Песочные часы

Цвет на светофоре переключается с зелёного на красный. Блондинка тормозит, не понимая зачем, ведь в три часа ночи нет ни души, желающей перейти дорогу, а машины всё равно останавливаются. Смешно. Виски пульсируют, затылок тянет. Смена была короткой, но Кира, как и прежде, уставшей. Едет забирать ту, которая не устаёт. Никогда. Ждёт зеленый цвет, задумывается. Вспоминает балкон вчерашний, стену напротив и смех совсем рядом чужой, пластинкой заевший в памяти, заразительный. Звонкий такой, заливистый. Красивый(?) Ловит себя на мысли Медведева, отгоняет её усердно, напрягается в теле, за руль хватаясь крепче; на дорогу внимание направить ведь надо. Себе же противоречит, говоря: "Нет, Кира, у нас есть девушка". Конечно, любовью в этих отношениях и отдалённо не пахло, разве что тепло в начале, и то не "за просто так". Но честность, верность и совесть не покидала их по сей день. То есть одну из них. Доезжает с этим до подъезда Даши, поднимается на девятый этаж. Самый последний, черт бы его побрал. И дверь, как всегда, не заперта. Как второй дом, ей-Богу. — О! Кира! — узнает Серёжа, вчерашний парень. — Да, привет, — сначала его разглядывает, потом помещение. Дашу ищет, потому что без неё Гелю всё равно не найдёт. — Кого ищешь? — вполне трезво спрашивает. Достаточно трезво на фоне остальных. Ощущение, будто сегодня он за место Даши. — Дашу, — отвечает, снова взгляд на нём останавливая. — Так она девчонку одну до дома провожать пошла, я за неё пока что, — отвечает, улыбаясь точно так же, будто действительно Дашу заменяет. Кира стоит секунду, затем спрашивает: — Ангелину видел? — Да, она с Олегом была. Серёжа, как и все, кроме трёх девушек, не знает, что Кира девушка Гели. — Где? С каким Олегом? Серёжа взглядом показывает, головой в ту сторону кивая, а затем покидает, оставив девушку с осознанием наедине. А Кира не понимала ни черта. Не понимала, пока её носом в то блюдце не ткнули, в котором её мотылёк на коленях у чужого на ушко ему нежности шепчет взамен за ураган страстей. Прям как у них в начале. Смеётся, шею обвивает чужую, какого-то Олега. Гадость какая. Обида током разносится по телу, опять на висках останавливаясь, заставляет сильнее пульсировать. Нет, не ревность. Просто обида, вставшая в горле поперёк, и хоть бы что. 《И нахуя только?》 — думает про себя. Взгляд отводит, лишь бы не видеть больше; лишь бы не помнить то, до чего опустилась, унизилась, упала, желая капли понимания в глазах кого угодно. Уходит опять на балкон; курить. Лишь бы где-то отдохнуть от мира иного. Забыться немного. Выйти из системы. Нет, Кира не злится на Ангелину, она злится на себя, ведь держится, трясётся за эти отношения. За то, чтобы по голове погладили, успокоили и поняли. А сама себя понять не может. И любить не может. Ни себя, ни других. Выходит на балкон, свежий воздух глубоко лёгкими хватая, выдыхает и оседает на пол. Сил нет на ногах стоять. Проходит по карманам рукой, обшаривает, в надежде найти спасенье своё. Но и тут хоть убейся. Сигареты оставила в машине. А сейчас на девятом этаже; последнем, напомню. Вздыхает умотано, назад голову откидывает, рукой по волосам проводя, а потом обратно к лицу возвращается, закрывая его, потирая. Локтями в колени уперевшись, смотрит вниз, на обувь свою. Как будто ничего больше не в силах спасти. Дверь балкона в момент раскрывается с большой силой, от стены назад отлетая. Привычка что-ли, черт знает. — Опа, привет, — бодро произносит Виолетта. Девчонка осматривает на одном конце балкона сидящую, которая была в силах лишь кивнуть на приветствие. — Чего раскисаем опять? — садится прямо напротив, — Дай угадаю, — корчит умную рожу, — сигареты кончились! Свою пачку достает, усмехнувшись. Кира тоже, но больше грустно и устало. — Не кончились, просто забыла, — отвечает вздохнувши, — не поделишься? Виолетта на это смеётся кратко, кепку поправляя, протягивает пачку. Оба подкуривают и молчат на время. Кира старается ни о чём не думать, просто расслабиться. Вилка мнётся долго, рассматривая лицо напротив. — Да не притворяйся, что сильная, — собравшись, смело выпаливает, — я знаю, что ты видела Гелю с этим новеньким. — Ты, что, следишь за мной? — хмурится и смотрит непонимающе. — Ну, нет. По тебе видно просто. Не губись ты так, — пересаживается совсем рядом к ней, ноги к себе прижимая, — значит ваше время истекло, вот и всё. Головой в сторону разрисованной стены кивает. Смотрит молча на Киру, сочувствует будто ментально, взглядом показывая это. Губы поджимает. — Пошли, чё покажу, — хватает руку внезапно, встает, ту за собой тянет. — Куда? Кира даже испугалась от такого резкого движения, то на ту, то на сигарету смотрит; докурить хочет. — Пойдём, давай, — настойчиво тянет, а Медведева ведётся, не до конца понимая зачем. Тащит в другую комнату той же квартиры, где тоже есть балкон, но уже открытый. — Вон туда нам надо, — показывает на лестницу, которая являлась единственным выходом на крышу. — Чего? — морщит лоб, удивившись, брови поднимая, — Стой, зачем? — Надо, Федя, надо, — невозмутимо отвечает, уже поднимаясь наверх, — Ну? Тебя долго ждать? — зовёт уже забравшись. И Медведевой ничего не остаётся, кроме как согласится. Поднимается вслед за Виолеттой, встаёт осторожно, боясь сделать лишнее движение, чтобы не свалиться с крыши прочь. Малышенко садится, улыбку тянет, по месту рядом хлопая, мол, садись, чего ждёшь. И Кира садится рядом. Здесь и открывается вид, заставляющий Киру раскрыть уставшие глаза от изумления: верхушки многоэтажек видны отчётливо, а фонари, дороги, машины далеко внизу, стена с песочными часами красуется впереди. С высоты они выглядят полноценными, завораживающими. Вилка наблюдая за тем, как блондинка глазами бегает удивлённо, оглядывая с вершины то, на что раньше внимание лишний раз не сеяла. — Смотри, фонтан, — впервые сама пальцем тычет. — Оо, ахуеть, его ночью включают?! — вытягивает голову Вилка, чтобы лучше увидеть переливающиеся разными цветами струи воды. Кира с приоткрытым ртом разглядывает всё вплоть до горизонта. — Ну, как? — словно ребёнок спрашивает, улыбаясь на все двадцать девять. — Красиво, — не находит больше подходящих слов. — Вот, а ты сидела там и кисла, — выпаливает невзначай. И у Киры улыбка спадает. Что за проклятие такое, думает Виолетта. — Господи, я не понимаю твоего траура, честно, — говорит, уже сдавшись, руки опустив. — Не поймёшь, — вздыхает, взгляд поднимая наверх, — Она то одна могла дать мне тепло такое, хоть какое-то, ради неё я сюда и приезжаю после смены. Медведева на секунду поражается с себя, ибо только что честно призналась кому-то в том, что именно чувствует. А может даже и себе. — Тепло тебе будет дарить твой человек, — как можно убедительнее произносит, смотрит вперёд, становится серьёзнее, — сделай выводы просто.