Песочные часы

— Я уже выхожу, Лиз, — сонно и устало тянет в трубку. — Виолетта! Знаю я твоё "выхожу", вставай и шуруй, пока я прикрываю, — почти кричит, угрожая. Лиза никогда не сдаёт и всегда готова прикрывать, если требуется, и обе этого знают. Не правило, а братство. Но Лизе это слово не нравится. Она называет это дружбой. Виолетта бредет в ванную, где умывается, всматриваясь в свои потухшие глаза в отражении, оттуда на кухню, где успевает выпить холодной воды и таблетку от головной боли. В промежутке успевает и пообнимать Аляску, и поцеловать, погладив живот, после чего насыпая в миску корма. Собирается, впопыхах плюёт на несобранную постель, натягивает свои белые конверсы и бежит. Доезжает с Богом, но поздно, ведь Лиза со всем уже справилась сама, и время перерыва. Андрющенко допрашивает её, как мама дочку, и не надеется услышать что-то новое. — Как думаешь? — стыдливо поджимает губы, а Лиза закатывает глаза. — Ничему жизнь не учит, сколько можно, не понимаю, — вздыхая говорит, но не злобно, просто действительно непонимающе. Будто смирившись, но ничуть не со злости или прочей обиды. — Но они мои друзья! — протестует Виолетта. Лиза цокает громко и возмущённо. Это совсем не ревность или собственничество в чистом проявлении. Лиза Виолетте как мать, в действительности. — Из ста лишь двое твои друзья: Даша и Серёжа. — А Алтын? Я и её люблю, мы тоже через много чего прошли. — Например, как вы через забор вместе лезли пьяные? — Блять, Лиз. — А потом она тебя там бросила, и ты звонила мне. — Ну Лиза! — уже обидчиво тянет. — Что Лиза, да Лиза? А Лизе и правда обидно больше за подругу, что та ищет смысл, выход и друзей, но находит их не там, где надо. И не тех. А настойчивую Виолетту не переубедить. Смирились все. И Елизавету от отчитывания прерывает официантка, уводит за ручку, а Вилка по-доброму щурясь, провожает взглядом. Смеясь себе под нос, надевает белый фартук, чистый; Лиза постирала. Кладёт в рот всё, что осталось и всё, что на столе, поскольку голодная. Садится на кресло у двери и зарывается в телефон, ленту листая. Эти двое тем временем выбегают из кафе подальше за задним выходом, куда не доходит вид для камер, через пару минут возвращаются счастливые, и уже Лиза не так раздражена. — Мишелька, а ты чё у меня подругу-то забираешь посреди разговора, — говорит, жуя морковку для салата, пока Лиза её по рукам бьёт несильно, тоже смеясь. Гаджиева обещает больше так не делать и скрывается за дверью, ярко улыбаясь. — Ну что? — заинтересованно спрашивает Вилка, дождавшись ухода светловолосой. — Да ничего, — пожимает плечами Елизавета, готовясь принимать следующие заказы, улыбается смущённо. Слишком смущённо, чтобы говорить это вслух. — Любите друг друга? — Да. Малышенко понимающе кивает. Хотя, какой "понимающе"... Она не знает такого. Не испытывала никогда, и не суждено. — Вы заслуживаете быть любимыми, — говорит вдумчиво, губы поджимая досадно. — Виолетта, — предупреждающе произносит Лиза, становясь серьёзной вдруг. Будто просит мысленно не начинать. — Ау? — Прекращай. *** Дверь от машины захлопывается звучно, а Кира окно открывает в тот же момент, потому что душно неимоверно, и ветра осеннего, прохладного то есть, то нет. Ей осени хочется очень, чтобы хоть что-то спасло от этой жары. От солнца палящего. И чтоб дышать уж можно было наконец. Медведева открывает чат в телеграмме, видит сообщение и дальше переписывается неотрывно. Привета Пойдём или чо?

Привет

Я уже свободна

Давай у моста

Под фонарями что-ли) ВХАХАХАВХА

Да апхахаха

Виолетта отправляет забавные стикеры, присылает кружочки, показывая в них свою работу, а Кира хвалит и смеётся смайликами. Моя смена скоро закончится Подождешь?

Хорошо

Её отвлекает всплывающее сообщение от дяди: "Бабушка хочет тебя услышать". Кира вздыхает, но нажимает кнопку звонка. Гудки шли недолго. А вот Кира откладывала этот звонок долго, а всё потому что после смерти деда бабушка много и не по делу говорит. Слова её душу ковыряют беспощадно, как осознание того, что и бабушке остаётся немного. Больно. Приговаривает себе, что ничто не вечно, но не помогает. Нужно, чтобы это сказал кто-то другой, но не чужой. И вот: трубку поднимают. — Настенька, — родной голос трубке, что заставляет таять моментально, — как поживаешь там, доченька? И сердце сжимается сильно, пока Кира глаза жмурит от имени старого. Похороненного на втором десятке жизни, три года назад. Она держится на последних хрупких нитках, чтобы не заплакать прямо здесь, прямо сейчас. Нет, не поспоришь, подавлять она умеет отлично, отключая все эмоции к нулю, и выражать лицом ровным счётом ничего; но дрожь в голосе предательски выдаёт всегда с потрохами. Никто этого не замечает, кроме Киры, что себя корит вечно. Потому что нельзя быть слабой женщиной. Нужно мстить всем, ненавидеть. Как подросток, научившийся в юные годы выхлопками дышать, плесенью; а ещё не верит слезам. Точнее не должен. — Бабушка, я же просила. — Ну не могу по-другому я, — вздыхает она тяжело, — да и память старая, как я сама. — Что ты говоришь такое? — обиженно выдаёт, — Сама ты как? — Я хорошо, увидеть бы тебя разочек, Насть. Кира сглатывает с трудом комок в глотке, чтобы дальше сказать что-то. Связать пару слов, но не молчать, как в тряпку. Как слабая. Как бессильная. — Я не хочу туда. Туда, где всё возвращает в детство, безжалостно бросая из настоящего в страшное прошлое, перекрыв тяжелой пеленой перспективу будущего. Перекрыв отверстие, этим самым останавливая движение песчинок. И долгое молчание, затем Кира подумав, заявляет: — В конце осени приеду. Дальше они прощаются подолгу. Кира смотрит на потолок салона, глотая слёзы и всхлипывая тихо. *** Спустя некоторые минуты тишину салона прерывает звонок от Виолетты. Слёзное лицо блондинки успевает высохнуть, а сама она - успокоиться. И теперь опять она - камень. Непробиваемый. Крепкий. — Алло, да? — Алло, Кир, я уже тут, — спокойным голосом говорит та. — Хорошо, сейчас подъеду. Кира и вправду подъезжает, встречая Виолетту у моста. Девушка видит её и подбегает, весело махая, поправляет белую кепку свою. Подойдя ближе обе растерялись, не зная как поздороваться, потому Вилка протянула кулачок, на что Кира ответила тем же жестом. А дальше: смех, фонари, парк, лавочки и Вилкины энергетики. Она мороженое покупает, тащя за собой Киру, чтобы насладиться последними выдохами жаркого, солнечного лета. Чтобы оттянуть время оставшееся до прихода холода и траура. А Кира мороженое не берёт, покупая вместо этого холодный кофе. Такие обе разные. Малышенко по-обычному говорит о всяком, узнавая ближе блондинку, тем временем та соглашается со всем, добавляя от себя вопросы. — Заебалась сидеть, пошли пройдёмся. И Медведева удивляется с такой неусидчивости девушки; они прошли весь мост, обошли половину парка, и только присели. Но она не протестует, напротив - идет за ней, наблюдая внимательно, словно пред ней какое-то инородное тело. Неизвестное, неизученное. Наблюдает с желанием узнать. Они идут медленно по аллее, асфальт которой блестит в свете фонарей и луны одновременно. Людей достаточно, но не особо много, как бывает в будние дни. — Мы как эти, — отрезает Вилка, придумывая более подходящее сравнение. — Кто? — Как типичная гетеро-парочка, — и пока Кира прыскает в кулак, Вилка цепляет для большей театральности её за руку и ведёт за собой в припрыжку, а та, удивившись от неожиданности такого жеста, смущается. И смеются они смотря друг на друга ровно до тех пор, пока Киру плечом не толкает кто-то повыше. — Какие люди! — и блондинка уже глаза закатывает от такой неудачной встречи. Бывшая девушка за ручку с кем-то новым и знакомым; не Олегом, к слову. Неудивительно даже для Виолетты, потому что это - Геля. — Вилка? Серьёзно? — смеётся громко-мерзко, пока Виолетта зыркает вопросительно, хмурясь, — И на эту наркоманку ты меня променяла? — тычет пальцем, уже обращаясь к Кире. — А ты - меня на этого? — спокойно кивает в сторону парня, игнорируя тот факт, что Вилку назвали накроманкой. Та глаза таращит, злобно хмурясь Парень, стоящий за ручку с Гелей, хмыкает, искривляя на лице противно улыбку свою. — Ангелин, а ведь согласись, настоящий мужик превосходит мужеподобную бабу? — та обязательно поддакивает ему, — А Насть? С прищуром недобрым, усмешкой недоверительной донимает и подкалывает за больное бывшую подругу. Тут Виолетта уже окончательно выпадает, надеясь и мечтая, что кто-нибудь что-нибудь ей объяснит. А у Киры зубы осыпаться начнут скоро, и шрамы на одной руке от ногтей останутся. И дыра в сердце, которую не заштопаешь. Кире на деле даже смешно от абсурдности этой ситуации. Сам знакомил, сам свёл, а через время сошёлся; тоже сам. Идиот - думается ей и, кажется, не только. — А в школе ты так боялся говорить, Никит, — усмехается уже теперь Кира, оглядывая бывшего друга с головы до ног и обратно. Улыбка спадает с Никитиного лица, после чего: кучу обвинений, оправданий, орущая Геля, непонимающая Вилка и сжатые челюсти Киры. Она хватает подругу за руку крепче, сжимая чуть сильнее обычного, бросает последний злостный взгляд и уходит быстрыми шагами в ту сторону, куда они изначально направлялись. Она молится никогда больше теперь их не встречать, в то время как Виолетта пытается переварить всё, и даже, вот же глупость, отшутиться по дороге, пока её тянут. Привычка и более.