Чёрный и зелёный

      Следующим днём я с мрачным видом сидела за столом и разбирала документы. Совсем скоро мы отбывали из города — требовалось как можно скорей разобраться с данными разведки и поставками вооружения, что вечно то задерживались, то доходили не в полном объёме.       Мир казался теперь совсем другим — он не плыл и не искажался, как в калейдоскопе, а напротив, был пугающе чёток и сер. Серые стены, серый пол, серые люди на фоне серого мира. Лишь собственное отражение чернело в зеркале — расчерчивающая лицо ухмылка, угловатая и резкая, будто вырезанная ножом, искаженные черты лица и зелень глаз, горящая всё также лихорадочно, что я удивлялась — как хватало сил им гореть в посеревшем и выцветшем мире?       Люди-куклы, потерявшие краски, всё также чего-то хотели, не замечая своей серости, не замечая моего уродства. Их глаза-бусинки смотрели на меня в ожидании, и я спокойно улыбалась, молчаливо обещая исполнить все их картонные мечты.       Генерал Фенг, такой же посеревший, свои бусинки не отводил, чего-то ждал от меня и беспокойно поджимал губы. Что-то внутри меня всколыхнулось и тут же затухло. Как мило, что кукла привязалась к кукловоду. Менять марионеточника она бы себе не стала: уж слишком много возлагала на мои руки. Очаровательная, наивная уверенность.       Возвращение другой куклы я не ждала — моя слабина давала ей карт-бланш, и на её месте я бы легко обрубила все нити. Конечно, адъютант Хуа дураком не был и следующим днём стоял в кабинете, настороженно посматривая на меня.       Под моим взглядом он напрягся и сильнее выпрямился. Забранные в хвост волосы спадали на спину, пара непослушных прядей выбивались, неизменная повязка белела на лице, и я задумалась, что будет, если я воткну шпильку в его оставшийся глаз, а эти длинные густые волосы намотаю на кулак и начну тянуть так, чтобы у меня в руке остались они и окровавленные скальп. Будет ли он также самоуверенно смотреть в мои глаза?       Молча усмехнувшись, я опустилась на стул, достала чистый лист и начала писать. Аккуратные, изящные иероглифы ровно ложились на бумагу, и когда последний из них поместился на лист, я выдохнула, свернула его в трубочку и устало швырнула в адъютанта Хуа. — Вали, ублюдок, не скажу, что буду скучать, — пусто прокомментировала я, бросая на него последний взгляд.       Его лицо перестало иметь какое-либо значение. Черты лица, причудливые, хищные и резкие, смазались, казавшаяся красивой ухмылка, обнажающая клыки, стёрлась под давлением сдирающего карандаш с бумагой ластика, а глаз, чёрный-чёрный, как не желающий гаснуть уголёк, стал, как опал — красивым, но пустым. Он сжал приказ, развернулся резко и вышел, растворяясь в толпе для меня уже навсегда. А адъютант Хуа, раздражающий, фыркающий, но такой живой, остался у меня в памяти небольшим светлым пятном. Правда, без лица.

***

      Прошедшее сражение всплывало в сознании редкими проблесками — рука, держащая меч без дрожи, лезвие, вспоровшее мгновением назад глотку, вывалившийся кишечник, закатанные в ужасе глаза, на которые попала грязь, крики-крики-крики, свист стрел и тело, собой прикрывающее… Королевская кровь превыше всего.       В лагере ладонь перестала до боли сжимать меч — лезвие плавно вошло в ножны. Как странно, что человек может привыкнуть ко всему. Даже к смерти. Раз — и она поворачивается к тебе лицом, скаля зубы; два — и её рука проходит мимо, забирая с собой другого, ведь время твоё ещё не пришло. Оно может прийти позже, в сражении другом, а может и тогда, когда битвы закончатся, давая начало другим, более скрытым. И тогда ты всё-таки сойдёшь с ума под действием яда, а может, уйдёшь в её объятия сама. Ведь смерть милосердна — она равняет всех.       Но пока моё сердце бьётся, остывая от битвы, а жизнь наполняет собой каждую клеточку тела — я вижу Му Цина. Его шаг лёгок, уверен и твёрд, глаза горят изнутри, и я хочу воспламениться. На тело набрасывается слабость, но то легко объяснимо. — Господин Му, вы не ранены? — поинтересовалась я, подходя ближе. — Я здоров, не стоит утруждаться, Ваше Высочество, — говорит он, вновь возводя рамки. — Ну что вы, я не могу не… Я… Я хотела поблагодарить! Это же была ваша стрела. Вы… Вы спасли мне жизнь. — Это мой долг, — сухо кивает он, и я тушуюсь. — Д-да, конечно, но… Это было… мило. Ой. То есть зрелищно! Нет, скорее возбуждающе… Возбуждающе восхищение, конечно! Ха-ха-ха, конечно, что же ещё… — Вы что-то хотели? — вздохнув, наконец спрашивает Му Цин, видя, что ещё немного, и я начну мелеть ещё большую чушь. — Да! — вздыхаю я. — Мне нужны вы… То есть не навсегда. Но можно и навсегда! В смысле, ха-ха, такой воин нужен Саньлэ, стоять на его страже, всё такое… Вы свободны вечером? — Зачем вам это? — сузив глаза, поинтересовался он, и хотя это было явным нарушением протокола общения с принцессой, внутри вспыхнула радость, что это был не сухой формальный ответ. — Вы просто… такой потрясающий, — выдохнула я, тут же желая вырвать свой язык. — В смысле! Вы же, ну… Вы умеете делать невозможное, и это так невозможно прекрасно! И-и-и… Мне захотелось узнать вас… ваше… ваши мысли. — Простите?.. — опешил не то от комплиментов, не то от предложения Му Цин. — Вы могли бы помочь мне привести Саньлэ к победе! — удушив себя мысленно двести раз, провозгласила я, выпрямившись по струнке. — Хочу с вами многое обсудить! Это важно! Очень!.. — Что вы творите?!       Му Цин даже на шаг отошёл, когда я склонилась в поклоне, в шоке оглянувшись. — Перестаньте сейчас же! — зашипел он, пытаясь меня вернуть в вертикальное положение. — Так вы согласны?.. — с надеждой выдохнула я. — Согласен, согласен, только выпрямитесь, люди же смотрят!.. — Ох, правда, вы не врёте?.. — выдохнула я, опираясь на его плечо, не в силах ровно стоять на ногах. — Не вру! — цыкнул он, резко вздёрнув меня вверх. Ноги, получив приказ от разума, попытались удержаться, но потерпели крах. — Вы сегодня сногшибательны, господин, — выдала я, чувствуя, как к щекам приливает жар. Му Цин почему-то нахмурился и приложил к моему лбу ладонь. — Кажется, ваша стрела попала не только во врага, но и в одно хрупкое сердце… Или то был купидон? О, как беспощаден ты, извечный сводник! — Вы бредете, — сказал под нос Му Цин, тут же отрывая от меня взгляд и задавая вопрос. Его командный тон привёл меня в восторг так, что смысл слов куда-то испарился. Лицо Му Цина начало плыть. — Ваше Высочество?.. — послышалось откуда-то сбоку. — Да, я высокая, — кивнула я, пытаясь сфокусировать взгляд на юноше передо мной. — А тебе высокие нравятся? — …не… царапи… стрелы?..       Навалилась такая леность и усталость, что я недовольно что-то пробормотала, прикрывая глаза и опуская голову. Последовал очередной вопрос. — Ох, не трогайте меня, я больна! — патетично вырвалось у меня, и я положила потяжелевшую голову на чужое плечо. — Больна любовью…       К несчастью, последние слова разобраться было нельзя, ведь пробормотала я их куда-то в кожаный наплечник. И только я собралась повторить, чтобы этот несомненно важный посыл дошёл до адресата, изо рта вырвался вскрик — поддерживающие моё тело вертикально руки меня подняли. Свет резанул по сетчатке, жар усилился, и я вновь недовольно уткнулась в чужое плечо. — …что… вы видели?.. задела стрела…       Чужие голоса то звучали по-разному, то сливались в один гулкий неразборчивый поток, и в этот момент мне почему-то крайне важно стало, чтобы пальцы мои крепко держали этот рукав. Жар нарастал, голоса кричали-требовали-вопрошали, а перед полуприкрытыми глазами кто-то усердно тушевал окружающий мир. Прежде чем провалиться в небытие, я поняла, что пальцы сжимают пустоту. Им никогда не хватало сил кого-то удержать.

***

      До встречи с ней у меня в груди сидит алмаз — он прозрачен, твёрд и ценен, его не разбить, и каждый прожитый год ограняет его сильней. Она же — глупая девчонка, и в ней нет никакой ценности. Девчонку эту учителя зовут ласково «Наденькой», и искренности в ней ни на грамм: на её лице вечно застывшая улыбка, одинаковая и для одноклассников, и для взрослых.       И Надька эта дура. Дура набитая! Заплетает светлые волосы в косички, сидит на первой парте и знает ответ на каждый вопрос. В классе её не любят, — ещё бы! — таких выскочек не любят никогда. А она этого будто не замечает, всё продолжает подхалимам помогать. Вид делает, что смешки не слышит, только улыбается застывше да пожимает плечами, виновато так — мол, чего с меня ещё взять?       Из груди Надьки этой песок сыпется. Да и вся она угловатая и странная, как кукла, которую набили, чем пришлось, а зашили плохо, абы как, а потом сказали: «А сойдёт!». Песок этот следует за ней, и я удивлялась даже — как она не опустела? Ведь пусть даже и из песка ты состоишь, так что делать — набейся поплотнее, возьми иглу, нитку, зашей прорехи, сожми губы и иди! Но Надька будто не знает таких простых вещей, и на ладонях своих, худых и бледных, преподносит горсти песка всем, а все эти только и рады хохотать да на пол отданное смахивать.       Меня она совершенно не волнует — вот совсем-совсем! Надька слишком другая, как пришелец, из другого мира присланная. И я это понимаю, когда возле музыкального класса слышу её игру.       Скрипка в её пальцах кажется другой, а может, закатное солнце, попадая на блестящий лакированный бок, превращает её во что-то иное. Надька же всё та же — худая, чистенькая и нескладная — крепко жмурится, будто кровавое небо вот-вот брызнет ей в глаза, и водит смычком… Вправо-влево-вбок.       Вправо-влево-вбок. Лёгкий шёпот, едва слышный и обволакивающий. Он обхватывает меня, словно нежные объятья, щебечет смотреть, не отрывая взгляда, завораживает незаметно. Говорит мне о несбывшемся, о мягкости зелёной травы, о трелях соловья… О теплоте руки, о сладком пробужденье, об аромате пирога, что пахнет на весь дом, а ещё о смехе, причитаньях и морщинках, притаившихся в уголках глаз…       Вправо-влево-вбок. Голос, тихий, неуверенный, почти робкий. Говорит о порванных тетрадках, о волосах, стянутых в тугие косы, об отутюженном воротнике, о мозолях на пальцах, что уже не болят. Что-то о близком и далёком, о поджатых губах и скользящем мимо взгляде… Он проходит мимо вновь, вновь и вновь…       Вправо-влево-вбок. Ты кричишь. Так громко… Почему же? О застывшей улыбке плачет твоё сердце? О том ли, что песок не способен на слёзы? Но почему тогда скрипка плачет за тебя…       Последняя нота, последний раз пройдясь по щеке, умирает в музыкальном классе. И в трауре замирает весь мир, замираю и я на том же входе с ведром и шваброй, как нелепый рыцарь, что пришёл на крик о помощи, не сумев найти лошади и копья. Надькина ладонь прохладная — я вскидываюсь, встречая её удивлённый взгляд. Она проводит ладонью по моей щеке, стирает слёзы. А я только осознаю, что плачу.       Глаза её светлые-светлые, такие доверчивые, будто говорят безмолвно — не говори ничего, останься, раздели со мной эту ноту. Но я не рыцарь — времена рыцарей давно прошли -отталкиваю её от себя и спешно ухожу. Копьё позорно падает на паркет.       Надька мне не нравилась никогда — глупая девчонка с песочным сердцем. Но когда она сжимает до побеленья губы и спасает листы с нотами, безвозвратно проигравшими бой в луже, я зачем-то помогаю ей, вздёргиваю за руку и обещаю купить новые. — Это Бетховен, — шмыгая носом и слабо улыбаясь, зачем-то сообщает она. — Бетховен… Как собака? — наблюдая блеск света на её щеках, глупо спрашиваю я. Она смеётся. — Да, но этот Бетховен не лает, он… Поёт. — Почему тогда его нотами пела ты?       Она задумчиво склоняет голову и рассеянно улыбается. Её рука всё ещё находится в моей.       Через десять лет мне не хватит пары мгновений, чтобы сжать эти пальцы. Ты кричала мне о боли, а я, дура, не смогла понять.