Чёрный и зелёный

      Часто позже я размышляла над тем, что привело меня к подобному исходу. Почему я выбрала на живую резать грудь, вываливать на землю внутренности и требуху, чтобы с трепетом, не соответствующему товару, протягивать на ладонях иссохшее и почерневшее сердце.       Думала ли я о смерти, что следовала за мной по пятам, жадно выжидая слабость и цепляясь когтями за края плаща? Или о ущербности, что заставляла меня бежать-бежать-бежать туда, где было не увидеть ни чужого счастья, ни плавящихся золотом любящих глаз? А может, это игра судьбы, совпадения обстоятельств, когда ты становишься винтиком необъяснимого механизма Творца и не можешь ни выйти из обоймы, ни попытаться обернуть машину вспять.       Мне было не дано понять, что вдохнуло в меня жизнь, продлевая мучения тогда, когда больше всего хотелось покоя и забвения. Вероятно, в этом не виноват ни ты, ни я, то лишь древнее животное желание человека жить, выгрызать право на существование вопреки всему — вопреки ранам, боли, вопреки воли Творца и даже воли собственной.       Мне просто нужна была надежда, причина, ведь оставшиеся я уже исчерпала, а тут очень удобно появился ты.       Когда меня грубо схватили за руку, выговаривая что-то сомнительное и наглое, я нашла в себе силы лишь поднять мутный взгляд и почувствовать смутное смирение, поразившее меня также, как и собственная беспечность, отправившая меня за лепёшкой в город без оружия, наглости и сил. — Отпустите… — слабо выдохнула я, без особой надежды дёрнув рукой и не особо удивившись, когда моё сопротивление осталось незамеченным.       Мужчина, кажется, загоготал, попытался потащить меня, но моё тело, расслабившееся то ли от ужаса, то ли от облегчения, ему в том помешало. — …Жалкая!.. тащи её… Ты что, совсем?!..       Меня грубо вздёрнули на ноги, сдавили руку, и когда я перестала чувствовать что-либо, включая боль, незадачливого похитителя впечатало в стену. И пока я сидела на мощёной улице, пусто буравя взглядом трещины на камне, игнорируя шум, перед моим лицом появилась пара сапог, и я подняла голову, с недоумением смотря на протянутую руку. Рассмотреть лицо благодетеля мешало солнце, заключившее его фигуру в сияющую раму.       Он сказал что-то, и я ошарашенно моргнула, выдавливая сипло: — Что?.. — Поднимайся, говорю. Долго мне прикажешь с протянутой рукой стоять?       Вздрогнув, будто от удара, я протянула свою в ответ и меня легко подняли вверх, будто я ничего не весила.       У меня была кружащаяся голова, неповоротливое тело и прилипнувший к позвоночнику желудок, а у тебя — твёрдая стать, обсидиановые глаза и мягкие тёплые руки. Всё это меня пленило, заворожило, будто я была незадачливым моряком, идущим за обманчиво нежной песней русалки. Только вот ты, моя русалка, вовсе не старался меня пленить, и нахмуренные брови, раздражение и усталость в твоих глазах то показывали без прикрас.       Я что-то отвечала, растерянно и робко, совершенно для себя не типично, будто во мне вдруг проявился новый человек. То было странно, ведь ты был всё тем же слугой, меня, правда, не узнавшим, но я-то помнила тебя раздражающим блеклым фоном, на котором моему брату удавалось особо ярко сиять.       Во мне бурлило что-то странное, непонятное и противоречивое, но стоило тебе на мой сбивчивый лепет закатить глаза, как это умножилось и усилилось в сотню раз. …Далеко не сразу я припомню, что так делал мой отец, когда у меня в страхе заплетался язык, а слёзы капали на измазанный в краске воротник.

***

— Я согласна.       Выдвигающий уже откровенно слабые, но не менее эмоциональные аргументы Се Лянь, не уделив внимания тому, что его нагло прервали, сначала не поверил: — Что?.. — Я согласна, — любезно повторила я, с наигранной милой улыбочкой опираясь на стол, и не встречавшийся с этой моей стороной Се Лянь озадаченно нахмурился. — Ты прав. Вместе мы быстрее приведём Саньлэ к победе и, если ты считаешь, что сможешь справиться с последствиями, то я буду рада принять твою помощь, брат.       Приоткрытый рот принца Саньлэ, третий день настойчиво убеждавшего меня строить коварные планы с его участием (что, разумеется, сразу же переломит ход войны), отозвался внутри чем-то смутно умиленным и тёплым, и я с любопытством наклонила голову, предполагая, сколько мне понадобится времени, чтобы окончательно вырвать из грудины проросшие цветы цветом янтарных, когда-то любимых глаз. — Замечательно! — наконец воскликнул он, прерывая озадаченную тишину. — Я рад, что ты пришла к верной мысли, и теперь мы быстрее приведём к победе Саньлэ. — Не забывай, брат, если бы не бедственное положение королевства, я бы не позволила тебе вмешиваться в дела смертных, — скрипнув стулом, встала с места я, изящно выгибаясь в спине. — Порядки небес не известны на земле, и сперва ты расскажешь мне те, что касаются невмешательства. Из твоих слов я лишь понимаю, что контроль осуществляет верховное божество, за которым остаётся последнее слово. Это может тебе навредить… — Это мелочи, с которыми я справлюсь, — уверенно ответил брат, и было что-то в его виде, что вызывало былой раздай. Я и успела позабыть, как может он влиять на людей. — Это я решу, — со сталью надавила я, и в его глазах промелькнуло то же удивление. — Если ты согласен действовать со мной, то изволь подчиняться. Ты более не принц. Ты отрёкся от мирского, когда вознёсся. И если ты будешь препятствовать моим планам или действовать в обход, я буду вынуждена… тебя попросить вернуться. — Ты выросла, — вдруг с улыбкой сказал он, и было в ней столько же тепла, сколько и грусти. — А ты всё тот же, — искренне фыркнула я, отводя взгляд и скрещивая руки.       Его лицо отразило что-то тяжёлое и мучительное, и я, подумав, подняла руку, говоря строго: — Оставьте нас.       Довольно быстро в палатке стало пусто и тихо. Мы остались вдвоём.       Все слова, что хотелось сказать, разом выветрились, оставляя кучку пепла и опустошённый взгляд. А сколько бессонных ночей я провела, думая, что прокричу тебе в лицо, сдавив до сини твои предплечья, что горячо прошепчу, стоя на коленях и цепляясь за полы ханьфу, словно отчаявшийся бродяга, что проплачу, схватив себя за трясущиеся плечи.       Но теперь, когда ты стоишь рядом, дышащий, живой, но неизмеримо далёкий, я вдруг поняла, что лучше бы ты умер. Умер и запомнился мне тем, кто держал меня за руку, читал глупые сказки и не считал глупостью мою мечту держать трактир и быть там шебутной хозяйкой. Лучше бы ты умер, чем выбирал прожить вечную бессмысленную жизнь, выполнять просьбы жалких людей и смотреть на меня вечно молодым лицом со статуй и картин, пока я медленно сгибаюсь к земле и теряю зрение и разум. Лучше бы ты умер, чем выбирал не меня. Лучше бы… — Прости меня, — будто прочитав мои мысли, вдруг сказал он, и я недоверчиво посмотрела на его хмурый решительный взгляд. — За что? — просто спросила я. — Плен, — выдавил он, и моё лицо сразу ожесточилось. — Как только узнал, я сразу поспешил на помощь, но… — В этом нет твоей вины, — сквозь зубы процедила я так, как никогда не позволяла в отношении брата. — Нет! — воскликнул он, чуть тише добавляя: — Вовсе нет…       Смотря на его опущенную голову, я отчётливо понимала, что, если бы эту тему поднял бы кто-то иной, то его голова уже закатилась бы под стол, оставляя кровавый след. Но это Се Лянь и… — Это событие ничуть меня не задело, — покривила душой я, пожимая расслабленно плечами и заставляя себя нацепить на лицо лёгкую улыбку. — Нет, пресные каши и пара холодных ночей меня взбесили! Как и эти глупые лица тупоголовых из Юнъань… Но их было легко обвести вокруг пальца. Проще, чем ребёнка обмануть!       Я с фырком махнула рукой, но Се Лянь, явно наслушавшись слухов, прикипел взглядом к скрытым длинным рукавом запястьям. — Не это должно сейчас волновать нас, брат, — решила сместить вектор внимания я и, дав на время внутреннему проявиться во внешнем, сгорбилась, присаживаясь на стол и начиная вертеть кольцо на пальце. — Положение тяжелое… Очень. Мне сейчас не очень легко. И твоя помощь сейчас очень кстати… — Только скажи, я сделаю всё, что в моих силах, — сказал он серьёзно и твёрдо, и я подняла на него наигранно застенчивый и нерешительный взгляд. — Ты же знаешь, что можешь на меня положиться.       Рассеянно покивав, я обхватила себя руками и вздохнула. Он позвал меня по имени, и я начала: — В последнее время враг стал действовать хитрее… Решил избрать главной целью меня. Не то чтобы мне страшно… Просто солдаты рядом со мной постоянно рискуют жизнью, даже лучшие из них не способны уберечь меня от стрелы и… И… — Не продолжай, — мягко сказал он.       Звук его мягких, почти неслышных шагов разбавил тишину, пока ладони не опустились на мои плечи. Я вздрогнула, но с трудом заставила себя не вырваться и не откинуть чужие руки, хотя от напряжения в теле это не спасло. Я подняла неуверенный взгляд, и Се Лянь сказал, решительно глядя мне в глаза: — Тебе больше нечего бояться, я сделаю всё, чтобы уберечь тебя от стрелы… — Ты не сможешь быть всегда рядом, — со вздохом покачала я головой, решив начать осторожно воплощать план. — Твоя помощь будет нужна в других местах, нам придётся постоянно расставаться и…       Глубоко вздохнув, я отвела взгляд, говоря неуверенно и осторожно: — Вот если был бы кто-то… — окончательно стушевавшись и не договорив, я отвернулась. — Ци Жун, — облегчённо улыбнулся он, узнавая во мне того же ребёнка, что стучался к нему в комнату во время грозы, — тебе не о чем волноваться. Я могу попросить о помощи Фэн Синя, он умелый воин и убережёт тебя от беды, пока меня не будет рядом. — Он же лучник, брат, — вздохнула я так, будто это всё объясняло. — Дальняя сила в нашей армии хороша, тебе не стоит утруждаться… — Тогда Му Цин? — доверчиво и просто спросил Се Лянь. — Он хорошо в ближнем бою и не откажет…       Задумчиво покачав головой на описание его слуги, я с трудом удержала предвкушающую улыбку и, сохранив на лице смятение и неуверенность, сказала осторожно: — А как же ты, брат?..       По его улыбке стало ясно, что я поступаю верно, и, выслушав, что он сильный и справится со всем, конечно же, сам, я вздохнула, отталкиваясь от края стола и говоря усталое: — Но только если ты не против…       Се Лянь против не был.