Aut vincĕre, aut mori

      Вот же рыжее недоразумение. Он свалился на голову Эндрю как снег в мае. Испуганный, потерянный, точно слепой котенок, брошенный матерью. Он выглядел так жалко. Слабый, лишенный шансов на выживание, но судорожно борющийся со смертью. Эндрю видел, как он борется с отчаянным желанием сбежать обратно в Балтимор, видел, с каким трудом ему дается каждый рваный вдох, с какой болью он делает каждый неосторожный шаг и с каким волнением смотрит на каждую протянутую руку. Ему страшно, до ужаса страшно. Лисы наивно полагали, что спасают его.       Натаниэль Веснински, привыкший жить среди боли и гнета, был совершенно выбит из колеи. Он не умел дышать чистым воздухом, вздрагивал от любого неосторожного прикосновения и скалился на всякого, кто пытался ему «помочь».       Стоя перед этим комком нервов после тренировки, Эндрю понял, что не может навредить ему.       — Ты не похож на умалишенного.       Эндрю видит, с каким трудом вздымается грудь Натаниэля.       — Не могу сказать того же о тебе.       Видит дрожащее тело, видит животный страх, видит ужас в глубинах синих глаз.       Миньярд молчит. Он обдумывает, готов ли позволить Веснински остаться. Слабо постукивая пальцем по рукоятке клюшки, Эндрю считал секунды, необходимые для принятия решения, которое на самом деле было принято уже давно. Ровно двенадцать.       — Если решишь остаться здесь, то научись держать язык за зубами. В следующий раз я не закрою глаза на угрозы в сторону кого-либо из них.       Вероятно, эта угроза со стороны Эндрю ничего не стоит, ведь за ребрами разливается неприятное тянущее чувство. Их сходство раздражает.       Все началось незадолго до этого дня. Казалось, они уже все решили, но сомнения никак не желали покидать Лисов.       — Он сказал, что проблем не будет.       — Почему мы вообще должны ему верить? — Сет по-прежнему протестует.       Кевина настолько обескураживает недоверие сокомандников, что он на мгновение забывает, как строить связные предложения.       — Извини, Кевин, но Сет прав. Ты сам рассказывал нам о том, как опасен клан Морияма. Нет гарантии, что не возникнет никаких проблем из-за нахождения этого парня здесь.       Дэн тоже продолжала сомневаться насчет этого решения. Ее было трудно судить: как хороший лидер, она в первую очередь должна была беспокоиться о Лисах.       — Вы не понимаете, — Кевин долго подбирает слова. Одного глубокого глотка воздуха не хватает, но он все же пытается объяснить: — Этот парень — Натаниэль Веснински. Бельмо на глазу для хозяина… то есть тренера. За восемь лет в гнезде, он в совершенстве освоил игру на нервах Рико и Тецудзи. Уже достаточно того, что он просто остался жив после сотен актов неповиновения, но Натаниэль умудрился оказаться в милости у главной ветви семьи. Он — феномен, исключение из правил. Для вещи он имеет слишком много привилегий, поэтому… если Натаниэль говорит, что за ним никто не придет, значит так и будет.       — Мало ли, что он там освоил! Тебе так хочется натравить на нас мафию?       — Он остается.       В комнате мгновенно становится тихо, когда к разговору присоединяется Эндрю. Кевин в смятении смотрит на Миньярда, но тот лишь безразлично рассматривает гладкую поверхность ближайшей стены. Все эти споры так наскучили, хотелось тишины.       Почему-то никто даже не попытался поспорить с Миньярдом. Впрочем, это не имеет никакого значения…       Молчи. Не доверяй. Смейся. Под таблетками подчиняться этим правилам было нетрудно. В прошлом году Эндрю с них сняли, и мир в мгновение ока потух. С доверием все было просто: люди скучные и неинтересные, доверять им позывов не появлялось никогда. Молчать тоже нетрудно: когда в голове каша, сложно связывать слова в предложения. Зато со смехом возникали некоторые трудности. В глазах не осталось той искры безумия, что двигала Эндрю под таблетками. Его будто выпотрошили, оставили лишь обмякшую оболочку. Порой ему было трудно переставлять ноги при ходьбе, часто не хотелось подниматься с постели. Кажется, он где-то слышал заумные слова о невозможности изменить прошлое и необходимости двигаться дальше. А куда двигаться? Прямиком в пропасть? Зачем взлетать, если все равно придется падать?       Он не видел смысла бороться, но забавлялся при виде чужой борьбы. Как людям хватает упорства, чтобы каждый раз разбиваться, но продолжать вставать? Непостижимое чувство.       — Мы должны остаться наедине.       — Рехнулся? Вы глотку друг другу перегрызете, если останетесь один на один.       Кевин протестует. Неважно: враг ему Натаниэль или друг, пока это возможно, он будет на его стороне. Если не удалось выбраться Жану, то, быть может…       — Мы оба видели его реакцию в машине.       Эндрю согласно кивает.       — Я прожил с ним почти с десяток лет и все равно не понимаю, что творится в голове у этого парня. Я не хочу, чтобы все дошло до применения грубой силы.       — Не дойдет.       Кевин с минуту рассматривает клюшку в руках Эндрю и тяжко вздыхает.       — Не подходи к нему слишком близко. Он еще не привык к нам.       Очевидно. Очевидно, что ситуация безнадежна. Тот, кому скучны люди начинает интересоваться парнем, что не имеет страха, но продолжает бояться.       Эндрю пытался вспомнить, в какой момент его мысли спутались, но даже так в голову приходили лишь обрывки воспоминаний. Когда это произошло в первый раз? Может, спутанность сознания пришла двенадцать лет назад вместе с кровью, слезами и этим ебучим «пожалуйста»? Когда он впервые ощутил, будто его органы разрывает изнутри. Ему, кажется, было всего семь, когда Эндрю осипшим голосом впервые пытался вызвать у приемного отца хоть толику сочувствия. В будущем он уже не будет умолять своего насильника остановиться. Знает: не поможет.       Может, остатки реальности испарились с первой неопрятной полосой, со слишком быстро застывшими каплями крови на бледных предплечьях. Заточенное лезвие стало его единственной отдушиной в этом отвратительном мире. Но даже оно в будущем перестало спасать от суровой реальности. Тяжелее всего ему пришлось в последней семье. Оттуда он унес лишь малую часть воспоминаний. Эндрю запомнил мягкие черты лица Касс, его приемной матери, запомнил ее ровный голос, призывающий к порядку и… разрывающую боль. Касс не была виновата в его боли, Касс была прекрасна. Прекрасна, как мать, прекрасна, как человек, поэтому ей нельзя было знать правду. Правду… А что за правду скрывал Эндрю? Голова пуста: не помнит.       Они уже встречались прежде: пару месяцев назад, в Колумбии. Эндрю успел забыть об этой незначительной встрече, и дело было не в дурманящем эффекте запрещенных веществ. При другом раскладе, Миньярд никогда бы не заинтересовался кем-то столь для него привычным. Он уже видел таких, как Натаниэль. В конечном итоге он сам был таким же. Нынешний интерес Эндрю объяснялся скукой и ничем иным.       — Мы уже говорили с тренером о том, чтобы тайком перевезти Натаниэля в общежитие, — голос Кевина звучит так раздражающе.       — Неоправданный риск.       Эндрю переводит взгляд на Аарона, своего брата-близнеца, но тут же теряет интерес.       — В этом больше смысла, чем кажется.       В их споре нет совершенно ничего интересного, но Эндрю продолжает слушать.       — Например, навлечь на нас неприятностей, если кто-то доложит о неизвестном рыжем парне, находящемся в спортивном общежитии.       — Хуже оставлять его надолго без присмотра. Со сломанным ребром достаточно проблематично заботиться о себе самостоятельно, а Ваймака нечасто можно встретить дома, — Кевин решил умолчать об истинной причине своего волнения. Дэй боялся, что Веснински сбежит до того, как успеет восстановиться.       — Ходит он резво, сомневаюсь, что с остальным у него возникают особые трудности.       Эндрю клонит в сон от этих разговоров. Он проходится взглядом по штукатуренным стенам и выходит из комнаты. Почти ватные ноги сами ведут по направлению к лестнице. Пару лестничных пролетов и он стоит перед выходом на крышу. Дверь поддается трудно, приходится пару раз удариться плечом и подтолкнуть ногой. Миньярд приходит сюда всякий раз, когда разум пустеет. Он едва ли боится высоты, но нахождение над землей заставляет съежиться. Эндрю не скучно, когда он смотрит вниз, и ему больше не больно, когда всего один шаг отделяет от пропасти. Вряд ли он когда-нибудь пересечет эту черту, но сама возможность… Ему нравилось чувство контроля над ситуацией, вероятно, это было единственное, благодаря чему он продолжал дышать ровно.       Сигаретный дым, казалось, не отравлял легкие, а напротив — спасал от неминуемого удушения. Эндрю привык к нему настолько, что едкий дым уже давно перестал жечь горло.       Эндрю делает последнюю затяжку, когда к общежитию подъезжает машина тренера. Натаниэль прячет яркие волосы под капюшоном белоснежной толстовки, выбранной для него Кевином. Его лицо прячется за тканевой маской, а взгляд мечется по парковке. Внезапно синие глаза ползут вверх по этажам и добираются до крыши… Они встречаются взглядами. Дерьмо. Почему при виде Натаниэля его мысли прояснились?       К горлу подступает приступ тошноты.