No one ever

      Люцерис растекается по простыни, как снег под ладонью, воет, как вьюга, и плачет капелью.       — Эймонд, — зовёт он, цепляясь за плечи, — Умоляю, не уходи. Не оставляй меня одного.       Сердце мечется в груди, изнывая, тянется навстречу объятьям и тёплой постели — туда, куда Эймонд возвращается каждую ночь. Он отчаянно хочет остаться: послушать сердце, послушать Люцериса, послушать пустоту внутри, но снова превозмогает себя и, обхватив пальцами мокрое от слёз лицо, шепчет в самые губы:       — В следующий раз не уйду.       Люцерис не верит ему. Он тычется ртом в запястье, целует слепо, твердит, задыхаясь: "Останься-останься-останься".       Его слёзы стынут на коже, а Эймонд лжёт:       — В следующий раз. Обещаю.       И уходит под сдавленный плач.       Он едва успевает проскользнуть за дверь и после видит белую вспышку, за ней — лицо Алис.       — Ты играешь с огнём, — говорит она строго, и если забыть, что Алис ведьма, можно решить опрометчиво, будто она беспокоится. — Однажды ты не успеешь и больше не очнёшься.       Эймонд стряхивает с себя её руки и поднимается с её колен.       — Это огонь играет со мной. Неужели ты думаешь, что именно я властвую над ним?       Ведьма молчит и тяжёлым взглядом говорит о том, о чём не смеет сказать словами.       Алис предупреждала, что так будет, что он станет жадным, что он пустит корни. Люцерис пустил в нём корни задолго до того, как они оказались в одной постели. Нельзя извести его, прекратив их встречи: против Люцериса не придумали средства — нет средства против любви, вины и одиночества. Всё это — в нём. Всё это — во снах Эймонда.       Эймонд увяз, и ему безразлично насколько. Он искусственный и истлевший, он — тусклая оболочка себя прежнего, он существует лишь для того, чтобы в сумерках вновь и вновь возвращаться к мальчишке, которого лишил жизни и который в отместку лишил жизни его.       Люцерис и Эймонд оживают под пальцами ведьмы, пока она поёт колыбельные, уводящие страждущих к тем, по кому они безутешно маются. Алис отмеряет им четыре тысячи ударов сердца и после тащит обратно в мир, где есть лишь мрак и необходимость притворяться.       У Эймонда иссякли силы, как иссякли причины разрывать душу пополам. Он долго не мог выбрать, но выбор сам настигает его — Эймонд кладёт голову на плаху и смежает веки в ожидании прощального поцелуя стали на коже.       Люцерис целует холодно, не скрывая тоски во взгляде.       — Ты уйдёшь сейчас, — он не спрашивает, не пытается удержать: он будто смирился, но Эймонд не верит его смирению — это злость, это хитрость, это показная обида.       Не смирение, нет. Люцерис не умеет проигрывать, поэтому Эймонд вынужден проиграть.       Он касается лбом его лба и пальцем оглаживает губы.       — Хочешь, чтобы я ушёл?       Люцерис жмётся тесно и голодно, выдавая истинное желание.       — Ты хочешь уйти.       Эймонд бросает взгляд за его плечо — узкая дверь вибрирует и идёт волнами. Он слышит приглушённый голос, взывающий к здравомыслию, и обнимает Люцериса крепче.       — Больше не хочу.       Люцерис вздрагивает, смотрит недоверчиво, смотрит с надеждой.       Эймонд улыбается. Сердце отмеряет четыре тысячи первый удар. Дверь исчезает, и не остаётся ничего, кроме нежности тела в его объятьях.       — Теперь ты принадлежишь мне, — в мягком шёпоте звучит торжество, вместо пульса звучит тишина.       Руки обвивают шею ласковой петлёй.       Всегда принадлежал лишь тебе одному, Люцерис.