Чёрный и зелёный

      В волосах гуляет ветер, играется, дёргает игриво волнистые пряди, и я в который раз обещаю отрезать их ко всем чертям. Зелёные глаза в отражении мечутся лихорадочно, голодно и просяще, и я впечатываю кулак в зеркало, что бесстыже обнажает правду да шепчет в ухо, как всё больше я начинают походить на мать. Но я не верю, — Я не сошла с ума, то лишь игра! — и стискиваю зубы. Мне не по кому тосковать, не по кому. Я одна, одна, одна…       До боли стискивая предплечья, я сажусь на кровать, жмуря глаза, пока игривый ветер, залетая в приглашающе распахнутое окно, не начнёт кусать легко морозцем щёки.       Желудок крутит, сворачивается и скулит. Мне безразличны его мольбы, но я знаю, что, если игнорировать их достаточно долго, то скоро от слабости не получится поднять и пера. Вспомнилось, как по утру закружилась голова, а меч показался до того тяжёлым, что я с трудом сохранила лицо.       Осмотрев поднос с едой и привычно вылив воду в цветок, я прихватила булочку и мясо, завернутое в свёрток, и выпрыгнула в окно, смягчая прильнувшей к стопам энергией падение.       Капюшон на накидке, простые одежды да отсутствие макияжа — никудышная маскировка, но она работает, позволяя мне сливаться с жителями освобождённого Гунчжоу. Еда летит в руки к просящему милостыню у дороги попрошайке, и мне в спину летят хриплые благодарности, которые я не слушаю.       В кармане находится два медяка, и я вскорости меняю их на пышные маньтоу, что даёт мне пухлая женщина с добродушной улыбкой. К стопке булочек присоединяется ещё одна. — В честь победы Её Высочества!       Губы с трудом, кривясь и ломаясь, складываются в благодарную улыбку, благо публика совсем не требовательна — женщина довольно отворачивается. Ноги вновь меня куда-то несут.       Откусив кусочек, я сдерживаю рвоту и, тщательно тот пережевав, глотаю. Почти физически чувствуется, как тот движется по глотке, попадает в пищевод, чтобы дойти до желудка и…       Рвёт меня по большей части желчью, вновь возвращая тот гадкий привкус на языке. Хочется проплеваться, выдернуть из тела сморщенный желудок, вытереть об него ноги да выбросить в ближайшее ведро. Что с него взять, с этого жалкого мясного мешка.       Следующий час я занимаю себя тем, что, жмуря глаза, проглатываю зачерствевшее на ветру тесто, и, запивая водой, сдерживаю рвоту и жду, когда смогу двигаться и жить, не боясь, что меня скрутит под ноги невезучего зеваки.       Когда у меня не остаётся сил перебарывать организм, а в руке белеет последняя булка, ноги приносят меня к храму столь роскошному и изящному, что он в полной мере описывает фразу — пир во время чумы. Позолоченные арки и колонны, которые сделаны из белого мрамора, что чрезвычайно ценится в Саньлэ, приковывали взгляд, и я, зазевавшись, удивлённо крякнула, когда мне на плечо опустилась массивная рука. — Слышь, парень, без подношений в храм нельзя.       Обернувшись и осоловело уставившись на сбитого крупного мужика, я осторожно показала на себя пальцем, будто не веря, что обратились ко мне. — Да-да, ты, — с ухмылкой повторил он. — У меня есть подношение, — возразила я, невольно вздрогнув. И правда, стоит мне расслабить связки, как курение табака и частые простуды закономерно превращают меня из принцессы в прокуренного пьяницу. — И где же оно? — осведомился с ухмылкой он.       Достав из кармана маньтоу, я невинно улыбнулась. — Для меня честь внести хоть малый вклад в возвышение Его Высочества! — отрапортовала я, прижав руку к груди.       Он скептично хмыкнул, но меня таки пропустил. — А к тебе, брат, на кривой козе не подъедешь, — тихо присвистнула я себе под нос, воровато обернувшись. Мужик показал мне кулак, и я решила поспешить.       Внутри благоухал нежный запах персика, что проникал сюда из разбитого у крыльца сада с цветущими персиковыми деревьями, а солнце свободно освещало каждый уголок храма, не оставляя ни одного тёмного пятна. Было светло, уютно, спокойно и тихо, так, будто бы я вновь зашла в комнату к читающему Се Ляню. Вот-вот он перевернёт страницу, услышит быстрые шаги, морщинка на его переносице разгладится, и он мягко, тепло улыбнётся… Иллюзию разбивали стоящие на коленях люди, да статуя, изображающее некогда близкое лицо так детально, что в груди что-то неприятно засвербело.       Поняв, что я как и всегда глупо застыла на пороге, я заставила себя сделать шаг, другой, и дальше идти стало не в пример легче.       Положив маньтоу на столик для подношений, я взглянула на статую и, понимая, что нужно что-то сказать, пробормотала неловкое «Вот, это… На…». Статуя была по-прежнему равнодушна и одухотворена, и я со вздохом присоединилась к людям, что стояли на коленях и молились безмолвному божеству.       У меня всё также не было слов, всё также в голове было оглушающе пусто. Я никогда их не находила, враз теряя наработанное годами красноречие. Всё было либо излишне громким и пустым, либо слишком тихим и бессмысленным для того, чтобы дойти до его ушей, чтобы он вспомнил глупую девчонку, таскающуюся за ним надоедливым хвостом и категорически отказывающуюся и на минуту разделить его вниманье.       Так я и молчала, рассеянно разглядывая когда-то близкие черты и думая о чём-то, что никогда не сбудется, не придёт.       Я всегда уходила, когда чувство глухой тоски сменялось милосердной пустотой, что, хоть и не дарила счастья, но давала необходимый покой. Вот и сейчас, когда, смотря на изящные длинные пальцы, мне перестало вспоминаться, как те ласково перебирали чернильные пряди, я прикрыла глаза, готовая распахнуть двери и вновь играть. — Он прекрасен, не правда ли?       Вздрогнув, я открыла глаза и со сдержанным раздражением покосилась на нежданного соседа, что решил, что бедно одетый юноша, глубоко погружённый в себя, является лучшим собеседником о боге нашем. — Верно, — безразлично ответила я своим хриплым голосом, поправляя капюшон. — За чем вы пришли к нему? — с едва слышным интересом вновь спросил он, и я подумала, что кому-то стоило бы обрезать его излишне длинный нос. — За молчаньем, — с намёком подняла бровь я, выразительно оглядывая собеседника.       Ничем непримечательный старик в лохмотьях. Испещрённое морщинами лицо, жилистые загорелые руки — таких на улицах тысячи, если не миллионы. Лишь цепкий взгляд выбивался из картины, препарирующий и раскладывающий меня по коробочкам. Что к какой коробке отнести? — Простите старику его любопытство, — будто почувствовав, что сумел меня насторожить, повинился он, замахав рукой. — Просто вы выглядели столь печальной и задумчивой в этих стенах, что мне показалось вопиющим, что столь прекрасный цветок вянет и грустит. — Этот цветок не нуждается в дополнительном уходе, — значительно произнесла я, возвращаясь к рассмотрению статуи, даже не удивившись, что тот через тряпки углядел мой пол. — Диким цветам тот идёт во вред. — Разве есть на этом свете существо, что будет противиться заботливой руке и уходу? — потерев жидкую бородку, спросил он.       Моргнув, я вновь посмотрела на него и, отметив, что мне вовсе не показался холодный расчётливый блеск, хмыкнула, весело сверкнув глазами. — Смотри, не растери в кровь руки, садовод, — посоветовала я, не скрывая улыбки. — Ну вот, вы улыбаетесь, а значит, кровь пролита не зря, — поднял он брови. — Вы себе льстите, — хмыкнула я. — Мы общаемся лишь пару мгновений. И то, что я столь великодушно подарила вам улыбку, не означает, что принесённая вами кровь её окупит. — Значит, за мной долг? — ухмыльнулся он. — Зависит от того, готовы ли вы его заплатить, — вернула невозмутимо я.       Он повернулся ко мне, уже не скрываясь, а я лишь лениво покосилась на него краем глаза, будто спрашивая — а что дальше? — Не люблю оставаться в должниках, — наконец медленно, будто пробуя слова на вкус, оповестил он. — Право, вы делаете из меня зверя, — задумчиво ответила я, придирчиво смотря не на лохмотья и морщины, а на холодные глаза. — Разве не прощу я долг тому, кто дать ничего не в состоянии? — О, мне есть, что предложить… — Не думаю, — отрезала я, вскинув подбородок и надув губы, как изнеженная госпожа. — Да и вы кажетесь мне столь наивным, несмотря на возраст… А вдруг вы мне понравитесь, и я улыбнусь вам ещё? Не боитесь угодить в долговую яму?       Он тихо рассмеялся этим странным жутковатым смехом, и я только сейчас сообразила, что мы в храме совершенно одни. — Я умею обращаться с долгами… — Не сомневаюсь, — не стала я протестовать, игнорируя стаю пробежавших по спине мурашек. Вздохнув, я встала с места, чувствуя, как тягуче ноют колени. — Но довольно, будьте разумнее. Найдите того, чьи ценники вы сможете оплатить. Мои же, боюсь, вам не по карману…       Развернувшись, я пошла на выход, и когда я уже была в шаге от двери, мне в спину долетело: «Ваше Высочество». Остановившись и похолодев, я тем не менее обернулась и, обнаружив, что старик смотрит на статую, будто и не подавал голоса вовсе, я нахмурила брови и поспешила вернуться. Стук моих сапогов проигнорировать было сложно, но он это как-то смог, и лишь когда моя тень нависла над ним, старик криво улыбнулся, невозмутимо спросив: — Что-то забыли? — Пожалуй, — посмаковала слово я, раздумывая, что за игру он ведёт.       На его руке появилась серёжка, подозрительно похожая на мою, и я тут же зашарила по карманам, понимая, что той нет ни в одном. Склонив голову, я молча её забрала. — Это залог, — пояснил он, и мои губы едва заметно дрогнули. — Я приму, — задумчиво протянула я, тут же как бы между прочим спрашивая: — Вы, кажется, кого-то звали… — О, простите мне мою старость, — повинился он, отворачиваясь к статуе. — Я порой зову вслух тех, кому адресую молитвы…       Моргнув, я посмотрела на старика, на Его Высочество принца Саньлэ и, фыркнув, раздражённо процедила сквозь зубы: — Так извольте быть конкретней, иначе не удивляйтесь, если на ваши молитвы придёт кто-то другой!       Больше я не оборачивалась, однако, пока массивные двери не закрылись за мной, я чувствовала пристальный взгляд холодных голубых глаз.