Чёрный и зелёный

      В подвале было сыро – с потолка капала вода, и всё моё существо сосредоточилось на звонком стуке капель о камень. Пять, шесть… Двенадцать…       В голове смешались и крики солдат, и предсмертные хрипы, и бульканье крови в перерезанном горле, и лязг мечей, не оставляющий в покое даже сейчас. Перед глазами всё кружилось и двоилось, будто все силы вытекли из тела, оставляя пустую оболочку, способную лишь на примитивный счёт и прерывистый стук зубов.       Саньлэ одержало сокрушительную победу - теперь не оставалось сомнений, что бунт будет подавлен. Окружённый город, последний оплот повстанцев, закричал в огне, и огонь тот отливал на свету ярко зелёным. Происки демонов то или богов победителей волновало мало – им он не доставлял ни малейшего вреда, и мои возвращающие дух речи прогоняли дрожь и заставляли крепче взяться за меч.       Сопротивление было подавлено в зародыше, и торжественный – траурный – ход принцессы, окружённой вооружённым войском был встречен глухим плачем и давящей тишиной голодных, измученных длительной осадой жителей. Кажется, я что-то обещала, как и все правители, стараясь не обращать внимания на свои сгнивающие внутренности, говорила о переменах, будущих планах, и огонь лихорадочно горел уже в моих глазах.       Не знаю, что раздирало больше – плата Тени или испуганные, животные глаза простых жителей Саньлэ, но до комнаты, приготовленной Тао Фенгом, я дошла на одном упрямстве. В подвале было пусто за исключением зеркала, – моя неуверенная просьба – к которому я не могла подойти уже третий час.       На руках уже отсутствовали ногти, и окровавленное мясо вместо пальцев гипнотически притягивало взгляд. Я поднимала и разглядывала бледные исцарапанные ладони, трогала языком пустоты вместо зубов, а стекающая с лица струйка крови показывала, что эти изменения не обошли и его.       Накрытое тканью зеркало манило и пугало – что-то шептало, что лучше не смотреть, но мне слишком долго удавалось носить маску, скрывая неприглядную правду от самой себя. Я долго мучилась в сомнениях, и не знаю, что в итоге подтолкнуло меня сдёрнуть тряпку с зеркальной глади: может, животный ужас людей, готовых поверить и демону, может, всезнающая улыбка Фенга и его понимающий взгляд, а может, мне самой хотелось сдёрнуть все личины и узнать гниющее нутро.       Зажмуренные глаза я отрыла не сразу, а открыв, увидела себя не целиком, а нелепыми фрагментами. Напуганные и блёклые глаза, как у дохлой рыбы, в ужасе распахнулись, и я ладонью неловко прикрыла кровоточащий порез на шее. Когда же то было?.. На первый или на второй день? А сколько всего их было? Кажется, я начала молить и ползать на коленях уже на третий… А все ногти мне вырвали на шестой. Помню лишь ржавую бляшку на ремне у державшего плоскогубцы и мягкий лунный свет, под которым кровь казалась чёрным дёгтем. …Проникающий за решётку лунный свет был единственным, что помогал понять время. Бросили меня на камень, когда солнце светило кроваво-красным и когда хрипы в груди раздирали горло. Теперь я дышала ровно, а солнце давным-давно закатилось за горизонт. У меня было несколько часов, чтобы подумать, придумать выход, спланировать побег. Но расплавленный мозг всё надеялся на эфемерное спасение, а ноющая боль в теле молила прикрыть глаза. Я выплюнула кровяной сгусток и перевернулась на спину. На потолке было восемьдесят две трещины. Я тихим шёпотом пересчитала их все: первая, вторая, третья… …Щека горела огнём, спины я не чувствовала вовсе, а хриплый бас четвёртый час повторял одно и то же, словно кукла, или опустевшими глазами на куклу больше походила я? Крошки в бороде, грязь под ногтями и моя кровь на его лице и замызганном переднике – в голове пролетела отстранённая мысль, что если бы не пустой желудок, меня рвало бы, не переставая. Он вновь просунул иглу мне под ноготь, из моего рта вырвался уже привычный скулёж, и уже привычно его губы вновь повторили: «Расположение третьей роты». Я попыталась подсчитать, который раз слышу эти слова и сбилась раза с двадцатого, повременив, задумчиво нахмурила брови. Мне сдавили щёки, поворачивая лицо к крошкам на бороде. Вновь прозвучали слова, смысл которых потерялся часе на третьем. Они показались мне до того смешными, что я тихо засмеялась себе под нос. Сущей нелепостью показалось и чужое суровое лицо, и походящие на жало у пчёл иглы, и я, что вдруг сбилась со счёта. После удара воздух в лёгкие проник не сразу, но я продолжила тихо хохотать. Вновь прозвучали пустые-пустые слова, и я вновь начала считать. Девять, семь, восемь… …Это был четвёртый день, – пятый, шестой или двенадцатый? – когда помимо куска чёрствого хлеба и воды я увидела ржавый ключ. Мой сбитый с толку взгляд остановился на стражнике, что нервно оглядывал округу, и вспыхнувшая едва надежда тут же потухла, когда я попыталась подскочить. Раздавшийся хруст и шлёпнувшееся на камень тело вернули в реальность, и я, вздохнув, молча отвернулась от ошарашенного взгляда к стене. Стоило бы и запомнить, что у меня сломаны ноги. Следующий раз я вижу его лицо поздней ночью после пыток. Он стоит у прутьев и горячо шепчет обещания, пустые и несбыточные, но мне так хочется верить. Его зовут Ву Ши, он из разведки, он просит подождать, продержаться ещё чуть-чуть. Говорит что-то о моих близких, что королевская семья меня ждёт, что я кому-то там нужна. Ложь такая чистая и откровенная, что мне бы закрыть уши, обличить лжеца да признаться в бессилие, но вместо этого я вцепляюсь окровавленными руками в прутья и смотрю на него жадно-жадно – никогда ложь не была так сладка. …День семнадцатый, – двадцатый, двадцать первый? – когда я оказываюсь в камере вновь. У меня впервые сорван голос, – от произнесённых им проклятий кружится голова – а фантомные прикосновения ощущаются по всему телу. Чужой хохот и издевательское «принцесса» стоит в ушах, и тишина вокруг так давит-давит-давит. Тело сжалось в дрожащий ком в углу, пока уцелевшие зубы прокусили плоть на пальцах. Я всхлипываю и выдыхаю, всхлипываю и выдыхаю, и всё повторяю, что меня кто-то там ждёт. За решёткой стоит луна, и я твержу себе, что рано или поздно взойдёт солнце. Осталась лишь пара часов. Совсем немного, правда? Одна секунда, двадцатая, пятая… …Был тридцатый день, – четвёртый, пятый, первый? – когда клетка открывается вновь. Я не жду хорошего, не жду и плохого, жду, когда всё просто пройдёт, и считать мне больше не придётся. Ву Ши кажется напуганным и возбуждённым, и что-то животное и стремящееся к жизни разгорается во мне вновь. Я не чувствую боли, когда бегу, и примотанные к ногами палки вместо костей кажутся данными с рождения. Сражение снаружи отходит на второй план – я вижу солнце, вижу, вижу, и оно касается моей истерзанной кожи ласково, будто мать. Но мгновение проходит – Ву Ши кричит мне что-то на ухо, я киваю и пытаюсь бежать следом. Начинается суматоха, сущая круговерть – я не могу разобрать, где чужие, где свои. Пятно крови на палатке, перевёрнутый котелок, разбитая посуда… Мне кричат бежать, и я могу лишь испуганно кивать, судорожно цепляясь за чужой рукав. Но вот его вырывают, и лицо Ву Ши такое простое и ясное отпечатывается навечно в памяти испуганной кривой гримасой. Его руки толкают меня бежать, и я бегу. Пробегаю, правда, немного – чей-то точный взмах, и я лечу на землю, глотая кровь и пыль. В глазах почему темнеет, когда из горла толчками вытекает алая жидкость. А небо над головой видится таким красным-красным, разливающим багрянец по всему небесному ковру. И как всё это странно, подумалось мне: будто вековая людская жестокость отпечаталась на небе, а солнце, как и человек, пускает кровяные брызги на нём лишь при рождении и смерти. Только где человек, а где то вечное светило? Загораться и угасать вечно не наша прерогатива. Мы иссохнем, истлеем, превратимся в пыль, и некому будет оценить наших мечтаний, грёз и надежд. Солнце на небе показалось жестоким и неумолимым судьёй, но разве я нуждалась в порицании или одобрении? Я ненавидела красный, ненавидела и жёлтый, но мне так хотелось рисовать. Сколько картин ещё не написано, сколько оттенков не найдено? Пускай палитра была и скудна, а художник рисовал дрожащими пальцами, но разве он заслуживал в конце полотна, испорченного и изрезанного даже не своими руками? Мне так хотелось жить. Жить-жить-жить… Вдыхать запах цветов или крови, – совсем не важно – бежать по траве, вспоминать зелень глаз матери, находить её следы в шёлке и тонких стебельках, брать чёрную тушь и ставить мазки аккуратные и широкие, резкие и тонкие, длинные, короткие, неважно-неважно-неважно… Я столько всего не успела увидеть и зарисовать, и ни разу не осмелилась запечатлеть солнце. Всё это промелькнуло в один миг, ошеломляющий и тревожный. Один короткий миг, и я прикрыла глаза. …Тело ощущалось чужим, странным и неповоротливым, но оно было, и оно было моим. В ноздри забился запах крови и жжёного металла, я вновь была жива – была жива?.. Тонкие ноги-спички всё норовили сломаться, но я упрямо шла вперёд. Лежащие в округе трупы с нашивкой армии Саньлэ приковывали взгляд, встречающиеся на пути люди что-то испуганно кричали и убирались с пути. Летящую в плечо стрелу я схватила на лету, удивленно посмотрела на побледневшего стрелка, его лицо показалось смутно знакомым. Он бил меня кнутом или выдирал зубы?.. Через пару мгновений я в растерянности продолжила путь. Вторая и третья стрелы пролетели мимо, четвёртая и пятая попали в спину и грудь, и только на шестой ноги подогнулись, и я упала на колени. Взгляд остекленело остановился на знакомом лице. Выражение ужаса, застывшее на лице Ву Ши, было неправильным: он должен ободряюще улыбаться, тайком протягивая мне миску супа, должен говорить мне о доме, о Саньлэ, о чём-то, что принято считать значимым и важным, должен смешить, неумело и глупо, и радоваться моим дёрнувшимся в улыбке уголкам губ. Но не должен лежать с распоротой грудью на земле, он не должен, совсем нет. В груди разгорелся пожар – будто в едва тлеющий уголёк подкинули охапку соломы. Я сжала зубы и закричала так по-детски оглушительно и глупо, но зелёный огонь будто этого лишь и ждал, заполонив собой всё. Горели палатки, деревья, стрелы и кричащие люди, но я едва ли слышала их. Пока моя обезображенная рука убирала с лица Ву Ши слипшиеся в крови и грязи волосы, а губы шептали просьбы открыть глаза и поскорей проснуться, можно было ненадолго сделать вид, что всё хорошо, и мы оба скоро вернёмся домой.       Отражение в зеркале оглушительно хохотало – хохотала и Тень. Впрочем, её никогда и не было, была лишь я: то чудовище, которым я стала.