Save me, my dears

Реакция Ларри была достаточно медленной в связи с удивлением и сильной усталостью, пусть он и не хотел показывать свои слабости на данный момент, так как негласно являлся командиром для почти воссоединившейся компании. Переведя взгляд на девушку, которая выглядела достаточно активно, вероятно, из-за повышенного адреналина в крови, он с приглушённым хлопком открыл рот, но не успел ничего сказать, как увидел… Руку, точнее рубец на ней, который начал медленно светиться, и чем сильнее ухудшалась погода, тем больше свечение мерцало. Девушка не могла не обратить на это внимание, поэтому, как только Эшли заметила необычное явление на руке, она сразу же ей зашевелила и начала разглядывать её, чуть приоткрыв рот, раскрывая тем самым небольшие кровавые ранки на губах, которые парень заметил не сразу. Лохматая прядь волос выскользнула из-за ушной раковины, закрывая вид на уставшую, испуганную и бледноватую половину лица с травмированным глазом, который совсем слабо видел и пульсировал, также сосудами начиная светиться. Это было похоже скорее на какой-то сигнал, чем на полное восстановление сил, ведь, как только девушка успела частично обрадоваться и даже испугаться, потому что такие необычные вещи с ней случается не так уж и часто, даже если сравнивать то, что она пережила за последние годы. Не успели они вымолвить и слова, как сверкание вновь потухло. Когда у Эшли осталось жжение лишь в руке, у Ларри оно осталось в груди и горле, тяжёлым и горячим комом, который давил на всё внутри, мешая Джонсону дышать полной грудью. В сырую поясницу подул прохладный ветер, заставляя ощутить неприятные покалывание и мурашки не только внутри раненой и частично прогнившей души, но и на физическом теле, которое он вновь обрёл не так давно. Конечно, нельзя было обесценивать девушку, ведь та тоже невероятно переживала и нервничала, что можно было понять по её втянутым щекам, которые она прямо сейчас жевала зубами, как ей казалось, до крови, потому что эта боль — единственное, что отвлекало её от ноющей руки. Наблюдая за тем, как Ларри словно сам угасает вместе с вновь потухшей рукой, девушка опустила поражённую часть тела и здоровой рукой легонько пихнула Джонсона в плечо, желая отвлечь его. Эшли чуть ли не инстинктивно захотелось обнять парня, как раньше, когда она видела его хмурое лицо, но сейчас ей словно что-то мешало сделать это, останавливало. — Нам нужно двигаться, Ларри… не знаю, что это было, но нужно. — Бля, — выдохнул шатен, частично возвращаясь в реальность. Как и чувствовалось ранее, он был сильно уставшим, и тяжёлые душевные воспоминания или нынешние моменты не могли не повлиять на его силы. Ощущения были такие, словно что-то ему давало надежду, как лучик в темноте, и тут же этот свет отбирали, оставляя Ларри в полной пустоте и давящей тьме, которые лишь вновь напоминали ему те самые злосчастные часы перед смертью… это не могло не напрячь его ещё сильнее, дополнительно лишая его воодушевления и сил, но сейчас действительно нельзя сдаваться. Движение Эшли отвлекло его от тянущих мыслей, поэтому, подняв взгляд с её уже сдвинувшейся травмированной руки на её повзрослевшее лицо, он нервно хмыкнул, то ли улыбаясь, то ли уже будучи не способным контролировать мышцы лица. — Ты права… бля, ну пошли… Здоровым глазом девушка оглядела Ларри с ног до головы, и, убедившись, что он ещё может функционировать и помочь ей — она кивнула в сторону мотоцикла, который успел испачкаться в крови и пыли. В общем и целом, все сейчас выглядели примерно одинаково по выделяющимся аспектам — грязь и юшка, которые вызывали определённые вопросы у адекватных людей, если такие остались в этом треклятом месте. У Эшли всё же были сомнения по поводу того, можно ли будет доверить целый дом, полный людей в полусознании, а некоторые и вовсе в бешенстве и всё ещё несут угрозу… одному рыжему человеку, который сам недавно находился в психиатрической больнице. Его последнее поведение действительно было нездоровым, по крайней мере до церкви, однако оно было точно более адекватным, чем как вещали по телевизору. Конечно, нельзя было доверять поддельным журналистам, а может и врачам, которым было лишь выгодно держать его как овоща, что было оскорбительно для такого великого разума, но… в любом случае, после всего произошедшего, нельзя полностью доверить ему дом. Эшли уже засомневалась и хотела остановиться, но было поздно — Ларри двинулся в сторону мотоцикла, чуть шатаясь. — Успеем до новых происшествий? — поинтересовалась девушка, поворачиваясь всем телом в сторону мужчины и уже следуя за ним, понимая, что разворачиваться и идти назад в планах у него нет. Было ясно, что он не хотел возвращаться в ту атмосферу, и Джонсону хотелось поскорее приблизиться к возможной разгадке, или просто к тому месту, где похоронены все его близкие, и впервые за долгие годы побывать там, но… побег от происходящего внутри дома не сулил бы успеха, потому что чувство ответственности за своих знакомых его ни разу не покидало за всё то время, что он вновь мог дышать. — Хотелось бы успеть до нового пиздеца, — протараторил мужчина, обрезая нить развивающегося диалога. Непонятные чувства охватывали мужскую и грязную голову, в пыли, колтунах и прочих неудобствах при попытках в будущем расчесать густые волосы. Ему было и больно, и мерзко, и злость тягучей лавой растекалась по венам Ларри, заставляя его грудь активнее подниматься и опускаться, тем самым усложняя и ускоряя дыхание. Он уже не ребёнок, и в целом ему не было свойственно жаловаться на свои душевные проблемы, так как по большей части он винил лишь себя, и грешное бремя хотел пронести только на своих широких плечах, но в данный момент Джонсону хотелось разрыдаться и вернуться в то весёлое, беззаботное, пусть и короткое прошлое, и застыть в нём навсегда. То место, в котором он провел немалое количество времени, если такое понятие вообще существовало «на той стороне», должно было изменить его, и так и случилось. Но некоторые черты его поведения, характера и личности, которые делали его тем самым Ларри, всё ещё при нём. Мысль за мыслью, и вот, Джонсон уже держит свою старую подругу за торс, что и следует делать, сидя на пассажирском месте на мотоцикле. Ехать было действительно не очень долго, и пешком можно было вполне себе пройтись, однако никто не хотел тратить дорогие секунды второй жизни, которая была почти что как божий дар. А божий ли? Религиозная промывка мозгов много кого преследовала в юношестве ребят, и уж тем сильнее искажалось их мнение об этом мире после того, как они узнали о деятельности культа, над которым они некоторое время мирно спали. Раскрывая тяжёлые веки и глядя через немного мутное стекло шлема на старую, ржавую вывеску кладбища «NEVEROAK CEMETRY», внутри парня что-то зашевелилось вместе с темными тучами на небе, которые нельзя было назвать обычным погодным явлением. Пусть Нокфелл и был достаточно дождливым городком, но в последние годы природа вела себя бурно только в моменты какой-то активности, и далеко не естественной. Хотя что естество… это было сложно понять после всего произошедшего. Как только мотоцикл остановился с утихающим рёвом, Эшли бросила косой взгляд на Ларри, чьё лицо выражало слишком много смешанных эмоций, которые не могли не передаться девушке. В душе Кэмпбелл заиграли струны и горечи, и радости, и жалости, и совсем тихой мелодией страх… страх снова ошибиться. Шатенка, стиснув зубы и сверкнув своим зелёным глазом, что до сих пор не был пустым, стянула с себя шлем и своим движением спровоцировала Ларри сделать также, не особо затягивая с этим. Где-то вдалеке можно было уже услышать гул разной активности, будь то транспорт или природа, что не могло не напрячь ребят. Время ускользало из их уставших рук, и попытки схватиться за утраченные секунды не увенчались успехом. Наконец, переступив с асфальта на протоптанную дорогу на кладбище, девушка, не оглядываясь, взяла Ларри за руку, вспоминая то, как она в юношестве пыталась его таким образом успокоить и замотивировать действовать, что всегда помогало. Они повзрослели слишком рано, и юношеские замашки сохранились с ними в нелепом, но невероятно искреннем виде. Ларри, посмотрев на этот не самый обычный поступок, взаимно сжал ладонь девушки и быстрым темпом пошёл за ней, чтобы не отставать. Было невероятно страшно увидеть могилы своих близких друзей, людей, с которыми прожили бок о бок не один десяток лет и… так трагично расстались, даже не попрощавшись. Эшли нередко чувствовала себя лишней в их компании, как минимум из-за того, что она не углублялась в их таинственные расследования, пусть и не один раз присоединялась к ним; не жила с ними в одном атмосферном и странном доме; и, в конце концов, просто была другого пола. Последнее её заботило лишь в более взрослом возрасте, потому что в юношестве она и подумать не могла о том, что это хоть как-то повлияет на её отношение к этой компании. Но парни, несмотря на все душевные сомнения или переживания девушки, продолжали убеждать её в том, что она неотъемлемая часть их компании, что каждый раз радовало её, и сейчас. С тоской вспоминая те измученные глаза Тодда, ужасные и мёртвые на тот момент тела её других друзей, и, в конце концов, переживая весь этот ужас вновь и вновь в своей голове, девушка открыла ворота на место вечного упокоения, которого так не хватало душам жителей апартаментов…

***

Трэвис лежал на втором этаже не самого ухоженного дома, цветы в котором уже завяли, и никто не замечал в этом никакой проблемы. Можно было сказать, что тот цветок Тодда, который украшал коридор первого этажа несколько лет назад, и за которым ухаживали все жители этого дома, сейчас лишь демонстрировал отсутствие жизни не только в здании, но и в душах этих людей. Данное растение было подарено Нилом для его молодого человека в очках, который не мог нарадоваться сюрпризу, хотя ему не была свойственна любовь к природе, больше к технике. Но любые подарки от темнокожего мужчины были для него чем-то невероятно важным и нужным, пусть даже и не самым подходящим в какой-то момент. Сипло вдыхая и выдыхая воздух, который был гораздо чище, чем на улице рядом с руинами, глаза Трэвиса медленно тяжелели, и тревога с болью исчезали из его тела не менее длительно. Ему не хотелось умирать второй раз после того, как в его нечистой душе появилась надежда на лучшее, но его дух словно покидал его тело с каждым хриплым выдохом, и тёплая тоска медленно окутывала мужской мозг, как вдруг…

— НЕТ! Вы не можете этого сделать! — кричала Фелпс на своего обезумевшего и худого мужа. В её светлых глазах уже давно не было любви к этому человеку, лишь боль, страх и причина ночью плакать в подушку горькими слезами. Держа на руках своего ребёнка, который цеплялся маленькими ручками за её розовое платье, и тихонько сам плакал, пачкая мамино плечо слезами, слюнями и соплями, женщина ожидала реакции от сгорбившегося Кеннета.

Тихий стон вышел из бледных уст вместе с тяжелым выдохом, густые темные брови нахмурились и на лбу ещё больше проявились морщины. В юности Трэвис постоянно хмурился, что сильно проявилось на лице во взрослой жизни, но никого, даже его, это не волновало. Он не был из тех, кто волнуется за свою внешность, ему было достаточно лишь ухоженного вида, а такие дефекты, как морщины, блондин никак не замечал. На данный момент в мутное сознание пришло некое видение, или воспоминание, вблизи ощущениям «вся жизнь пролетает перед глазами». Но это не было всей жизнью, а лишь…

— Заткнись! — прорычал мужчина, ударив свою жену по лицу с громким хлопком, отчего та взвизгнула и упала, заставив маленького Трэвиса, который стоял в дверном, глухо освещённом дверном проёме вздрогнуть. — Ты и твоё отродье лишь мешают мне! Бог никогда не примет вас! — продолжал огрызаться Кеннет, наблюдая за тем, как его некогда любимая женщина тряслась, держась за руку. Краем глаза она видела своего малыша, и, не удержавшись, посмотрела слезными глазами в его сторону. Мужчина не мог не заметить это, и повернулся в сторону ребенка, сжимая сухую и мерзкую руку в кулак…

— Мама… — простонал Трэвис, почувствовав больную пульсацию в грудной клетке. Ещё недавно он терял сознание и не старался сохранить контроль над ним, но столь страшные воспоминания не могли не отвлечь его от того, чтобы закрыть свои глаза. Он не мог их открыть, банально не хватало сил, но разум отрывками показывал жутчайшие моменты его достаточно длинной и страшной жизни. Трэвис не так часто обращался к своей матери в более подростковом возрасте, и тем более не упоминал это слово в поместье, словно оно было запрещенным. Его мама серьезно отличалась от отца — как минимум, она единственная, кто касалась своего сына с теплотой и заботой, а не злобой, помешательством и ненавистью. Не всегда Кеннет бил его или что-то ещё, что оставляло на нём раны — нет, но никогда Трэвис не чувствовал от него тепла. Словно этот человек был настоящим трупом, и первую очередь в душе. — Мама… — мужчина издал словно молебный стон, вспоминая длинные светлые локоны своей матери, за которые он раньше цеплялся. Впервые за долгие годы ему так честно хотелось признаться в том, что он скучает по ней, что хочет её хоть ещё один раз увидеть и сказать, что… любит её. Фелпс не успел увидеть что-то ещё, как услышал тяжелые шаги по старой лестнице на второй этаж. Слабость с новой силой окутывала мужчину, хоть тот и был в некоторой степени рад понять, что он не один, и возможно, умрёт в более приятной обстановке. Прежде чем ресницы Трэвиса дрогнули, в его больной памяти вспыхнули светлые глаза матери и её нежная улыбка, с розовой, чуть размазанной помадой.