ab insidiis diaboli

eripitur persona, manet res — человек гибнет, дело остается       С детства Байрон искал равновесие. Он верил, что во всём есть золотая середина, которой человек по природе своей и должен придерживаться. Он подмечал задумчивый взгляд отца, когда тот старательно вчитывался в медицинские книги. Он слышал, как поёт сердце матери, когда она наводила порядок в мешочках с травами. От матери в наследство достались обострённая интуиция и примитивные навыки в обращении с травами, от отца — трезвость ума и маленькая лаборатория.       Возможно, он всю жизнь прожил бы в небытие, если бы не болезнь матери. Байрон и до этого трудился, не покладая рук, в постижении алхимии, а с кусающей за подолы одежд смертью рвение лишь усилилось. Пока отец ездил от одних знакомых врачей к другим, мальчик всё больше времени проводил наедине с пробирками и артефактами.       В его мире всё четко делилось на чёрное и белое, а сам он ощущал себя идеальным слиянием всего плохого и всего хорошего. Байрон верил: равновесие можно найти во всём. Впервые его идеалы пошатнулись во время знакомства с привычным понятием любви. — Ты бы отдал свою жизнь в обмен на жизнь мамы? — мальчик не помнил, что двигало им, когда он задавал этот вопрос.       На секунду отец застыл, как громом поражённый. Брови удивлённо взметнулись вверх, рот открылся сам собой. После короткого замешательства, он наконец выпалил: — Конечно!       Байрон считал, что отец перебарщивает. Они оба любили мать, но разве можно отдать свою жизнь в обмен на чужую? Где же излюбленное им равновесие в этом отчаянной жертве? Понятно, любовь — яд, отравляющий равновесие. Любовь граничит с помешательством и ни к чему хорошему не приводит.       Раз за разом прокручивая в голове эти мысли, Байрон отдавал всего себя столь ненавистной любви. Он не спал ночами, портил зрение, склоняясь над заумными свитками. Пока отец готов был пожертвовать своей жизнью ради любимой, сын жертвовал будущим. Жаль, что сам он этого не видел. Детям в его возрасте следовало бы играть на улице, а не зарываться с головой в толстые медицинские книги.       В один из дней Байрон наконец создал рецепт лекарства. Он с упоением держал в ещё неокрепшей юношеской руке пробирку с мутным веществом. Без сомнения, перед тем, как давать чудо алхимии матери, требовалось испробовать панацею на ком-то другом. — Саллос, иди сюда, — юноша выставил вперед руку.       Старый больной гриф без задней мысли приблизился к хозяину. Насильно открыв клюв, Байрон залил внутрь собственное творение. Птица уверенно вытянула крылья, радостно гаркнув. Сильные когти впились в дорогую ткань рубашки. Произошедшая с грифом метаморфоза полностью перевернула понимание мальчика о бессмертии как таковом. Саллос не только вытянулся и окреп, он стал сильнее. К дрожащим от возбуждения крыльям вернулся здоровый белоснежный цвет, как в молодости. — Здорово! — обрадовался парень, закружившись с лекарством по лаборатории. Со стола упали несколько использованных пробирок. — Ой... Уберу позже! — отмахнулся Байрон и поспешил к больной матери.       Он так торопился, что совсем позабыл вернуть Саллоса в клетку. Гриф кружил по лаборатории, скидывая на пол книги, свитки, артефакты, пробирки и находящиеся внутри жидкости. Помещение наполнила вонь химикатов. Два рецепта смешались, капля за каплей стекая по столу. Птица удивленно наклонила голову и подскочила к источнику звука. Вытянув клюв, Саллос жадно проглотил ядовитые капли.       На удивление юноши, мать отказалась от панацеи. Как бы страстно Байрон её не уговаривал, женщина оставалась приверженкой естественного круга вещей. Если человеку суждено умереть, он умрёт. Оттягивать необратимое попросту глупо. Ярость взяла верх над молодым человеком. Он залпом опустошил эликсир бессмертия, разбив пробирку. — Что за глупая женщина? — громко возмущался юноша, двигаясь в сторону кабинета. — Саллос?.. — остатки злости растворились в немом ужасе, стоило алхимику найти на полу неописуемо уродливое существо, что некогда было птицей.       Юность Байрона ощущалась непередаваемо душной камерой. Хотелось встать на стул, открыть окно и вдохнуть приятный аромат свежескошенной травы. Хотелось свободы. После смерти матери отец ушёл в себя, уделяя сыну всё меньше внимания. Казалось, будто желанная свобода везде: после уроков в школе находилось свободное время на эксперименты, да во время занятий никто не доставал. Общительные ребята, что хотели подружиться с ним, вмиг теряли всю спесь, стоило им столкнуться один на один с надменным взглядом Байрона. — А что ты пишешь? — одноклассница заинтересованно склонилась над списком ингредиентов для будущего творения. — Отстань! Девчонкам не понять, — Байрон хотел закрыть листы бумаги от больших голубых глаз, но золотые волосы уже рассыпались по столу, а девушка с интересом разглядывала витиеватый почерк. — Ты маме также отвечаешь? — не растерялась знакомая. — О-о, интересно, что же получиться, если всё это смешать?       Покрасневший юноша врос в стул. Он жаждал скрыть от назойливой девчонки очередную гениальную разработку, но дотронуться до чужих волос или придавить их локтями, пытаясь спасти драгоценную рукопись, было бы хуже любого громкого оскорбления. Так он и застыл с металлическим пером в руке, будучи не в состоянии прогнать красавицу. — Можно посмотреть, как ты будешь всё это смешивать?       Мысленно Байрон во всю кричал: «Нельзя! Уйди! Прочь!», но в жизни сумел разве что поджать губы и скромно кивнуть. — Меня, кстати, Ребекка зовут, — она мягко улыбнулась, глядя на мрачного одноклассника ангельскими глазами. Глазами человека, что в отличие от самого Байрона, верил в человечество.       Года летели сквозь пальцы. Став бессмертным, алхимик начал жил ради науки, открытий и знаний. Байрон искренне верил, будто сумеет даровать миру эликсир бессмертия, улучшенные лекарства от самых разных болезней. Словом, он сумел наконец увидеть в себе всё самое хорошее, здраво оценить возможности и продолжать двигаться вперёд. Лупоглазый ребёнок, что вечно раскачивал колыбельную, громко кричал и улыбался беззубой улыбкой, стал для Байрона причиной не останавливаться на достигнутом. — Любовь стоит принимать дозами, как лекарство, — повторял он раз за разом. — Можно сколько угодно любить человека, но важно сохранять ясность мысли, не бросаться за ним в пропасть.       Эллиот слушал его рассуждения, закатывая глаза. Он относился к поколению, воспитанному на классической литературе. Сколько бы отец не подталкивал юношу к тому, что все в мире должно быть равноценно, четко разделено и сортировано, Эллиот привык к трагичным концам и радикальным шагам. Юноша жил по принципу «carpe diem» — «живи настоящим», «лови мгновенье».       Он ловил мгновенья, как дети ловят снежинки. Их было целое множество. Игнорируя ворчливый отцовский тон, Эллиот жил на полную катушку. Он мог открыть альбом и показать новым знакомым множество черно-белых фотографий, сопровождая каждую захватывающей историей. О таких как Эллиот говорили: «Глаза светятся», «История запомнит его».       Однако никакое счастье не вечно. Когда юноша поступил в университет, Ребекка тяжело заболела. Периодические недомогания свойственны живым людям, но на фоне приближающейся старости даже простая ангина представляла опасность. Байрон не раздумывая создал эликсир бессмертия, чуть ли не на коленях умоляя жену испить его. Женщина, чью кожу заметно тронула старость, смотрела на возлюбленного всё теми же глазами сошедшего с небес ангела. — По-правде сказать, я так устала, — вздохнула она, хватаясь морщинистой холодной ладонью за руку возлюбленного. Тот утратил возможность стареть ещё в юности. Любой, кто не был с ними знаком, увидел бы со стороны как сын провожает мать на тот свет. Только вот «сын» был мужем, что обрёл бессмертие, к этому же стремился подтолкнуть и любимую. — Жизнь женщины наполнена непереносимыми тяготами. Я рада, что могу наконец покинуть этот мир.       Байрон не верил услышанному. Для него их брак был идеальным: гениальный муж и кроткая, покорная жена. Только сейчас он смог вспомнить тот прелестный блеск в глазах девушки — тягу к познанию. Что Ребекка спросила впервые, когда обратила на него внимание? Она спросила, что же он такое пишет. И что ей ответил Байрон? «Девчонкам не понять!» — О чём ты говоришь? — Байрон до последнего не хотел верить в проскочившую в голове догадку. Ему хотелось думать, будто Ребекка всегда желала быть его женой, никак не постигать мир алхимии вместе. Ему так было удобнее. Было удобнее думать о собственном превосходстве перед «слабой» женщиной, для которой недоступны тяжелые для запоминания научные термины       Ребекка не ответила.       Байрон часто повторял сыну: «Не стоит отдавать себя в жадные лапы любви. Вот посмотри на меня с твоей мамой. Я люблю её, но ни за что не отдам свою жизнь за её, никогда не брошу науку, если она попросит. Мы любим друг друга, но не переходим черту».       В какой-то степени он был прав. Бросить алхимию ради Ребекки он не смог, однако, в тот момент так отчаянно этого захотел, что наружу вырвался крик. Он никогда не переходил черту, но в тот день сидел у кровати жены и ревел как дитя, когда-то потерявшее горячо любимую мать. Зачем ему эта проклятая наука, если с помощью неё он не мог спасти тех, кто был ему так дорог? Разработку можно было показать миру, спасти тысячи людей. Но вернуло бы это ему жену? Мать? Нет.       Он никогда не позволил бы Ребекке перейти черту, но сам не заметил, как полюбил её каждой частичкой своего ледяного сердца. Непоколебимые ледники дали трещину, осколками осыпаясь в бездонные воды холодного океана. Сидя рядом с любой женщиной, покинувшей этот мир, Байрон ощущал собственную беспомощность острее остальных чувств. Неужели его бессмертное тело — настолько жалкий сосуд, не способный повлиять на стремительно сменяющие друг друга события?       Когда Ребекка испустила последний вздох, Эллиот был на занятиях в университете. Он не видел рыдающего отца, не видел, как тот позволил себе отворить дверь, на которую запер весь эмоциональный спектр. Для Эллиота отец оставался тем же холодным, безжалостным человеком, чьи принципы прочнее металла, а упрямство вросло в характер мощными древесными корнями. Он собирал чемодан в ночной тишине, чью меланхолию нарушали пьяные крики соседей. Под покровом тьмы, сын навсегда покинул отчий дом, напоследок выпустив из клетки величественного грифа. Саллос облетел круг над домом, разрезая воздух сильными вечно молодыми крыльями. — Пойдём, — призвал умное животное Эллиот. — Он не изменится.       Гриф удивленно склонил голову, рассматривая блудного сына. Юноша не дождался его ответа, Саллос так и остался сидеть на крыше, вычищая грязь с перьев. — Понятно, — разочарованно вздохнул студент. — Ты не бросишь его, да?       Птица громко гаркнула, призывая Эллиота к побегу. Юноша послушно скрылся среди зарослей леса. Поезд до Уэльса был глотком свежего воздуха. Как жаль, что последним. Остаток жизни Эллиот прожил скромно, самостоятельно, в любви и согласии с женой, никогда не думая о возвращении в родные края. Если страдать, то красиво, — Эллиот был мастерским страдальцем, сводя к минимуму шансы на примирение с отцом. Он вспоминал Байрона лишь в те жалкие отрезки времени, когда заходил в лес. Как бы Эллиот не отмахивался от своего внушительного родового древа, он чувствовал дыхание всего живого. Лес, уставший от вечно забирающих жадных людских рук, склонялся к сыну Байрона в изнеможденном вздохе. Среди мрачных высоких деревьев Эллиот слышал завывания неупокоенных душ, отчего в страхе закрывал уши. Он не хотел их слышать, не хотел понимать.       Человек гибнет, дело остается. Сколько бы потерь не пережил Байрон, он продолжал трудиться на благо науки. Уход сына оказался последней каплей в чаше внутреннего равновесия. Если смерть жены успокоила снежную бурю, вызвав у мужчины свойственные живым людям эмоции, то побег сына возвел новые ледники, крепче предыдущих. «Дурной нрав не исправить проповедью, — повторял Байрон. — Если человек родился со скудным умом, ничто не залает эту брешь. От таких дураков следует держаться подальше. Вот Эллиот, например, — каждый раз, упоминая блудного сына, мужчина гордо проводил ладонью по плечу Эдгара, выделяя того на фоне «неудачного эксперимента». — Родился идиотом и кончил идиотом. Если хочешь вырастить красивое дерево, купи подходящий росток. Что смысл закапывать полюбившиеся семена? Ничего толкового из них не вырастет».       Эдгар не хотел признавать, но он искренне сочувствовал Эллиоту. Тот просто хотел жить по-своему, воплотить в реальность скромные идеалы, что долгое время таил в сердце, прятал от отца. Впрочем, такую жизнь он и прожил. Свою. Жаль, что имя его так и не было вписано в историю. Этот факт заставлял экзорциста старательно выводить в гримуаре новые строчки. Если для раскрытия тайн потустороннего мира ему придётся быть «подходящим ростком», он готов доказать учителю свою верность.