагере этому обучали лишь девчонок. Сильное упущение: это куда более полезный навык, чем стрижка овец и плотничество! Куда более затратное, конечно, и кропотливое, забирающее уйму сил и времени… нет, все-таки очень даже хорошо, что тканеводством запрягли только девчонок. Джо обладал достаточным терпением, чтобы без спешки приводить свои планы в жизнь и сохранять выдержку, дабы не прибить одну вредную человечку, но на такое даже он не способен. Легко терпеть, когда ничего делать не надо! Попытка заставить одежду быстрее высохнуть закончилась тем, что одна штанина оказалась подгоревшей. Лишь к вечеру Джо смог одеться, а до тех пор бегал по степи и охотился на зверье, попутно ища потерянные башмаки. Увы, безуспешно, зато с охотой ему повезло больше. Как давно он не наслаждался пищей! В Незримом мире мед уже спустя три дня приелся, а мясо, обмазанное ягодами, стало сущей усладой для языка и желудка. Жаль только, что зубы тупые, как у травоядных магов, из-за чего приходилось привыкать к долгому пережевыванию пищи. «Эх, еще бы вина или чего покрепче вместо воды — и жизнь удалась!» Причмокивая жирными от мяса и сока ягод губами, Джо спросил: — Как там, м-м-м! — Он больно прикусил язык. — Пунджик, как называлось то пойло, которое ты так хвалила? Из коня и яков которое. Он продолжал есть, только жевал аккуратней прежнего. Приценивался, где лучше надкусить, пока вдруг не понял, что очень уж долго ждет ответа. Джо заозирался вокруг, ища пропажу. Вскоре осознание настигло его, и прежнее спокойствие куда-то испарилось, как и ошибочная вера — вернее, привычка в то, что рядом кто-то есть. Последние несколько лет Джо с завидным постоянством держался за девчонку, что уже забыл, каково это, когда даже в чистом поле не с кем просто поговорить. Он разозлился, отшвырнув от себя недоеденную ногу. — Как жаль, что они поняли, зачем ты была мне нужна. Дрянное сиюминутное наслаждение. Настолько оголодал, что забылся и было решил, будто ничего не изменилось и человечку не забрали прямо у него из-под носа. Джо очень хотелось сказать, что это хитрые светодуи обманули его, завлекли в битву, вынуждая оставить Пунджик в стороне, но слишком хорошо помнил, что это было не так. Он сам завязал драку, не думая о последствиях, как загнанная к обрыву дичь. Словно тогда все складывалось так, будто любой выбор сулил смерть, а значит можно было отыграться, выплеснуть эмоции, умереть достойно. Вот только достойных не пригвождают к земле, не заставляют жрать траву, стоя у них на спине. И с каких пор смерть — это достойно? Бред, придуманный завистливыми недолгожителями, которые пытались оправдать свою ограниченность в глазах тех, кому от природы повезло прожить на пару столетий дольше. Джо был идиотом. Заставь он мозги работать на себя, то сумел бы договориться. Ангелы не так сложны, как кажутся. В тот раз, перед праздником, он же добазарился с тем Тощим, чтобы встать в одну пару с Пунджик. А всего-то стоило сказать, что «полубог очень уж хочет, чтоб ему повезло на человечку», и «он настроен серьезно». Добавил немного мнимой заботы о подруге (к счастью, в этом деле ложь не нужна), потом рассказал кое-каких самых обычных, казалось бы, не слишком негативных слухов о недобоге — о, какую тогда гримасу скуксил Тощий! — и дело было крыто. Джо знал повадки ангелов и как их, если сильно не наглеть, можно заставить переменить гнев на милость. В прошлом он часто с ними сталкивался и каждый раз уходил от их гнева. Первое знакомство с райскими случилось более полторы тысячи лет назад, когда Джо, батрача на падших, собирал души на планете гномов. Вопреки мечтам недолгожителей, душа после смерти рассеивается по Вселенной. Разумеется, умелые расы могли притормозить этот процесс, методов было уйма: помогали как обычные словесные уловки, так и магические придумки. Ангелы считали это противоестественным и постоянно вели войны с особенно наглыми видами. Иногда добивались своего, а иногда дело настолько затягивалось, что приходилось искать компромисс. Так, по давнему уговору между Раем и Адом последние могли забирать себе лишь грешные души (стандарт греховности устанавливала райская сторона), остальные же заслуживали рассеивания по Вселенной. В Аду все души отправлялись к падшим на их плантации — и там становились удобрением для почвы, чтобы погибающая природа могла существовать хотя бы такими островками жизни. Подобный оазис в Аду по юности захотел себе и Джо, поэтому, кое-где похитрив, устроил так, чтобы целый город с миллионом жителей окунулся в грех. В разврате и полной антисанитарии спустя каких-то тридцать лет жители стали помирать сотнями. Лишь две трети от них Джо отправлял хозяевам, остальное прятал до поры, когда заслужит свободу. В один год случился пожар — и весь этот город сгинул в нем. Кто-то сгорел, другие просто задохнулись в дыме. Юный черт тогда радовался безмерно, а потому совершил одну ошибку: он прихватил с собой чистую душу. Казалось бы — одна среди десятка тысяч, как ее заметить? Но так думают лишь те, кто не видит дальше телесности. Эта самая одинокая душа заметна, как луна на небе, как лотос в болоте или как гора в равнине. Джо ее тоже увидел, но решил, что она станет приятной наградой за его заслуги. По тому же самому старинному договору за деятельностью собирателей наблюдали райские. Один такой давно возмущался существованию подобного города и косо поглядывал своими блестками в сторону Джо. Он не мог доказать, что вина за разврат лежит полностью на нечистом, а значит и о нападении не могло быть и речи. Но в тот раз он нашел-таки повод прижучить ненавистного ему черта. Джо он нагнал уже в Аду. Яркость светожуя заметили быстро, слетелись хозяин со слугами — и завязался спор, грозящий перерасти чуть ли не в очередную войну, жертвой которой мог стать и сам Джо как провокатор. Он уж думал, что все, погиб, сейчас падшие его убьют или того хуже — сделают своей игрушкой на веки вечные! Но от вида такой крупной наживы — десятки тысяч душ, столько ему за раз никто еще не приносил! — блестки в тухлых глазах хозяина заблестели. Впервые Джо увидел, как падший взял эмоции в узду и сумел договориться с райским, сделавшись на словах крайне вежливым и терпеливым. Ту треклятую луну-лотос-гору все-таки отдали и пообещали наказать Джо по всей строгости. Когда же райский соизволил удалиться, провинившегося ради приличия нашпиговали пиками, после чего устроили допрос. Не в силах врать, Джо рассказал, как добился таких регулярных поставок. Числовой конкретики избегал — его бы тогда быстро раскусили, — и сумел сойти за умного, но раболепного простака. Признаться, трясущиеся копыта и поджатый к паху хвост очень помогали в этом. Падший остался доволен, присвоил все души себе и даже расщедрился освободить Джо от рабства под условием, что тот пообещает сеять раздор и в прочих мирах. Милость была редкая, не каждому так везло. Лишь спустя года Джо понял, что таким образом падший освободил себя от лишней головной боли: если бедокурит никому не подчиняющийся черт, райский может спрашивать сразу с него, а не с его хозяев. Одним словом, если не повезет и попадется в ангельские руки — останутся от чертика лишь ножки да рожки, а Адская сторона все равно получит свои души. Но Джо и это не напугало, только приучило быть осторожней, незаметней взгляду каких-либо из ангелов. Больше всего в той давней истории его удивляло то, что райский повелся на слова падшего и отступил. Джо до той поры искренне считал ангелов существами недосягаемыми, невероятно могущественными, умными и хитрыми, ведь они не раз обманывали чертей, пользовались наивностью молодых, которые не знали о существовании лжи, но в тот день впервые осознал: он ошибался. И всю последующую жизнь он только убеждался, что ангелы — сильные, но не всемогущие, умные, но не мудрейшие, лживые, но недостаточно. Промыв руки с лицом в озерце и пригладив буйные пряди, Джо оделся, взвалил мешок на плечо, вытянул руку в сторону — привычка, ведь его напарница не обладала талантом в прыжках и полетах, — но с раздражением одернул себя. Джо прыгнул настолько высоко, насколько смог. Он не знал, на какую планету его отправили. Если это один из почивших миров, то рано или поздно он наткнется на руины недавней цивилизации. Может даже, умудрится запрятаться так, что, когда срок наказания подойдет к концу, ангелам придется изрядно помучиться, чтобы отыскать его. Ему уже не терпелось увидеть эти недовольные рожи! Если же где-то на этой планете есть лагерь, Джо его отыщет. Близко подходить не станет, чтобы не заметили, потом подловит момент и, учинив беспорядки, захватит власть, наконец заживет припеваючи. И все, кто его бесил несколько лет назад, будут пятки ему облизывать. Может, и Пунджик ворчать перестанет, станет покладистей и оттого симпатичней. Тогда Джо даже соизволит расщедриться и вновь позволит быть своей спутницей. Во время прыжка Джо оглядел округу. Ничего, кроме озерца, тонкой речушки и степи. Джо попытался вспомнить, как выглядела местность вокруг лагеря. Леса да цветущие поля, невысокие холмы, гор нет, как и водоемов. Не джунгли, не пустыня и не снежная пустошь. Моря с океанами тоже отпадают — их запаха он не чуял, да и те из летунов, кто когда-то пытался сбежать, только подтверждали это. Вот же кошмар, и как в таком скучном месте он вообще прожил столько времени? И по каким ориентирам тогда искать? Ангелы нарочно, что ли, отстроили свой лагерь именно там? Хотя «отстроили» — не совсем верное слово. Перенесли. Если память ему не изменяла, ангелы живут в куда менее плотных и угловатых домах и предпочитают селиться на движимых поверхностях — в основном, на летающих островах, хотя в Аду прибегали к «услугам» летающих китов. Нет, это определенно было здание из какого-то мира, причем очень простого и даже бедного, раз додумались соорудить такую безвкусицу. Только зачем ангелам было заимствовать чью-то постройку? Ах, как жаль, что несколько лет назад Джо не додумался узнать об этом!

* * *

Джо хотел прыгать всю ночь напролет, но силы были не те, что прежде. В маленьком теле и могущество малое, его хватило лишь на несколько прыжков, потом усталость взяла свое — и он перешел на шаг. Как же его косоебило от нынешнего себя… Тело мага подстраивается под его душу медленно, постепенно. После побега оно даже стало чуть более волосатым, сильно рогатым, хвостатым, острым и длинным. Лишь в последний год своей нынешней жизни Джо стал считать себя почти таким же привлекательным, что и прежде, но ангелам вот надо было поглумиться! Вернули его в это безухое, мягкое, абсолютно лысое тело. Слишком слабое, чтобы реализовать весь хранившийся в нем потенциал. — Как там моя тушка поживает? — спросил Джо у луны, свет которой еле пробивался сквозь облака, и нахмурился от того, что вновь прикусил язык. Покрытое рыжей шерстью тело с пушистыми бедрами, парные копытца, выдерживающие самый отвесной подъем, хлесткий хвост и ровные, длинные, изящные рога. Он был самым обычным чертом, не выделялся редким альбинизмом или роскошной чернотой, которые так привлекали падших. По юности лет он ненавидел свою обыкновенность, хотел выделиться, чтоб каждый безошибочно узнавал его среди прочих. Но стоило узнать о вкусах пришибленных властителей, как вся ненависть к себе пропала, а начал выделяться он многим позже уже за счет роскошных платьев, блестящих в буйстве надетых украшений, и откусанного в старой драке уха. Не считая зуба, это единственное, что он потерял от себя. — Зуб! — воскликнул Джо. Если Ангелы отмотали его возраст назад, то, может, и зуб отрос обратно? Он покачал клык — и тот выпал ему в руку. Золотой. Так вот, из-за чего Джо постоянно прикусывал язык. — И даже тут вы, динозавры дутые, не подсобили… Раздраженный, он высыпал из мешка содержимое, встряхнул тряпку и постелил чуть поодаль. Комары и ночная живность так и норовила прилипнуть к нему. Магией Джо нагрел свое тело до того, что слышал пшиканье обожженных лапок. Устроившись на тряпке боком — так оказалось удобней всего, — Джо прикрыл глаза. Он порядком устал, чтоб идти дальше, а со сном силы быстро накопятся и он продолжит свой путь. Радовало одно: один день он сумел продержаться. Судя по всему, он больше боялся самого страха, воображая, что те годы в Аду повторятся. Глупец, там не то что демоны с падшими — весь мир был мертв! Здесь же природа живет, причем очень уж беспечно. На другом берегу реки зашуршала высокая трава — и показалась мохнатая клыкастая морда. Джо щелкнул пальцами — и зверье взвыло, опаленное пламенем. — А это весело, — посмеялся он. Огонь потух быстро, даже до травы не добрался, а сам Джо, вопреки веселости, почувствовал сильную усталость. Неужели он даже на такие фокусы не способен? Пискуны становились наглее, Джо больше не мог поддерживать высокий градус своего тела. Бессильный, он застегнул высокий воротник, голова в котором почти полностью терялась, и отвернулся к земле. — Спи… спи… Надо отдохнуть и скоротать свое бытие. Во сне он не сможет думать о насущном, а значит спрячется от своих страхов. Но мир вокруг был слишком шумный. Ветер не мог ни минуты, чтобы не поиздеваться над травой. Ночные птицы базарили друг с другом, зверье кралось в зарослях. Пару раз Джо становился жертвой их клыков и с боем отбивался, постоянно пачкаясь в их крови и своей собственной. Раны заживали медленно, сил тратилось много, что не могло не злить. В конце концов Джо потратил остатки магии на поджог травы, в то время как сам с вещами засел в реке. Ни о каком сне той ночью не могло идти и речи. К утренним сумеркам Джо выбрался на черный берег. Вновь высыпал вещи, вновь расстелил под себя мешок — и лег. В бок вредно врезались камни, а усталость все никак не могла взять свое. Как же Джо сглупил, что не прихватил с собой толстых простыней! И тех подушек, набитых песком. Джо снисходительно улыбнулся: — Ты редко включаешь мозги, но, должен признать, это была одна из лучших твоих придумок… Он открыл глаза. Утро раздражало его своей яркостью. Нельзя вспоминать упущенное. Нельзя себя жалеть. «Даже хорошо, что ее нет, — без особой уверенности усмехнулся Джо, продолжая, все же, убеждать себя дальше. — Никто не бубнит, не ворчит, не пинает, не вздыхает, не лезет с просьбами… труха эдемова, и на кой фиг я вообще с ней носился? Не мог подобрать себе кого послушнее и милей? Не заметил вовремя ее скверного характера — и намучился вдоволь. Не хотелось одному, видите ли, сбегать, слишком скучно и легко, мол…» — Проклятье! Джо перевернулся на другой бок, прячась от раннего солнца. Он вновь попытался уснуть, чтобы в голову не лезли ненужные сейчас воспоминания, наполненные в основном светом двух светил, криком чаек, запахом молодой травы и тихой песнью на эдемском языке. Одном из, к несчастью, том, который Джо не знал. Он понял, что засыпает, когда шум вокруг со страшной внезапностью стих. Солнечная дрема сменилась серным кошмаром — и Джо вскочил, вернув контроль над магией. Природа вновь окружила его своим многоголосьем. Джо сорвал замки воротника, позволяя себе свободней дышать. Он считал, что страх в нем не настолько силен. Хотел верить, заставляя себя думать о другом, забыть о прошлом и настоящем, чтобы как можно дольше безумное будущее не настигало его. Джо пытался если не обмануть себя — это невозможно, — то хотя бы отодвинуть ненавистные им чувства куда подальше. Но правда была в том, что он отчаянно хотел вернуться в те дни, когда чувствовал спиной тепловатую тушку. У них не всегда была возможность спать порознь, а Пунджик весьма эгоистично отказывалась уступать единственную постель. В этой тесноте Джо постоянно бесился с ее длинных волос, которые она лишь спустя время стала заплетать на ночь, и пусть не страдал от холода, но нарочно перетягивал на себя одеяло. Девчонку ничего не пронимало, даже пинки, которые она возвращала с лихвой! Ах, а сколько вывихов перетерпел его нежный хвост! «Конечно, бесхвостные совсем не понимают, что чувствуем мы, хвостатые!» Только сейчас, ненавидя себя за эту слабость, Джо признал: он бы все на свете отдал, чтобы если не видеть ее, то хотя бы знать, что ворчунья где-то поблизости. Чтобы хоть кто-нибудь был рядом. «Если бы не ты, я бы сейчас смог уснуть». Верно, но без нее он бы свихнулся еще раньше, когда оказался бы один на безжизненном острове или в ледяной пустыне. Джо давно задумал побег, но не мог себе позволить его по многим причинам: излишняя слабость, правдивость и страх остаться совсем одному в каком-либо из миров. Ему нужен был напарник — хотя бы один и такой, чтобы смог сполна прикрыть Джо и не предать его после. Пунджик вечно ходила хвостом за рептилоидом, боялась слова лишнего сказать и смотрела на всех с неприязнью. Джо думал, что с такой проблем не будет, тем более что она — человек, а их родовая лживость почти не имела равных. Это бы очень помогло в деле. А когда выяснил, что к ее расе ангелы питают некоторую симпатию — ее ведь ни разу не наказывали плетьми, такой чести мало кто в лагере удостаивался, уж Джо-то знает! — то это стало своеобразным вызовом: каково будет боголизам, когда одна из их любимиц выберет представителя самого ненавистного им вида? Склонить на свою сторону человечку было легко: за тысячу лет они почти не изменились, только стали сердобольнее прежнего (удивительно, как такие неженки смогли погубить собственный мир). Ее жалостливость и доброта могли стать отличным подспорьем для преданности. Люди не любят одиночество, поэтому появись на горизонте кто-то лояльный — и все, привязанность обеспечена. Жаль только, почти сразу же объявился пернатый болтун, который вместе с мохнатой громилой поуспокоил гнев ящерицы, за ним тот идиот с четырьмя культяпками и дура ползучая (хоть и весьма симпатичная, ее крылья так переливались на свету!). Врачующий стал вишенкой на этом дружном торте. Джо не ожидал, что ангел будет способен так привязаться к кому-то, чтобы пойти против воли большинства… вернее, он почти это сделал: видимо, опыт падших все-таки крепко засел в его древней памяти. Джо помнил, как ясный день, взгляд Пунджик, когда этого недоноска блондинистого избивали, как зверушку живодеры. В ее глазах было то, что могло сильно помешать в дальнейшем. Сердобольная привязанность к тому, кого должна была считать врагом. Жалость, которую она направляла и на самого Джо и которую он ненавидел, но жаждал одновременно. Зря Джо вообще выбрал именно ее. Зря не бросил в одном из миров, а привязался, как сосунок к мамке. Пряди вновь лезли в лицо, Джо с усилием зачесал их обратно. Нельзя вспоминать. Нельзя жалеть себя. — И нельзя засыпать. Джо с трудом потер глаза. Хотя бы до тех пор, пока не отрастут уши.

* * *

Огненный вихрь, созданный им во сне, опалил кусты и ветви ближайшего дерева. Джо вперился взглядом на туманную реку — широкую, что уже не перепрыгнуть, — словно на далеком ее берегу кто-то был. Словно этот Некто недавно стоял совсем близко и дышал в ушной недоросток, но скрылся перед пробудившимся Джо. Он не сразу вспомнил о начавшемся пожаре. Собрав вещи в мешок и не особо заботясь, что сгребает со всем землю, Джо упрыгал подальше от пламени. Он боялся не за себя, а за вещи, которые уцелели только лишь потому, что после нескольких таких вот пробуждений Джо привык класть их подальше от себя. Силы в ногах было еще недостаточно — без долгого сна он не мог накопить достаточно магии, поэтому одно из приземлений вышло неуклюжим. Джо оперся о колени, пытаясь продышаться. Влажная от росы трава холодила босые пятки, но он не мог на нее отвлечься, как бы не пытался: мысли постоянно сбивали воспоминания ночи месячной, кажется, давности. Все из-за Него. Если бы Он не преследовал Джо, то он бы в тот день не потерял рассудок, не вел себя с ангелами, как глупец, когда можно было просто договориться. И зачем Он вообще приходил? Почему именно к нему? — Он менял лица и… они были из прошлого, а потом спел старую песню… К обоим. Беспечный козовдуй, почему он не прислушался! Заметь он Его раньше, то смог бы избежать встречи или подготовиться. Нет. Ты же знаешь, что от Него невозможно сбежать. Он всегда рядом, даже сейчас, просто ты привык не замечать. — …Есть все и ничего… Он всегда рядом, но ты не заметишь Его, пока Он того не пожелает… — шептал Джо, замечая, как прежнему страху уступает привычная злость. Какой же трус. Готов бросить вызов ангелам, а явись кто повыше — и сразу хвост поджал, как беспомощный малолетка. Джо со стыдом и ненавистью к себе вспоминал, как буквально взорвался от испуга, когда заметил в стеклянном хранилище Его. Как выбежал в панике, прыгнул в стеклянный потолок, умчался прочь от города, вот только Он постоянно был рядом. Не бежал, не шел, просто был. И Джо боялся. Он был в ужасе от Того, кто решил его навестить и постоянно пытался коснуться. Джо отбивался, вздымал ветром песок — и плавил в стеклянные стены, пока не заметил, что окружил себя уродливыми столбами, а когда обернулся — увидел пламя. Вернее, это слово не могло описать того света, что извивалось в не к месту обычном одеянии, но наиболее точно подходило по ощущениям. В этом сверхпламени изгибались ветви, которые потянулись к Джо, обняли невесомой силой всего на мгновенье, но этого с лихвой хватило, чтобы загнанная в его хватку жертва от испытываемого ужаса вмиг растеряла в себе все силы. Когда пламенные ветви пропали — а произошло это почти сразу же, — Джо упал в песок вместе с пустым тряпьем. Парализованный, он долго не мог даже вздохнуть. Подобного ужаса он никогда прежде не испытывал — и осознание этого помогало ему сейчас держаться. Одиночество не идет ни в какое сравнение с Богом. Но все же, зачем Он приходил? Поглумиться? Да вся эта история с Концами — одно большое издевательство! Напугать, чтоб беглецы знали свое место? С Джо, возможно, и так, но не с Пунджик. Она не выглядела напуганной. — Либо ты больно смелая, либо просто идиотка… Но тогда Джо трусливее малолетней человечки. Кудри вновь выбились на лицо. Не в силах их терпеть, Джо сжег длинные концы, а оставшееся закрепил легкой магией в ладонях. Он не мог оценить результат, но даже так понимал, что вышло не слишком ровно. С зеркалом было бы куда легче. — Надо заняться этим… Раньше чары держались на волосах по нескольку дней, сейчас же — удача, если полдня. И это не было связано с его нынешней слабостью, Джо прекрасно понимал это, равно как и то, что Бог приходил отнюдь не поглумиться. Эмоции потухли, как пламя под дождем. В одной стороны высился дым от уже не маленького пожара. Птицы вовсю улетали с насиженных гнезд, животные бежали прочь. Почесывая лоб, Джо не жалел о том, что устроил. Наоборот, не придется выискивать себе завтрак. Что-то скользнуло по языку в горло, и не успел Джо заметить это, как закашлялся, согнувшись, и выплюнул в руку два кровавых зуба. Проверил дырки — в них уже прорезались новые. Хоть в чем-то ему везет!

* * *

Джо ломал ветки, чтобы смастерить из них новую сотню зубочисток. После того случая в лесу он решил не держаться извилистых рек и постоянно шел правее от восхода, пока не нашел море и перетекающий в него ледник. К своему огорчению, Джо понял, что выбрал совершенно не то направление. — Надо было брать левее… — ворчал он, до крови раздирая лоб веткой. Рога уже скоро должны были начать расти, и из-за этого он больше на зверушку вшивую походил, чем на черта элегантного. И как он справился с этим в прошлый раз… Джо направился к леднику. Он хотел собрать льда от своей чесотки, но на полпути передумал: то, что он до этого принимал за шум волн, стало вдруг напоминать водопад. И чем ближе Джо подходил к пляжу и самому леднику, тем больше обзора ему открывалось. Волны под ледником обагрились кровью из-за странного водопада. Его насыщенно красный на белизне льда был подобен невероятному произведению природного искусства. Завороженный, Джо скинул с плеча мешок, снял украшения, следом всю одежду и вошел в воду. Холодное каменистое дно было достаточно пологим, чтобы он мог долгое время позволить себе не плыть. Нежное тело покрывалось мурашками, отказывалось идти дальше, но Джо в очередной раз доказывал, кто тут главный. Если его душа так сказала — тело должно лишь подчиняться. Войдя в кровавые волны, он погрузился в них сначала до пупка, потом по шею, пока не окунулся с головой. Вынырнул Джо у самого водопада, подставляя лицо брызгам и ощущая на языке соль и железо. Жаль, но это была не кровь. Странность природы? Вполне возможно. Аки ребенок, он плескался в красном, грел себя магией, спасаясь от пробирающей до костей мерзлоты, пока вконец не устал. Тогда он выбрался на берег и, разлегшись на гальке, долго смотрел в пасмурное небо. Ненадолго он даже позабыл о своих страхах. Хорошее место. Неплохо было бы тут задержаться, вот только… Джо сел, камни больно впились в бедра. Он оглядел безжизненный пляж — и озноб скользнул по коже, только в этот раз холод здесь был ни при чем. Настрой его вновь испоганился, и Джо, отряхиваясь от прилипших к телу камней, стал скоро одеваться. Подхватил вещи, собрал льда — и пошел прочь отсюда, на Север. — Видно, я слишком забрел к Югу. Дальше я лагеря не найду, никого тоже… Ни капли страха! На этом холодном пустыре должна быть жизнь, он просто ее не видит. Глаза могут обманывать, поэтому, дабы успокоить самого себя, Джо вложил магию в отросшие уже уши, усиливая слух. Шум волн оглушил его, ветер разрывал голову своим криком, звук шагов стал подобен великанскому. Джо был на грани отчаяния: это не помогало. Где все животные, почему их не слышно? Из-за сил природы? Она прячет от него всю живность? Жестокая шутка, однако… Джо вдруг остановился, прислушиваясь. Он ослабил магию у правого уха — и вложил всю ее в левое, чтобы понять, не ошибся ли. Сердце затихло в ожидании, Джо перестал дышать, чтобы за шумом далекого пролеска вновь услышать трубный глас. — Наконец-то! Хоть кто-то! — обрадовался он, побежав на звук. Спустя время за тонкими стволами редких деревьев он увидел их — могучих мамонтов. Их было так много, что Джо не мог поверить своей удаче. Динозавров на этой планете он не нашел, зато хоть мамонты сохранились! Такая рыжая мелочь, как он, совершенно не напугала бурых громил — и Джо забрался на одного, распластался сверху, уставший и довольный своей находкой. Как же хорошо! Больше ему не придется ходить на своих двоих, еще и в такой компании! Мамонты переговаривались о чем-то между собой. Джо стало неуютно, что он отделен от них языковой пропастью и не может влиться в это мохнатое общество, но убедил себя: не страшно, еще успеется. Выучить язык для него не проблема, пускай даже очень хотелось бы заиметь сейчас собеседника. — Даже если я вас не понимаю, — продолжал он подбадривать сам себя, — но это не значит, что вы не понимаете меня. Да и уши у вас огромные, определено меня услышите. Может даже, потом он научит их привычным забавам и песням, но все потом, сейчас же он вдоволь насладится отдыхом, теплой спиной, ощущением тяжелой поступи зверя и гомоном их голосов. — И никакие Пунджики мне больше не нужны, — улыбался Джо, устраиваясь поудобней. Лоб что-то щекотало. Джо было подумал, что это блохи, но на проверку вновь оказалась рыжая прядь. Видимо, выбилась, пока бежал. Джо заправил ее к затылку, силясь расслабиться.

* * *

Первая метель настигла стадо до того, как Джо успел научить хоть кого-то играть в нарды или в их подобие. Мамонты некоторое время шли дальше, вот только мелочь со стариками стали сильно отставать. Джо не понимал, почему эти твари не бросают слабаков, но — увы! — в местном матриархате его голос, не имеющий весомых рогов в качестве аргументов, не имел силы. Стадо сбилось в круг, малышню затолкали в центр. Джо поскакал по спинам и примостился меж высоких боков. Было тесно, воняло сильнее прежнего, но в этой духоте Джо вдруг, к собственному удивлению, почувствовал себя рыжим мамонтенком. Такое сравнение ему совсем не нравилось: он не любил беззащитность, присущую детям многих видов. Зачем это вообще было нужно? Богу нравится, что часть этой мелочи помирает, еще даже не подышав толком? Джо откинулся на один из боков. Чем ему теперь заняться? Доску не разложить –места мало. Может, поискать уголок попросторней, где сможет поиграть? От одной этой мысли шерсть за спиной стала будто менее жесткой, а непогода над головой — более злющей. Нет, не будет Джо вылезать в метель, он же весь взмокнет от того, что снежинки растают о жар его магии. Уж переживет как-нибудь один вечер… ночь… возможно даже, и утро. — Эй, сколько здесь вьюга обычно буйствует? Не знаешь? Мамонт что-то промычал, и Джо решил, что это его так просят заткнуться. — Да пожалуйста, больно надо с таким грубияном болтать… Не зная, чем бы себя развлечь, Джо порылся в пожитках — и достал баночки с водой и ягодами. Этим толком не наестся, но не велика беда, не в первый раз так. — Я бы съел тебя, но, боюсь, стадо это не оценит. Шутку мамонт не оценил тоже и навалился на Джо, которому стало совсем душно. Он ослабил жар своего тела. В ответ на это что-то сзади недовольно пнуло его в затылок. Джо, не оборачиваясь, нащупал под шерстью кожу, погладил немного, пока не почувствовал биение двух сердец: одно далекое, как эхо, совсем рядом второе. — Так нас тут четверо, выходит! То-то мамонтиху большими тушами загородили. Чтоб не продувало, значит? — Умные же вы твари, — поразился Джо, похлопав пушистый бок. Привычным жестом он потом почесал свой бугорчатый лоб. Несколько дней уже он путешествовал верхом на мамонтах — и замечал за собой, что еще держится. Не все так плохо, как могло бы быть. Безумно скучно, конечно, но это лучше, чем бродить в одиночестве среди руин и трупов. А тут хоть компания неплохая, мамонтята иногда забавно чудят и даже не прочь погоняться с рыжим наперегонки (всегда побеждает он). Джо вовсю представлял, сколько сможет сотворить с мамонтами: будет и дальше путешествовать на них, тратя силы лишь на добычу еды, освоит все-таки их незамысловатый язык, а они приучатся к его песням и будут подпевать. Потом Джо смастерит кубики побольше и научит их нардам. Или какой другой игре, Джо легко подстроится, лишь бы не скучать. И так его одиночество отступит насовсем, а когда срок наказания закончится, ангелы явятся за ним — и увидят совершенно вменяемого, разумного и довольного жизнью черта. И совершенно нераскаявшегося. Ах, как же их скукурузит! Улыбаясь своей удачливой судьбе, Джо цомкнул банкой о банку, съел все ягоды и запил их ядовитую вязкость водой. Признаться, он не особо разбирал, что он собирал с кустов. Особенно сейчас, когда съестного было почти не сыскать. Главное, что съедобно, а к яду тело уже привыкнет. Переживет. Вот только само тело в этот раз было несогласно: желудок резко заныл. — Слабак, — проскулил Джо, скрючившись. Как было бы хорошо, займи он тушу посильнее, повыносливее. Джо скользнул взглядом по бивню мамонта… нет, дурная затея, он же тогда тем более на себя походить не будет. Да и как эффектно колдовать в таком теле? Как наряжаться? Живот заныл сильнее, и Джо повалился на бок, головой приложившись о мешок. Вышло больно. Он потянулся за тем, что особенно мешало его комфорту, — и вытащил книжонку. Джо ее вообще не открывал. Не выбросил, чтоб коротать скучные дни и ночи, но почему-то так ни разу и не воспользовался. Одна только мысль о том, кому она принадлежала, вызывала в нем приступ одинокой сентиментальности — а этого он старался избегать любой ценой. Джо бросил книгу на землю, влажную от растаявшего снега. Повторных приступов он не хотел, вот только скука оказалась сильнее. — С другой стороны, к ней приложили лапу с десяток видов, — уговаривал Джо сам себя. — И если посмотреть с этой точки зрения, она является собственностью их всех… Ах! Что я тут, как тюфяк, распинаюсь! Маленький огонечек вспыхнул у его лица, озаряя книжку. Джо с немалой долей упрямства открыл ее на случайной странице — и повезло, это были не ее записи. Полистал назад, ища знакомые знаки. Прочесть он мог не все — знал не слишком-то много языков, всего лишь две с лишним сотни давно и недавно вымерших. Учитывая, что в более чем половине всех существовавших миров было свойство создавать разные наречия, диалекты и языки, то его познания были тем более мизерны. И не сказать, чтобы он прекрасно помнил все из тех, которые когда-то заучивал. — Я не достоин пачкать Глазоногого. Не достоин, — прочитал он в пурпурных кляксах. Джо не сразу вспомнил, чей именно это был язык, глубоко задумался, размышляя, какие из миров мог посетить с той человечкой, пока не добрался до безголовых. Джо полистал обратно — и теперь уже наткнулся на знакомый почерк. Квадратный такой и с «палками», выходящими за ровную линию букв. Хотел было пролистнуть, но та самая навязчивая сентиментальность не позволила. Ненавидя сам себя, Джо вчитался в общий язык: — Гномы. Живут в пещерах. Они экономны и умны. Настоящие работяги. Очень упрямы и боятся признавать свои страхи. Хо! Я бы написал куда честнее, все равно это никто не прочитает. Эта затея настолько пришлась ему по нраву, что он так и сделал: сцепил вместе несколько самодельных зубочисток, обуглил их концы — и, устроившись поудобней на земле, дописал, что гномы те еще жмоты, мечтающие попутно о том, чтобы на их планете никого больше не осталось, кроме них самих. Джо листал дальше, постоянно добавляя до скучного вежливым заметкам неприглядной правдивости, и неплохо так веселился. Последняя из исписанных человечкой страниц была почти пуста, лишь сверху красовалась ровная надпись тем же твердым почерком, но уже не на общем языке. Вероятнее всего, это был ее родной эдемский, на котором она постоянно ругалась и пела свои песенки. Разумеется, Джо не мог прочитать это одно единственное слово, но подозревал, что там могло быть. — Неужели ты решила описать людей этим? Или не придумала, что должно быть, и застолбила страницу за собой-любимой? Да и что там придумывать? «Человек. Слабый, неколдующий, одарен ложью. Живет полвека, часто меньше». Подбирая синонимы, Джо пытался вспомнить свой последний приход на Эдем. Это был солнечный городок, каменный и изящный, где все ходили в светлых покрывалах. Там он неплохо так пожил и настолько запомнился, что спустя век обнаружил: его именем стали называть детей и даже придумали смешное значение — «помилованный». Видимо, из-за того, как он весьма изящно и даже смешно избежал однажды прилюдной казни. — Интересно, как далеко от того города находилась земля девчонки… Будет обидно, если совсем близко, иначе Джо мог бы посетить ее предков и выучить хотя бы несколько фраз, чтоб потом не мучиться, гадая, какими именно словечками его постоянно ругают. Джо полистал до конца — и обнаружил лишь пустые листы. Обидно. Почему Пунджик не застолбила за чертями страничку, не говоря уже о том, чтобы написать свои мысли? Недостоин ее стараний, что ли? Джо все время ждал, когда же девчонка трепетно попросит его: «Великий Джованни, прошу тебя, соизволь оставить память о себе в моей скромной, недостойной, грязной книжонке!». Представлял, как бы он для вида ломался, заставляя ее полностью уверовать в недостойность своей затеи, а потом бы великодушно согласился. Но просьбы все не поступало, а самому вписаться не позволяла гордость. Даже в тайне от Пунджик. И почему она предлагала книжку кому угодно, только не ему? Решила, что черту необязательно? Джо был почти уверен, что это она из вредности так. Маленькое сердце залежалось на одном боку и, переворачиваясь, умудрилось толкнуть Джо так, что он кувыркнулся к боку другого мамонта. — Мамаша, — обратился он к спящей мамонтихе, — этот паразит вас не уважает. Я б на вашем месте задумался. Решив, что залежался уже на сухой от мороза траве, Джо сел к мамаше, утонув в ее шерсти. Огонек парил рядом, не задевая ни его, ни мамонтов. Джо перевернул книгу и открыл «первую» страницу. Его посетила разумная и вполне добротная мысль. — Раз хозяин уже я, то мне не нужно разрешение, чтобы что-либо сделать, — тихонько загоготал он. Взявшись за те же самые зубочистки, он вновь обуглил их концы — и занес над пустым листом. Хотел было начать писать на общем, но задумался. Все носители обращались к родным языкам, даже Пунджик собралась сделать так же. Значит, и ему надо? — Я что, баран, чтоб за стадом плестись? Да и зачем писать на языке, который никто, кроме меня, не сможет прочесть? Это же полный бред! Как и вся эта… — Язык не поворачивался этого сказать. Он не мог, как раньше, назвать бредятиной то, во что и сам вкладывал немалый смысл. Джо вздохнул, борясь с собой. Уговаривал себя, что общий язык придуман ангелами, а значит писать на нем — весьма остроумно посмеяться над адским наследием. Да и с чего он вообще обиделся на демонический? Всегда же на нем говорил и не брезговал, а после лагеря совсем уж забросил. Откинув голову, Джо всмотрелся в буйство вьюги над бурыми спинами. Он уже знал ответ на свой вопрос. Сколько раз, по примеру человечки ругливой, он хотел оскорбить окружающих так, чтобы никто и не сообразил об этом. Выдумывать новые ругательства так тяжело, кто бы знал! Порой он опускался до полного бреда, сочетая случайный набор букв, а иногда — проявлял весь свой талант в какой-нибудь остроумной фразе. — Чтобы не страдать, надо забыть… Чтобы забыть, надо не думать… Опустив глаза в книгу, Джо начал выводить ставшие непривычными уже знаки. Как давно он не обращался к демоническому — и это будет в последний раз. Так, на память себе. Попутно он представлял, как будет мучиться Пунджик, когда увидит его записи. Наверняка ее любопытная душонка заинтересуется, что же такого Джо вписал в ее драгоценность, а он будет издеваться, ничего не скажет и сохранит эту тайну, пока она окончательно не унизится, выведывая у него правду, а как узнает… Дальше его фантазия не могла определиться. Пунджик скорчит рожу, разочаровавшись, или же будет смотреть с уважением, как тогда, когда впервые удостоилась чести послушать его песню? Первую и единственную, ведь потом Джо стало слишком лениво до сочинения новой. — Очень уж хочется вновь увидеть тот взгляд… Он не любил, когда его понимали: узнавали настолько, что это было слишком рискованно. Поэтому Джо каждый раз нарочно уводил разговор, когда замечал, что раскрывается кому-то, но не мог не признать: помимо этой трусливой по своей сути неприязни он ощущал непривычную радость от того, что говорит правду. Слишком смущающую, с учетом того, как он ненавидел это честное проклятье своего чертового рода. Джо сунул книгу обратно в мешок и вновь поднял глаза к снегу. Пламя гасло за ненадобностью, в то время как вонючее тепло мамонтов грело его, убаюкивало. Даже ворочающийся в животе пушистой мамаши мамонтенок не мешал окунуться в дрему, полную тоскливых мыслей о прошлом. Как бы он хотел поделиться частью из них хоть с кем-то… только — увы! — все спали. Зря он вообще полез в эту книгу. Надо будет ее выкинуть по утру. Можно и сейчас, но слишком уж ленивы стали конечности, а чувствовать себя в такой тесной близости к чему-то живому пусть немного, но успокаивало. Он хотел верить, что в среде мамонтов справится со своим треклятым одиночеством. Ради этого он даже готов стерпеть и их вонь, и немногословность. Мысли о возможном мохнатом будущем усыпили его окончательно. Как давно он не мог себе позволить такой роскоши… Окруженный теплом, чувствуя биение сердец и вслушиваясь в песню метели, Джо уснул так крепко, что, к своему несчастью, проспал уход мамонтов. Метель, видимо, стихшая, вновь стала набирать обороты. В белой пустыне, в окружении пустоты и сплошного одиночества, Джо ощутил тот ужас, который все это время подавлял. Этот ужас вырвался из него с гневом и лишенным какого-либо смысла хохотом. Они бросили его, стоило ему наконец расслабиться. Жестокие твари. Он полезней их беспомощных детей и стариков, так почему же они его оставили? На снегу еще оставались их следы — и Джо, подобрав вещи, побежал по ним широким шагом. Он не мог позволить им вот так уйти. Думают, что им ничего не станется за предательство? Хрен там! Не с тем связались! Полный гнева и отчаяния, он несся по холмам, что есть мочи. Следы терялись в свежем снегу, но Джо был слишком упорен, чтобы сдаться. Он бежал, пока за белой пургой не заприметил что-то темное. Вот они! Джо громко рассмеялся — и в ответ услышал не знакомый хор, а нестройное рычание с больным плачем. Пятен стало больше, пока наконец не собрались в дюжину пятнистых спин с мощными клыкастыми мордами, окружившие одну бурую тушу. Джо догадывался, что это они словили одного из стариков, видимо, оказавшегося слишком слабым, чтоб продолжать путь вместе со всеми, а потому ставшим хорошей пищей для хищников. Джо почувствовал злорадную радость от того, что не его одного бросили. — Ешьте! Я вам не враг! — гоготал он, но огромные кошки не слушали, парочка стала надвигаться на него. — Да вы им больше наедитесь, чем мной! Переговоры прошли безуспешно. Раздосадованный, Джо напрягся, собрал в себе все силы и щелкнул пальцами. Несколько пятнистых спин вспыхнуло — и они убежали прочь вместе с сородичами. Джо чувствовал сильную усталость, но не показывал этого. Лишь его ноги с трудом уже бороздили снег. Он шел к мамонту, надеясь и себе урвать кусок, как услышал болезненный скулеж. Старик был еще жив. Со вспоротым брюхом, истерзанный, но живой. Джо смотрел на него и смотрел, не в силах подойти ближе. — Точно, я же хотел их догнать… Он шагнул назад и отвернулся уже от плачущей туши, как вдруг услышал надрывное: — Мы не можем его так бросить! Джо обернулся. Никого, лишь стоны мамонта стали громче. Джо посмотрел за его спиной, ища говорившего, но ничего. — Он все равно помрет! — крикнул Джо в метель, надеясь, что голос ответит. — Мне нечем ему помочь! Словно бы в ответ, мамонт повел головой. Джо смотрел на подставленную ему шею. — Ты серьезно? — спросил он не то у мамонта, не то у голоса. Джо топтался на месте. Чего это с ним? Он же только зверье и жрал последнее время, убивал и сжигал без тени сомнений. Да даже тех пятнистых он не пожалел! Почему же сейчас медлит? Опять сантименты? Сколько можно! Он стал невыносимым слабаком с тех пор, как… — До просто брось его! — шикнул на себя Джо. — Я должен догнать их, пока не стало слишком поздно. Он посмотрел в снежную даль — пустую и безграничную, где небо сливалось с землею из-за буйной метели, и вдруг осознал, что в этой бескрайней пустыне их было только двое. Повинуясь плачущему голосу, Джо подошел к мамонту. Он не смотрел ему в глаза, но знал, что умирающий наблюдает за ним и видит, как над шеей заносится рука — уже достаточно когтистая, чтобы проткнуть грубую кожу. Джо вложил в нее всю оставшуюся силу. Отыскав второй рукой крупную вену, он одним точным ударом прорезал ее, просунул руку дальше — и ухватился за трахею, пережимая ее. Кровь хлестала из раны, мамонт умирал не то от удушья, не то от обескровливанья, а Джо не испытывал от этого ни малейшего удовольствия.

* * *

На этой планете совсем не было динозавров. Вымерли или изначально не завелись? Чем они мешали? Забавные создания, похожи на больших попугаев с мордой ящерицы. Оседлай Джо одного такого, причем шустрого — и мог бы не переживать за напрасную растрату сил. Динозавры нравились ему так же, как и мамонты. Джо никогда не забудет ту вылазку в холодный мир, где он с ровесниками, коченея с непривычки от холода, игрался в стаде этих беспечных громил. «Кажется, однажды я обещал рассказать об этом Пунджик… не страшно, при встрече тогда уж». Бросить эту слабачку на произвол природы ангелы не могли, так что она определенно где-то в лагере. И либо Джо первым до него доберется, либо чубрики блестящие туда приведут, как только наказание окончится. Джо рассмеялся: — Не могут же меня вечно мучить! — и почти сразу же вернулся в прежнюю апатию. Джо вгляделся на себя в зеркале, лежачем на сгибе колена. Сколько бы не переплавлял эту стекляшку, она все оставалась кривой, из-за чего то щеки полнели, то глаза мельчали, лоб становился необъятным, а длину рогов трудно было узнать. Джо лишь на ощупь понимал, что они уже длиной с его ладонь. Тело быстро подстраивалось под чертову душу. Видимо, ангелы омолодили, но не остановили время вокруг Джо, да еще и магии в нем теперь больше, а значит особых препятствий для души нет. Пусть и немного, но это радовало, хотя волосы все еще трепали не только щеки, но и нервы. Они постоянно выбивались из зачеса, из-за чего в Джо оставались лишь жалкие гроши от прежнего терпения. В задумчивости он почесал поясницу, наблюдая за холодным от зимнего ветра морем. Джо не считал дней. Они были слишком скучны и однообразны, как и беспокойные ночи. Он редко спал, мог лишь позволить себе иногда вздремнуть. Треклятое одиночество становилось все ощутимее, но Джо упрямо не поддавался ему. Не хотел, чтобы «наказание» обрело над ним полную власть. Он слишком горд, чтобы окончательно проиграть божественной трухе. — Вот только я, признаться, — совсем тихо сказал Джо, чтоб гордость не услышала, — все чаще ловлю себя на том, чтоб поступиться чертовыми принципами… Солнце клонилось к шумным волнам. Особенно жадные из них забирали себе стеклянные фигурки, которые Джо от скуки мастерил уже полдня. По ним можно отследить его долгий маршрут вдоль песчаного берега, если б было кому. Иногда Джо останавливался, чтобы сыграть в нарды, и каждый раз обыгрывал самого себя. Раз за разом он замечал, что совсем уже стал забывать истинные правила, которые в порыве азарта сам же постоянно и менял. Иногда пытался привлечь к игре птиц, но те оказывались слишком тупы, чтобы даже кубики бросить, и потому улетали с подожженными хвостами. Парочке не повезло больше — стали перекусом. Больно пресным и безвкусным, мясо приходилось макать в соленую воду, терпя потом хруст песка на зубах. Иногда задумывался о добавках, мечтал о ягодах, которые появятся по весне и лету, и даже меде, но от одних только воспоминаний о желтых баночках тянуло блевать. Никогда в жизни Джо больше не будет страдать, будучи вынужден есть одно и то же день за днем. — А ведь так ты жил долгие годы с самого своего рождения. Жил лишь благодаря природе черта, главная особенность которой — быстрая адаптация. Слабаки помирают, остальные находят в себе силы выжить, даже если голод не отпускает неделями, даже если всё против тебя, даже когда ты — младенец. Нежная кожа, покрытая волдырями, нещадно плавилась под жаром пламени, но Джо уперто продолжал лепить фигурку себя прежнего. Ничего, это тело привыкнет. Оно вынуждено, если не хочет помереть. Когда решил, что закончил, Джо отстранил от себя окровавленную фигурку, обдувая ее и рассматривая. Талия у нее вышла уже, чем следовало, а волосы — многим длиннее. Похоже, но это был не Джо. Он покрутил фигурку, хмурясь от назойливой боли, и прикидывал, в числе ли первых померла эта чертовка или удрала задолго до закрытия всех путей, сдохнув уже в иномирном болоте. Когда для одних семья — это всё, весь мир и вся жизнь, для других — что-то незнакомое и совершенно пустое. Долго Джо, видя эту глупую сентиментальность в иных мирах, считал «семейность» лишь чертой слабых видов. Они не могли позаботиться о себе сами, вот и сходились с другими, цеплялись хоть за кого-нибудь, чтобы в минуты особой слабости о них было кому позаботиться. Групповой эгоизм, называемый любовью, постоянно раздражал Джо и прочих молодых бесов. Чертовы «матери» своего эгоизма не прятали за красивыми словами — просто не могли. С самого детства бесята знали, что крылатые полукровки — лишь способ для достижения высокого положения родительницы, остальные — рабы, мясо на убой или ненужная побочка от случайной связи. Джо повезло быть в числе последних. Ленивей существа он никогда более не встречал. Его «мать» проводила целые дни в унынии, а ее безразличность распространялась и на тех, кто постоянно навещал ее. Делали, что хотели, — и пропадали до поры. От такой связи родился Джо, а также многочисленные его «братья» и «сестры». Он застал лишь некоторых из них, зато пережил всех. Может, кого и встречал уже взрослым, но трудно было понять родства: слишком они были обычными, слишком разными были осеменители. Джо не испытывал к этой бесовке ненависти — одну лишь жалость, впрочем, как и ко всему Аду. Она будто олицетворяла весь этот полудохлый мир. Да, было много тех, кто казался более деятельным, более озабоченным до чего-то, но это лишь видимость. Они жили не тем, за миллионы лет опустив руки в отчаянии, ленясь взяться за корень всех своих бед. Лишь в последнее тысячелетие своей жизни Джо осознал, что мысли о превосходстве его расы над другими росли из общего корня. Он узрел правду, в которой родился и к которой привык настолько, что просто не замечал. И слишком поздно он понял, в чем именно заключалось Зло, которым жил весь Ад, черти и падшие одновременно. Фигурка расплавилась, стекая по пальцам и капая в песок. Джо тряхнул рукой. В их несчастье никто не был виноват, кроме них самих. Вся их ненависть направлялась на любой из миров, на Рай и Бога, все сотворившего, только не на самих себя. — Велику истину узрел… — напевал Джо, наблюдая за солнцем. — А он бы всем открыл глаза… Увы, глаза открылись лишь у него одного — и потом долгое, бесконечное безвременье он варился в этом знании в полном одиночестве, понимая, что у него было множество возможностей все понять многим раньше. Бессчетные годы он провел среди костей, в руинах мира, который породил тысячи таких, как он, пока пролетавший мимо ангелок не соизволил его заметить. Это были худшие годы в его жизни, особенно учитывая, что он так и не успел сделать хоть что-то нужное, вместо этого лишь накапливая в своем подчинении сплошную бесполезность.

* * *

А с другой стороны! Что бы он, в сущности, изменил? Отменил Конец? Нет, только бы оттянул его приход. И что тогда? Выбрали бы его ангелы из миллиардов таких же, как он? Нет, Джо сам, видя, как его мир безвозвратно погибает, нашел бы способ сбежать многим раньше их «спасительного» прихода. — Ха! И как бы я изменил весь мир за такой короткий срок?! Кучерявые пряди щекотали щеки — и Джо в очередной раз за день зачесал их. Магия совсем не держалась. Сил в нем теперь было достаточно, чтобы прыгнуть выше крон деревьев, но на какие-то патлы ее совершенно не хватало. Джо знал, почему это происходило, но упорно игнорировал причину. — Эти бездари жили так миллионами лет! Я лишь секунда на жизни Ада, моя революция, даже сбывшаяся, стала бы и того мгновеньем! Далеко впереди высилась горная гряда. Грязная от недавнего снега земля вокруг синела первыми весенними цветами в окружении редкой травы. Что-то ему это сочетание напоминало… — Е-ха-ха! — рассмеялся Джо, чтобы не думать. Не вспоминать! Не наказывать себя! Ни капли страха! Смех сменился злостным криком, от которого сгорели цветы под босыми ногами. Джо шел вперед, выжигая все под собой. — И зачем я вообще жалел этих мерзких тварей? Они сами виноваты! Я что, ответственен за миллионы бессмысленных жизней? Ну уж нет! И вообще, мне повезло, что они сдохли! Я! Я выжил! Ха-ха, спасибо вам за смерть! Спасибо от лица моей невероятно бесполезной жизни! Он смеялся не то над призраками умерших, не то над Тем, что являлось сутью земли и неба, цветов и облаков. Голос больше к нему не являлся, как и кто-либо еще, кроме оголодавших хищников. Один из них однажды даже откусил Джо руку, застигнув врасплох, но тот быстро вернул украденное. В качестве извинений Джо сделал из этого наглеца неплохой пояс для себя, чтоб большеватые штаны держались не на одном бесовском достоинстве, а также чехол для книжонки — слишком плохо она переносила повышенную влажность. Минутная бодрость сошла с него вместе с магией, которую Джо так расточительно тратил. Он давно заметил, что из-за бессонных ночей не удерживает ее, как надо, в теле, из-за чего животные старались держаться на расстоянии. Еду стало сложнее искать, в прошедшую зиму он часто голодал и малодушно мечтал о меде, который так беспечно выкинул, пока не научился рыбачить с сетью. Жаль только, терпения не хватало и Джо часто уходил в поисках другой пищи. — Надо было объесться тем мамонтом. Вот идиот! Убил и ушел! Покажите мне хоть одного черта, кто сделал бы так же! Нет, даже не черта, а любого мясоеда, как я! Ах, сколько еды пропало! Почему ты меня не образумил? Но голос опять молчал. Джо остановился, чтобы сбросить мешок, кое-как перешитый в сумку, на выжженную землю и прыгнуть вверх. Медленно паря вниз, он оглядывался. Горы никак не обойти, а разворачиваться смысла не было, что он там не видел! Он опустил глаза вниз, проверяя, не приземлится ли на пожитки, и увидел широкую полосу выжженной земли, которая вот только расцвела по весне — и, несчастливая, стала жертвой чужого гнева. Джо вспомнилась девчонка, на черных волосах которой пестрили зеленая и голубая веревочки, вспомнил ее маленькую, в синем платье лагеря, а потом чуть постарше, в зеленом наряде невидимок. Почему-то в других цветах он больше не мог ее вспомнить. — Почему ты так злилась, когда я называл твою планету Эдемом? — не в первый раз задумался Джо. — Земля ведь звучит куда более скучно. Да и ты говорила, что твоя планета скорее водяная, чем землянистая, так в чем смысл… Не вспоминать! Закатив глаза, Джо снял с себя чары плавности и шумно упал в землю. Цензурно не описать, как это поле его раздражало.

* * *

Не желая отдыхать, Джо не сделал привала. Он освещал себе горные склоны и неустанно шел вперед. Камни врезались в голые пятки — не хватало сил на то, чтобы парить над землей, — иногда он скатывался вниз, выбрав неверную опору, но все равно шел, лез, карабкался, если приходилось. Он так стремился покинуть пышущую весной равнину, что совсем позабыл о пустынности ночных гор. Он не успевал заметить зверье, как-то убегало куда-то в темноту, пряталось от пышущего магией существа. Джо мог лишь слышать их, когда усиливал слух в левом или правом ухе. Вот только этого давно уже было мало и совсем не помогало отвлечься. — Лагерь. Я не один. Наказание кончится. Ха-ха, я не буду один! Он уже не знает, верны ли его убеждения, только лишь верит в них. И это не касается того, есть лагерь на этой планете или нет. Он хочет верить, что идея далекого прошлого, та самая истина, правдива. Он докажет сам себе, что это так и что он не идиот, который все прошляпил ради ложного откровения.

* * *

Это случилось, когда облака опустились безмолвным туманом на горы, а на небе догорали последние две звезды. В это время становилось до мерзкого тихо, вся природа замирала в молчании пред очередным рассветом. Но вдруг из-за горизонта появился чужеродный свет. Джо сначала решил, что это метеоры, но вскоре радостное осознание настигло его. — Я знал! — рассмеялся он, что есть мочи, и поскакал к ближайшему пику. Туман оставался далеко позади. Джо соскальзывал, хватался за уступы, тратил магию во все конечности, лишь бы забраться так высоко, чтобы его увидели. В клоаку гордость, нахрен самоуважение. Он жаждет, чтобы наказание наконец окончилось. Летящих по темному небу не-звезд стало больше, их была тьма-тьмущая — и Джо честолюбиво радовался, продолжая гоготать: — Боятся, что не справятся со мной! Ну что за трусы подсосные! Так уж и быть, Джо соизволит несильно брыкаться и не покажет, что в его состоянии он и так бы не смог слишком уж взбунтовать. Свет стал ярче, и Джо обернулся. Он не видел, откуда именно они вылетают. Легионы звезд на горизонте «шапкой» распростерлись по черноте небосклона. Словно весь Рай собрался для него одного. Ангелы не приближались, но их свет становился все ярче. Джо смотрел во все глаза, почти не моргая, лишь бы ничего не упустить, быть готовым к любой неожиданности. Он не понимал, чего они этим планируют добиться и почему, когда их яркость достигла пика, все небо вдруг стухло. Свет рассеялся и исчез насовсем. Ночь стала невообразимо темной. Ноги Джо ослабели. — Как же… так… Куда они делись? Улетели? Бросили его? Но ангелы так не улетают! Они удаляются от планеты, становясь еле различимыми звездами. Они не вспыхивают и не гаснут разом. Зачем им это? Это же… — Смерть… Ангелы не могут просто так умереть. Они живут собственным светом. Им не нужны звезды и пламя для подпитки, лишь они сами. И подобная вспышка означает только, что они умертвили себя сами. — Но это же бред! Зачем им… и как же я… они про меня… забыли? Бросили? За что… Михаил говорила, что его не могут оставить на произвол судьбы. Они ведь послушно следуют Богу, а Он бы не позволил!.. Точно ведь не позволил? С чего Джо был так в этом уверен? Со слов создания, способного на ложь? Он настолько отчаялся в своем одиночестве, что доверился этим… этим… Он выжидал, надеясь на, мать его, чудо, но темнота была непроглядной. Гнев с отчаянием взяли вверх: — Не… нечестно! Вы не должны помирать! Сначала должен был я! Вы должны были забрать меня! Твари! Подсосы хреновы! Сдыхайте, раз так чешется, но закончите уже это! Я не… Джо поскользнулся на слабых ногах. Он покатился вниз, пытался за что-либо ухватиться, но каждый раз промахивался. Слабые руки не могли вонзиться в каменистую землю. Он катился, ломался, пока не ударился о булыжник. На сломанных руках он попытался подняться, все еще не веря в увиденное и потому боялся, что за камнем его не заметят. Попытка встать так же окончилась неудачей: ног он совсем не чувствовал — видимо, сломал позвоночник, — и вскоре осознание накатило на него с такой силой, будто кто-то внутри вдребезги разбил запечатанную бочку, полную невыразимых чувств. Джо зарыдал, погруженный в собственную беспомощность, в слабость своего малолетнего тела и отчаяние, которого так старался избегать за мечтами о том, что когда-нибудь его одинокое мучение кончится и он вновь услышит чужие голоса помимо своего. Перестанет надеяться, что у природы есть разум, что она живая, а он — не один-одинешенек на этой планете. — Не надо… не… я не выдержу так больше!.. Он барахтался в тени булыжника, полный ненависти не только к предателям, бросившим его, но и к себе самому. Он ненавидел в себе страх, перед которым даже сильнейший становится беспомощнее слизня. От страха никуда не деться, особенно сейчас, когда вся жизнь осталась позади, а рядом не было никого разумного. Хоть кого-нибудь. Джо был согласен увидеть перед собой хотя бы Бога во всей его многоликой ужасности. Ощутить рядом чью-то душу. Он даже опустился в своих мечтах до того, что хотел к себе простой жалости. Мерзкой, неприятной жалости слабого к сильному. — За что… дайте мне!.. неужели я не заслуживаю!.. Но мир безмолвствовал, а в это время вдалеке занимался рассвет.

* * *

— Я уверен, что их наказание — это не заставить меня страдать в одиночестве. Нет, совершенно, мать их, нет! Они хотели, чтобы я унижался. И даже не перед ними, а перед самим собой, понимаешь? Нет ничего хуже, когда приходится поступиться своей гордостью не ради кого-то даже — легкотня! — а себя. Не на кого переложить вину… а ты вообще знаешь, что такое вина? Птица кричала, звала собратьев о помощи, будучи подвешенной над костром. Раздраженный ее возгласами, Джо встал со своей шкуры, играючи попрыгал — и вдарил животине со всего размаху в клюв. Со второго раза, в первый птичка неудачно увернулась. Джо прислушался. Стало значительно тише. — Так-то лучше, а то собеседница из тебя никакая… С виной, знаешь ли, весь Ад жил. Не то чтобы те черти сутулые отличались самобичеванием: просто винили любого, кроме себя. Падших, райских, даже до других миров докапывались! Хотя что греха таить, а был таким же, пока не стал умнее их всех. Даже песенка есть одна про это… ох, как жаль! У меня же нет костей, чтобы сыграть. Не против, если я твоими воспользуюсь? Джо загоготал, когда безмолвная птица, словно поняв его, стала извиваться в силках. — Давай, давай! Пляши для меня! И чего я вообще спрашиваю… — Он вздохнул, вся веселость куда-то делась, на него вновь нахлынула скука. — Даже я не был бы рад, сыграй кто песню моими костями. Он замолчал, уставившись на костер. После ливней, которых очень уж много стало за последнюю неделю, пламя долго не хотело цепляться за промокшую насквозь древесину. Но Джо был упорней — и он добился своего, тем более что спешить ему было некуда, связанная птичка все равно никуда бы не делась. Пышные перья птицы потихоньку чернели, подкинуть пару дров, чтоб пламя стало выше, — и вообще так загорятся. — Ох, опять я общипать забыл… Джо вытянул руку к костру, сжал медленно кулак — и пламя вмиг сжалось, перебравшись к нему в ладонь, а с нее — на зубочистку. Откинув недогоревшие бревна в сторону, Джо развязал узел на стволе дерева. Птица упала на землю, все продолжая что-то тихо чирикать. — Прости уж, что мучаю тут тебя, но все вы постоянно разбегаетесь, а я… я так соскучился по чужому взгляду, понимаешь? Не дохлому, живому. Я, видишь ли, очень стараюсь держаться, чтобы окончательно не свихнуться. Одно время это даже случилось и я почти наложил на себя когти, но — увы! — это невыносимо сложно, когда ты черт. Для наглядности он разодрал когтями кожу на руке, даже вену задел, но спустя минуту неприятной боли рана затянулась и запястье выглядело даже чище, чем прежде. Птице же зрелище пришлось не по нраву. Она затрепыхалась, пока Джо не придавил ее коленом к земле. — Тише-тише, больно почти не будет, не в первый раз жру пернатых, опыт имеется. Интересно только, почему я частенько так забываю вас общипать перед жаркой… ты не знаешь? Нет, конечно. Это у меня, вообще, уже много вёсен тянется. Еще когда я гулял с другом… как ее там… а, точно, Ведьмой! Да, с одной Ведьмой. Я тогда тоже забыл общипать птицу… нет, это была не птица… у вас же нет острых зубов, да? Озадаченный, Джо силой раскрыл клюв — слишком маленький для такой большой птахи, — но по кровавому месиву в нем не смог что-либо разобрать. — М-да, тебе бы клюв промыть… Кстати, а ведь тогда же я впервые и сыграл свою песню. На костях той самой недо-птицы… ах, верно, динозавра! Ха-ха, и как я забыл? Он был такой пестрый, пернатый — почти как ты, только крылья у тебя, к твоей чести, куда больше. Джо присвистнул, когда отвязал крыло и, наступив на тушу, оттянул его, рассматривая красивые перья. Погорячился он, конечно, назвав птичку пестрой. Ее коричнево-белые перья были немного запачкавшиеся, но не беда, отмоет — и украсит ими свой воротник. — Какое счастье, что я тебя повстречал. Я так часто теряю свои блестяшки, что не успеваю их заменять! Раньше-то у меня их было много… — Он погладил свои длинные рога. — Вот здесь носил несколько. — Потом длинные запястья. — Тут и на хвосте иногда, когда настроение особое было. Ах, а что только мою шею не украшало, какие перлы! Я был почти красавец! Воспоминания об упущенном всколыхнули в нем злобу — и он случайно сжал крыло сильнее нужного. Птица беспомощно завизжала, Джо опустил ее и стал ходить вокруг, постоянно почесывая вечно кудрявые патлы. — Но все это у меня забрали. Всегда забирают. Не одни, так другие… Я часто думаю, чем я был хуже. Тем, что моя душа на пару тонов не такая пестрая, как ее? Тем, что я бес? Да что во мне плохого? Почему я недостоин спасения, в то время как она — не единожды? Видите ли, потому что я — вор и баламут! Насилие учиняю! Да кто нет! Вот ты! Такая огромная птица, как ты, однозначно питается зверьем или рыбой! Разве я не прав? Тогда почему ты не такая же злодейка, как я? Джо обернулся — и его лицо встретилось с когтистыми лапами, повредившими глаза. Сглупил, отвлекся! Джо заорал, схватившись за лицо, и слепо пытался попасть пламенем по птице. Когда хотя бы один глаз восстановился, он осмотрелся, но своего будущего обеда так и не нашел. Лес вокруг боролся с пламенем влажностью своих крон и листьев, и пока было не ясно, на чьей стороне окажется победа. — Вот тварь неблагодарная… — В гневе Джо уже ринулся за птицей, но помедлил, потом впервые за долгое время искренне расхохотался. — За что ей меня благодарить-то! Ай, молодца, все бы вы так могли — и ни один хищник бы сытым не был! — Он направился к шкуре с прочими его вещами. Благо, целился выше, а потому пламя пока еще не успело перебраться на его драгоценные пожитки. — Но и я голоден… может, все же догнать… Он вложил магию в слух — и быстро отыскал чирикающую пропажу. Джо почесал подбородок. Что-то лениво ему было, и так мерзавку еле поймал, а тут еще опять за ней бегать. — Хотя подбитая птица не быстрее зайца будет, — задумался Джо, почесывая теперь шею. Да и во второй раз тот когтистый трюк с ним не прокатит, так что попытаться стоит. Длинный хвост нервно рассекал разгоряченный воздух, который стал таковым совершенно не из-за слабого, уже тлеющего пламени: только лишь из-за того, что Джо позволял своей магии испаряться, становиться частью мира, окружающего его. Поднялся ветер. Сначала тихий, как летний бриз, он нарастал, шумел в траве и зеленых ветвях, словно нарочно путая слух. Джо широко оскалился и почти пропел: — Так ты против? — Порывшись в кармане, он достал очередную зубочистку, привычным жестом забрал пламя с округи и поджег ее, горячим кончиком обжигая себе язык. — А я люблю, когда все против меня. Охота так задорней. Ветер взвыл сильнее, возмущаясь. — Что ты! — крикнул Джо ему. — Зачем злиться? Я лишь весьма великодушно хочу ее умертвить! Ты же знаешь, птица не выживет без своих крыльев. Он вслушался, но не заметил ничего, кроме ветра и деревьев. — Да, надо догнать птичку… Я ведь еще не рассказал ей, что именно заставило меня прекратить… …избивать себя, калечить, насиловать, лишь бы наконец умертвиться, как до того сделали ангелы. Это был пик его отчаяния перед величайшим из страхов. Семь дней самоистязания привели к тому, что, будучи на грани жизни и смерти, у Джо не осталось сил поддерживать в себе разумность. Следующие несколько дней, может, и дольше, он провалялся в беспамятстве, наблюдая лишь одно единственное видение…