Музыкальная шкатулка

Резкий выдох, привычно выбивший воздух из лёгких — и видение, поистине смилостивившись, выпустило Уэнсдей из своих объятий, крепость и притягательность которых спровоцировали совсем не ту реакцию, к которой она могла бы быть готова даже в теории. Особенности совсем недавно проявившегося дара любой другой нашёл бы обременительными, чрезмерно неудобными и даже болезненными — любой другой, но не юная мисс Аддамс. Ей, напротив, нравилась недостижимая для остальных привилегия оставаться наедине с прошлым или нырять в воды одного из вариантов будущего. И по возможности влиять на то, что Вселенная демонстрировала как нечто предначертанное, но всё ещё податливое, как застывающая карамель. Физический же дискомфорт она воспринимала как плату за это право. Даже так сильно тяготящее её в реальной жизни общение внутри видений было той единственной его разновидностью, которое Уэнсдей почти не ненавидела. Ещё бы: ведь раскрыть тайну чудовища, устроившего охоту близ Невермора ей помогает дух предка семьи Аддамс, одна из первых изгоев — девушка по имени Гуди. Расследование, придавшее совсем иной смысл её нахождению в этой казавшейся поначалу такой ненужной школе, Уэнсдей ставила во главу всего: существовавших правил и даже законов, безопасности собственной и тех людей из её окружения, кто опрометчиво предлагал свою помощь. Выше их поистине нелепых чувств и слабостей, отвлекаться на которые было бы слишком абсурдно. С помощью Гуди видения, связанные с монстром, неумолимо вели Уэнсдей к разгадке. Плавно, постепенно, неспешно и неотвратимо. Вот только как оценивать то, что ей довелось лицезреть несколькими мгновениями ранее, мисс Аддамс понятия не имела. Разве что один из главных подозреваемых в наличии второй сущности стал его основным участником. Странностей ничто не предвещало: она просто-напросто прикоснулась к своей виолончели. Повторенное множество раз действие, ставшее за долгие годы занятий игрой на любимом музыкальном инструменте чем-то сродни ритуалу: считавшей себя бесчувственной и безэмоциональной юной особе нравился контраст собственных всегда прохладных пальцев с теплом древесины, которая на какое-то время делилась им с ней. Словно давало импульс, энергию для вдохновения, выплеснуть которую после этого было единственным условием существования. И вложенная в исполняемое ею музыкальное произведение сила выходила наружу чем-то совершенно самобытным, новым и неизменно провокационным. Но не в этот раз: прикосновение к виолончели перенесло её в совершенно иную реальность, в существование которой Уэнсдей Аддамс категорически отказывалась верить. — Что ты делаешь здесь? — вроде бы тон её голоса прозвучал привычно, хотя девушке не понравилась сама необходимость анализировать его в принципе. С другой стороны, она имела полное право быть удивлённой. Ксавьер Торп в её видениях до этого не появлялся ни разу. — Это твоя фантазия, — ответил он спокойно, внимательно вгляделся в её лицо и, будто найдя там что-то, чего ему так не хватало, отвернулся к мольберту с полотном, которое буквально пару часов назад невольно продемонстрировал ей. — Ты и думай, что я здесь делаю, — договорил Ксавьер, нанеся на портрет самой Уэнсдей с виолончелью серию тёмных штрихов, обозначивших тень на её лице. — Это не фантазия, это видение. И все они так или иначе связаны с монстром. Раз я вижу тебя, значит, неспроста ты мой главный подозреваемый, — сложив руки на груди, ответила Уэнсдей, внимательно осматривая хижину, которую Ксавьер сделал своим убежищем и в которую она несколько раз вламывалась без его ведома. — Или ты увидела то, что не должна была видеть, услышала то, чего не хотела слышать, и теперь пытаешься понять, какие эмоции я у тебя вызываю, — не удержавшись от весьма раздражающей и самодовольной ухмылки, парировал он, после чего отложил кисть и отвернулся от играющего на виолончели изображения Уэнсдей к оригиналу. — Мы оба ясновидцы, Аддамс. И твоё отрицание для меня мало что меняет. Ведь прямо сейчас ты здесь и со мной. — Я не стала бы тратить время на это, — покачала она головой в ответ, отчего чёлка цвета вороньего крыла упала на глаза, сделав в её восприятии импровизированное убежище Ксавьера ещё более тёмным и мрачным. Ещё более приходящимся ей по душе. — И моё появление здесь имеет только одну причину: найти доказательства, которые позволят упрятать тебя за решётку. — И, конечно, тебя привело сюда именно расследование? — интуиция позволила уловить в его вопросе нечто странное. Будто её пытались поймать с поличным. Только вот при всём своём уме Уэнсдей не могла взять в толк, в чём именно. — Расследование — единственная причина, по которой я ещё торчу в этой школе. Думала, ты и без озвучивания осознаёшь этот очевидный факт. Так что оставь свои попытки выдать желаемое за действительное. Это выглядит чересчур жалко, — договорила Уэнсдей, наградив его презрительным взглядом исподлобья. — Я другое спросил, Аддамс, — отозвался в ответ Ксавьер, подавшись на пару шагов ближе к ней, но не нарушил незримых границ, которые эта девушка ревностно охраняла. — Мне можешь не отвечать, но хотя бы для себя самой придумай оправдание. — В придумывании того, чего попросту нет, с тобой конкурировать мне в любом случае бессмысленно, — отчеканила Уэнсдей, с раздражением отмечая, что собственные аргументы звучат куда менее убедительно, чем ей бы того хотелось. — Я дважды вломилась к тебе, солгала, что хочу пойти с тобой на бал, а в итоге пошла с другим. Понятие гордости настолько тебе чуждо? — Ты любишь боль. И одиночество, — ещё несколько осторожных, едва заметных шагов в её сторону, которые бдительная девушка заметила. Заметила, однако осталась стоять на месте, у стола, на котором совершенно хаотично располагались кисти, краски и какие-то наброски. Гуди дала понять, что пройти этот путь Уэнсдей суждено в одиночку, однако в этом видении тоже должен был быть смысл. И пытливый ум жаждал понять, какой именно. — Пожалуй, мне должно льстить, что ты так щедро одариваешь и тем, и другим, — Ксавьер подошёл совсем близко, склонившись над ней. Так, что неожиданно для себя Уэнсдей заметила, что его большие, чуть навыкате глаза, до этого невольно ассоциировавшиеся с огромными глазищами монстра, зелёного цвета. Что видит в них не только насмешку, но и тень печали, позволить заметить которую он точно не планировал. И, конечно, ту боль, которую успела ему причинить. И невольно погружаясь в какую-то неведомую до этого эйфорию. — Видения появляются от прикосновений к какому-то предмету, не так ли? — Вопрос ответа не требовал. — Так к чему ты прикоснулась, чтобы очутиться здесь со мной, Аддамс? — Виолончель. — Неожиданно для себя попадая под магнетизм его взгляда, послушно ответила Уэнсдей. И одновременно вынужденно приняла тот факт, что окончательно запуталась с причиной и следствием того, отчего продолжала оставаться здесь, в этой хижине. С ним. — Любопытно. И, разумеется, не объясняет ровным счётом ничего. Правда думаешь, что от простой болтовни сможешь найти ответы на свои вопросы? — словно подслушав мысли, Ксавьер приблизил своё лицо к её, будто давая последний шанс остановить происходящее. Обрести контроль над видением. Сбежать прочь и убедить себя, что её интерес к парню, чьё дыхание прямо сейчас чувствовала на собственном лице, связан с одним только расследованием. — Отнюдь. Но одно могу пообещать наверняка: хоть пальцем ко мне прикоснёшься — и рисовать не сможешь уже никогда. — Тогда обойдусь без рук, — пожал плечами Ксавьер и медленно, увлекая её пристально следить за собственным движениями взглядом, опёрся сначала одной, а затем второй ладонью о стол по обе стороны от неё. Закатанные до предплечья рукава рубашки обнажили его аристократичные гибкие руки, на которых, несмотря на полумрак, отчётливо видны были выступающие вены. Неожиданно для себя Уэнсдей нашла их вид довольно... волнующим. Однако следующая неожиданность заставила моментально забыть о предыдущей. В противовес предшествующей плавности собственных движений, Ксавьер одним резким движением превратил и без того минимальное между их лицами расстояние в несуществующее: он поцеловал её. Руки Уэнсдей невольно также отчаянно сжали столешницу, глаза широко распахнулись. Гортанный стон из его горла вырвался непроизвольно, резонансом проникнув в её губы, спустился глубже, будто пытаясь достучаться до безэмоциональной души. Пытаясь сокрушить ту стену, которую она воздвигла по собственной воле. Её дыхание сбилось, а голова была запрокинута, словно она всё ещё танцевала на том злополучном балу и кто-то из изгоев с особым даром останавливать время заставил застыть её в одном из па. Ксавьер покрывал её губы поцелуями, а она не отвечала. Каждую секунду осознавала, что ей по силам уничтожить его даже в этом видении. Унизить, растоптать, поставить на место так, что он никогда уже не оправится. Цитируя его самого, щедро одарить болью. Тем более это могла быть проверка от Гуди на готовность в одиночку исполнить предначертанное. Однако, Уэнсдей продолжала стоять, прислушиваясь к собственным ощущениям, пока его губы осторожными, медленными движениями двигались по её. Сделав и без того тысячу шагов ей навстречу, Ксавьер оставлял за ней решение о том, кто украдёт её первый поцелуй. Пусть и лишь в видении. Что, если этот ненастоящий поцелуй положит конец сомнениям о том, каков её истинный путь? Что, если Гуди, напротив, хочет, чтобы её потомок последовала за происходящим с нею здесь, на территории грёз? Чтобы объятия главного подозреваемого разочаровали так сильно, что потом, в реальной жизни, вовсе не появится намерений поцеловать того, кому симпатизирует куда сильнее? Что, если это единственный способ не распыляться в дальнейшем и на все сто раскрыться в своём истинном предназначении? Существовал только один способ получить ответы на собственные вопросы. И Уэнсдей не была бы собой, если бы трусливо от него отказалась. И тогда, решившись, она ответила на поцелуй. Первые мгновения мысли были сосредоточены на одной лишь механике процесса: рот Ксавьера приоткрылся, её губы раздвинулись, а язык уверенно ворвался в его рот также, как и его в её на несколько миллисекунд ранее. К собственному удивлению, желания отстраниться не возникло: сердце в груди забилось, казалось, вдвое быстрее и так предательски громко, что не услышал бы разве что глухой; потребность в кислороде будто стократно возросла, а учащённое дыхание, ставшее следствием, позволило понять, что исходящая от Ксавьера смесь запахов дорогого парфюма, красок, мятной жвачки и чего-то острого и мускусного вызвал то же непонятное волнующее ощущение, что и вид его оголённых предплечий. Ещё одна её страсть — писательство — тут же напомнило о себе порывом яркого вдохновения. Уэнсдей подумала о том, что сумела бы без особого труда нарисовать его словесный портрет на страницах собственной истории подобно тому, как он изобразил на холсте её саму. Каждый штрих, жест, движение будто знакомили с Ксавьером Торпом заново, и образ, который невидимыми мазками постепенно формировался в её воображении, отражал такую гармонию, такую целостность, что она разрешила себе не думать о той его сущности, на которую упоённо охотилась. Его губы были мягкими и одновременно требовательными, он будто находился под влиянием какой-то неподконтрольной магической силы и при всём желании не смог бы остановиться. В попытке впустить чуть больше кислорода в лёгкие Уэнсдей ахнула, Ксавьер же будто только и ждал от неё какой-то реакции и, перестав исследовать её рот, переключился на шею. Начал осыпать её мелкими, рваными поцелуями, отчего головокружение Уэнсдей только усилилось, а верхняя пуговица на воротничке форменной рубашки стала казаться сносным аналогом виселицы, которую вот-вот используют по назначению. Когда его зубы царапнули кожу, пронзивший тело электрический разряд возбуждения на мгновение прочистил голову воспоминанием о собственном запрете для него использовать руки. И тогда верхнюю пуговицу из петли освободили собственные пальцы. Она почти убедила себя, что приток крови к мозгу определённо поможет справиться с этим наваждением, однако когда его язык прошёлся по добровольно оголённому чувствительному месту за ухом, она невольно вздрогнула от того, как незнакомо и вместе с тем мучительно-сладостно заныло внизу живота. Его губы с новой силой прижались к пульсирующей венке на шее Уэнсдей, продолжая испытывать и без того трещащий по швам самоконтроль, ласкали так, что, казалось, каждый участок кожи горит от его прикосновений. И желание, чтобы таких вот пылающих от страсти частей своей плоти стало как можно больше, заставило здравый смысл капитулировать настолько, что осознание застало её врасплох только когда касание пальцами уже следующей пуговицы выкинуло юную мисс Аддамс прочь из видения. С несвойственной для самой себя суетливостью она вскочила на ноги, быстро окинула взором комнату и только убедившись, что ни Энид, ни Вещи там не было, вновь опустилась на колени рядом с виолончелью. Перед глазами прыгали чёрные точки, на губах словно остался запах проклятой мятной жвачки, а то, как продолжало неистово колотиться сердце, подтверждало, что непосредственно к выходу из видения её состояние не имеет никакого отношения. Руки невольно легли на пуговицу, которая, конечно, была на месте, в петле. В одно движение Уэнсдей высвободила её, однако облегчение не наступило. Для чего Гуди погрузила её в это видение? Теория с разочарованием и становлением на путь истинный едва ли могла быть состоятельной: если мисс Аддамс и была сейчас разочарована, то только тем, что происходящее там с нею так вероломно прервали. Что ответов на собственные вопросы так и не получила. Как и подсказок о том, что могло бы подтвердить её выводы о вине Ксавьера в нападениях на студентов. Взгляд неумышленно нашёл виолончель, и навязчивая мысль о том, станет ли она проводником в хижину снова, возникла сама по себе. И прежде чем передумать, она быстро поднялась на ноги, в два шага почти что подбежала к инструменту, на секунду задержала руку и, сделав глубокий вдох, второй раз прикоснулась к тёплой древесине.