Aut vincĕre, aut mori

      Как же тяжело дышать. Грудная клетка разрывается от каждого неосторожного глотка воздуха, вздымается рвано и часто. Каждая клеточка тела изнывает от боли и досады. Так тоскливо. Невыносимо тоскливо. Каждая мышца его туши обмякла — подняться невозможно. И даже если бы он попытался, это было бы бесполезно. Кончено. Все кончено, он обречен. Вот бы он прямо сейчас мог умереть…       — Э-эй, Натаниэль! — чужой голос заставляет невольно поморщиться и отворить глаза. — Ну же, вставай, хватит лениться.       Губы слабо подрагивают в подобии улыбки, а Жан хмурится и негодует: почему это он улыбается?       Умереть… Как такая глупость вообще пробралась в его мысли? Он не может так просто оставить Жана одного. Нат поднимается нехотя, но с четкой целью: жить. Веснински и под угрозой жизни Жана не смог бы объяснить, что такого особенного в этом очаровательном французе, доставшемся ему в напарники. Такая нелепость, чтобы он — грозный и ужасный Натаниэль Веснински — улыбается, когда его самобичевание прерывает какой-то глупый и несносный мальчишка. За годы, что они провели вместе, Моро стал для него нечто большим, чем числом, коими являлись прочие Вороны. Нат привык называть Воронов по номеру, присвоенному им Тецудзи, но Жан… В Жане он видел человека, особенную личность, которую хотелось защитить. Прижать к себе так ропотно и судорожно, сдавить его легкие и вонзить нож во всякого, кто смел хоть краем глаза обратить свой взор на его напарника. Нат поднимается медленно — все тело ломит после «воспитательных мер» Рико. Веснински всегда принимал главный удар, даже если вины его не было. Это являлось одним из способов «защитить» то немногое, что он полюбил. Он любил Жана так нежно, как только умел, хоть и скрывал это от пытливых взглядов сокомандников. Это была вынужденная любовь, невинная и кроткая. Натаниэлю просто необходимо кого-то любить, чтобы не свихнуться в полном одиночестве и мраке вороньего гнезда. Жана любить просто: он всегда рядом. Жан был понимающим и… не таким сложным, как другие, что ли? Казалось, будто они идеально дополняли друг друга. Для Жана Нат был каменной стеной, опорой, которую было невозможно разрушить. Натаниэль видел в Моро музу и спасательный круг, не позволяющий ему пойти на дно. Нат столько раз избивал Воронов за небрежное отношение к Жану, что Тецудзи перестал считать переломанные кости своих подопечных. За спиной Натаниэля возвышался мнимый силуэт Кенго, поэтому избавиться от бракованной игрушки тренер не мог. Оставаться в стороне — лучшее решение, которое он был способен предпринять.       Защита Ната была весьма условной, ведь разжигала в Воронах лишь бо́льшую ненависть к Моро. Зато с Веснински было легко прийти к какому-нибудь компромиссу и взаимовыгодному решению. Жан был единственным, кто видел Натаниэля без ширмы жесткого приспешника Рико, и был готов платить за это верностью. Жан всегда шел туда, куда и Нат, пока ему не говорили обратного. К примеру, Моро записался на дисциплину по испанскому языку. Он знал о непреодолимой тяге Натаниэля к изучению языков, поэтому было нетрудно догадаться, что он почувствует, если ему запретят ходить на этот предмет. И ведь запретят: посещать любые дисциплины дозволялось минимум по три человека.       Помимо испанского, Моро тайком обучал своего напарника французскому, что определенно не нравилось Рико.       Последние годы дуэт Кровавого пера — так прозвали их другие Вороны за не просыхающие от крови руки Натаниэля — оставался неразлучен. Но так было не всегда. Поначалу они совершенно не могли найти общий язык и цапались как кошка с собакой. Для Натаниэля Жан был уже третьим напарником: первый не выдержал жестокого обращения и отчислился, а второй перерезал себе сонную артерию (весьма скучный способ самоубийства, как заметил Веснински). Соответственно, отношение к Жану сложилось скептическое. Нат был уверен, что долго тот не протянет. По его подсчетам, на третий год Моро ждала смерть: насильственная или саморучная. К сожалению, он оказался прав…       Взглянуть на напарника иначе пришлось в мгновение минутной слабости, когда всякие силы покинули израненное тело. Жан встал между ним и Рико, не позволяя нанести очередной удар.       — Отойди, — голос Рико звучал властно и хрипло.       Жан мотнул головой, лишь сильнее утыкаясь пяткой в пол. Какая нелепость. Какая отвратительная картина.       Рико замахивается клюшкой в намерении ударить и Жана, но Нат тут же поднимается на ноги и перехватывает чужую руку.       — Пошли выйдем, — Веснински кивает на дверь, ведущую в предыгровую зону. — Наши разногласия не будут касаться моего напарника.       — С чего такой прилив храбрости, Натаниэль?       — Играть надоело.       Ната раздражала такая попытка мнимого спасения. Не нужно быть гением, чтобы заметить, что Жан был бессилен перед лицом Рико. По неведомой причине, именно в тот самый момент Натаниэль решил послать все к чертям, позволив себе вновь твердо встать на ноги. Встать ради отчаянного кучерявого француза, без причины решившего, что ему посильно противостояние Королю. С этого дня они объединились, а их отношения начали постепенно налаживаться. Жан стал первым (после Кевина), с кем Нат заговорил без презрения и надменности, а Веснински оказался для Моро единственной дружеской фигурой на шахматном поле.

***

      Ночь, слабое освещение стадиона, тяжелое снаряжение, звук летающих мячей. Тецудзи никогда не замечал их ночных тренировок (или делал вид, что не замечает), а Нату это было лишь на руку. Уговорить Жана на подобную авантюру в первый раз оказалось не просто — узнай Рико, чем они занимаются, в больнице проснулись бы оба. Последующие вылазки проходили без лишних вопросов и пререканий. Жану воистину доставляло удовольствие наблюдать за блаженной улыбкой на лице Ната при каждом забитом мяче. Азарт в глазах Натаниэля воодушевлял, а безмятежность в голосе заставляла дрожать от приятных мурашек. Они оба понимали, что Рико не позволит Натаниэлю выйти на поле в позиции нападающего. Жан воспринимал тренировки Веснински как интересную игру, в которой Третий постепенно учился играть в нападении.       Они держали свое увлечение в секрете ото всех. Лишь одному человеку все же довелось узнать о причине хронического недосыпа бэклайнеров.       Выходить из комнат ночью крайне нежелательно, но в этот день Кевину было невыносимо трудно сомкнуть глаза. Проходя по безликим коридорам, он сам не осознавал, куда идет. Душонку потянуло на поле, где его взору предстало поразительное зрелище: безынициативный Нат, не питающий особой любви к тренировкам с Воронами, светится от искреннего наслаждения с клюшкой в руках. До того эта картина растрогала Кевина, что он не решился прерывать парней. Внимательно наблюдая за каждым движением, он сжимал ладони до побеления костяшек пальцев. Различные мысли так и роились в его голове: что они здесь делают? почему играют ночью? почему вдвоем? Всякие вопросы рассеялись после того, как разум Дэя освободился от остатков сна. Нат тренируется не в качестве защитника? Рико бы не допустил такого расклада, ведь знал: стоит Натаниэлю загореться и он вытеснит Морияму с трона.

***

      Накануне незапланированной поездки в Колумбию ситуация в гнезде накалилась. Градус начал зашкаливать после ухода Кевина, но к моменту перевода в Юго-Восточный округ достиг своего предела. Волна смятения и злости накатила на Воронов внезапно. Рико освирепел так же сильно, как и после побега Кевина, к чему никто не был готов. Веснински отказывался приструнять разбушевавшихся сокомандников, потому что не желал быть тем, из-за кого ситуация значительно усугубится. Рико не понимал его мышления: насилие всегда было лучшим методом, так почему в этот раз оно недопустимо? Натаниэль сравнивал их с пороховыми бочками — малейшее колебание, малейшая искра заставит их взорваться. В конце концов, Нат обычный человек. Он может справиться с одним-двумя Воронами, но стоит им озвереть всем разом, как он станет бесполезным и слабым перед ликом такого врага. Возможно, будь он во главе какой-нибудь супергеройской истории, то ему было бы под силу угомонить двадцать три хорошо слаженных спортсмена, однако сейчас это звучало нелепо.       Постепенно Натаниэль сам начал поддаваться всеобщему настрою. Он так долго прятал в себе презрение, отвращение и злость, что начал срываться. Один раз Жану даже прилетело кулаком под бок. Будь это какой-нибудь поучающий фильм или мультсериал, они обязательно обсудили бы свои чувства и пришли к какому-нибудь важному выводу; но это была жизнь. Они никогда не говорили о том, что их волнует. Даже не пытались понять друг друга, привыкнув молча идти на уступки во имя общего блага. В этот раз уступки бы ничего не изменили.       Единственным выходом, который нашел Натаниэль было сбежать. И чего он этим добился? Веснински быстро пожалел о своем поспешном решении. Бездыханное тело, безобразное и уродливое навсегда отпечаталось в юной памяти. Его любовь к Жану растворилась в пустоте, в которой не было ничего, кроме боли. Пройдут десятки лет, но искаженное лицо напарника продолжит мелькать перед глазами. Сам о том не задумываясь, Нат выцарапал на предплечьях напоминание о собственной слабости, о своей жалкой натуре. Он больше не сможет взглянуть на свои руки без черных повязок, которые раньше являлись лишь защитой от пытливых глаз фанатов и журналистов, а теперь должны быть огородить его от болезненных воспоминаний. Даже сквозь плотную ткань он ощущал жар, который постепенно начинал пронизывать все его внутренние органы. Хотелось кричать до судорог, до хрипа, а удавалось лишь наблюдать за своим безмолвным отражением в зеркале. Ему жаль. Искренне жаль. Жаль, что он не может выгрызть себе глотку, самолично отправить себя в чертовы глубины ада. Как бы он не винил Рико или Тецудзи, больше всего он ощущал виноватым себя. Ничтожество. Гребаный мусор, недостойный права на существование.       — Ты вообще слушаешь меня? — Кевин возмущенно машет руками перед лицом Натаниэля.       Натаниэль вздыхает с облегчением, когда его возвращают к реальности, и отводит взгляд на массивный стадион, возвышающийся перед ними.       — Не-а.       Кевин неудовлетворенно ворчит и, кажется, пытается отчитывать рассеянность бывшего сокомандника, но быстро затихает, замечая, что тот все еще не слушает его разглагольствований.       Никки догоняет Аарона, идущего впереди, и, бросив, краткий взгляд на Веснински, тихо произносит:       — Меня пугает этот парень.