No one ever

      В проклятой забегаловке несёт старым горелым маслом вперемешку с сахарной пудрой, и каждый вдох здесь неумолимо приближает к инсулиновой коме.       Эймонд уже надышал на смерть в тридцать пять: он уверен, его кровь теперь такая же липкая, как поверхность прилавка, от которой двенадцать чёртовых минут назад ему пришлось отдирать чек за два больших капучино с корицей и за четыре пончика с шоколадной глазурью. Никаких пончиков уже не хочется — он их из воздуха поел, спасибо, — но заказ оплачен и фарш назад не провернуть: остаётся нервно изнывать в ожидании, глядя на сонного, как весенняя муха, баристу.       Эймонд трагично вздыхает, возведя глаз к потолку. Парень за плечом, приняв страдательную эстафету, вздыхает трагичнее: капучино Эймонда хотя бы в процессе варки, а тот бедолага пока только лениво шарит взглядом по витрине, очевидно балансируя между решением остаться ради стаканчика кофе и клубничного пончика, к которому упрямо его взгляд возвращается, и решением уйти ради сохранения времени, нервов и нормального уровня сахара в крови.       Эймонд барабанит пальцами по прилавку, смотрит в окно на Люка, подпирающего спиной фонарный столб, пожимает плечами в ответ на вопросительно поднятые брови — нет, я не могу сесть на него сверху, чтобы он пошевеливался — и видит, как разочарованно качается кудрявая голова — я же говорил, что лучше зайти в ту кафешку на перекрестке.       Люк, конечно же, прав, надо было зайти в ту кафешку — они в той кафешке любимые клиенты, и меню знают от и до, и на скорость варки кофе им ни разу не приходилось жаловаться, но Эймонда потянуло на новизну, поэтому он и стоит здесь, гипнотизируя решётку вентиляции, окружённый сахарно-пудровой взвесью, вот уже — о боже — шестнадцать минут. И слушает, как тяжелеет дыхание почитателя клубничных пончиков.       Бариста наконец поворачивается с двумя бумажными стаканами в руках, и Эймонд, не стесняясь демонстрировать крайнюю степень недовольства, бухтит под нос:       — Хвала Господу. Я уже состариться успел.       Баристе на его недовольство откровенно насрать.       — Ваш капучино, — он вручает Эймонду кофе в подставке, следом — коробку пончиков, улыбается фальшиво и по-солдатски чеканит: — Приятного аппетита, приходите ещё!       Ни за что на свете, — думает Эймонд, фыркает, цокает, собирается уйти, но — день же до этого был и так чересчур прекрасным, правда? — врезается в парня за спиной. Его выстраданный капучино летит к чертям: прямо на пальто, прямо на брюки, прямо на белые кроссовки, прямо с последними каплями терпения.       Эймонд сжимает опустевшие пальцы в кулак и, ощущая, как по ногам расползается горячее мокрое пятно, в усталом отчаянии выдыхает:       — Ёбаный в рот, блять.       Застывший в ужасе клубнично-пончиковый идиот в ту же секунду вопит:       — Боже мой! Пожалуйста, простите! — он принимается охать, ахать, вздыхать, беспомощно размахивать руками в попытке сделать хоть что-нибудь, но он сделал уже всё, что мог, и теперь ему остаётся лишь причитать раздражающе: — Кофе не очень горячий? Вы не обожглись? Я так виноват, простите, как мне загладить свою вину?       Эймонд цедит:       — Всё в порядке, забудьте.       От неуклюжих кретинов больше пользы, когда они ни во что не вмешиваются.       Он бросает взгляд за окно, на Люка: тот неподвижно наблюдает за развернувшимся представлением, и от холода в его глазах всё внутри переворачивается. Пора убираться отсюда, но прорваться сквозь настойчивого незнакомца не так-то просто: тот, скуксившись, сокрушается:       — Как же в порядке? Вы промокли насквозь.       Он преграждает путь и выглядит таким несчастным, что у Эймонда не хватает наглости просто грубо послать его и свалить. Эймонд мнётся, снова смотрит на Люка — тот клонит голову в бок, спрятав руки в карманы, — сглатывает и говорит твёрдо:       — Это уже не исправить. Я должен идти.       Он вышагивает из кофейной лужи, но его локоть тут же оказывается в плену чужих пальцев.       — Подождите, я не могу вас так просто отпустить!       Сука.       Эймонд высвобождает локоть так стремительно, что клубничный пончик выпадает в осадок, смущается, краснеет — понимает всё же, падла, что хватать людей нехорошо, — но лепечет упрямо:       — Пожалуйста, позвольте оплатить вам химчистку.       Взгляд Люка за окном наливается свинцом, как и сердце в груди Эймонда, но нельзя просто взять и сбежать — идиот точно побежит следом.       — Не нужно, говорю же, всё в порядке, — Эймонд почти умоляет, всем телом тянется к выходу и всей душой надеется на то, что Люк по ту сторону стекла злится исключительно из-за разлитого кофе.       Он ощущает его взгляд остриём сверла у виска.       — Я настаиваю, — настырный придурок лезет во внутренний карман своего пальто, а у Эймонда спазм сжимает горло так, что дышать становится трудно. — Вот, возьмите, это моя визитка. Прошу, позвоните мне.       Эймонд хватает визитку быстрым точным движением, как болотная лягушка комара.       — Хорошо, позвоню, — он лжёт, кивает мелко и вырывается из душащего плена чужого навязанного общества с коробкой пончиков в руке, с мокрыми штанами и с тахикардией.       Эймонд призывает всё своё самообладание, чтобы организовать лицу безмятежное выражение, но его максимум — это замаскировать напряжение под злость: в конце концов, на него вылили почти литр капучино, за который он сам заплатил.       Визитка жжёт пальцы и острыми углами впивается в ладонь. Эймонд судорожно думает, как бы от неё незаметно избавиться, но урны поблизости нет, а выбросить на асфальт — сомнительная идея: Люк точно увидит и точно неправильно поймёт. Эймонд украдкой прячет визитку в карман пальто — дома он первым же делом смоет её в унитаз.       Люк отлипает от столба и выгибает бровь. Эймонд, всплеснув руками, спешит оправдаться:       — Какой-то придурок в очереди врезался в меня — и вот! — он указывает на брюки в молочно-кофейных пятнах и очень старается не звучать виноватым: объективно он ни в чём не виноват, но всё же чувствует, что облажался. — Плакал наш капучино. Пошли скорее домой, пока я не околел.       Эймонд ждёт вопросов, но Люк пожимает плечами и ни слова не произносит: он молчит всю дорогу до дома, и его молчание пугает. Пропуская вперёд на входе в подъезд, Люк подмигивает ему, и тревога стихает, Эймонд улыбается и даже устало утыкается лбом Люку в плечо, пока они поднимаются на лифте.       Кажется, пронесло.       Когда лифт открывает двери на их тринадцатом этаже, Люк, взяв Эймонда под локоть, выводит его в коридор, где наконец нарушает молчание:       — Тот парень в кофейне... Твой знакомый?       Господи. Чёрт. Чёрт.       — Нет, я его впервые видел, — Эймонд выверяет слова и регулирует тон, надеясь на правдоподобное безразличие в своём голосе.       — Точно?       — Точно, — он кивает и натянуто усмехается. — Я не могу знать каждого жителя Лондона. Это был просто какой-то неуклюжий болван.       Люк ищет ключи по карманам, замечает походя:       — Ты нервничаешь, — и будто бы ему всё равно, но это, скорее всего, совершенно не так.       Эймонд фыркает и сам понимает, насколько неубедителен его спектакль.       — Вовсе не нервничаю.       — Почему ты нервничаешь? — Люк шутливо толкает его в плечо. — Я всего лишь спросил, знаешь ли ты того парня.       Эймонд чувствует, как сверло впивается в висок. Он говорит чётко и строго:       — Я не знаю того парня.       Люк улыбается скупо.       — Хорошо, я тебе верю.       Какая чушь.       У порога квартиры, пока Люк гремит ключами, Эймонд допускает смелую мысль сбежать, но в тот же момент решает, что слишком себя накрутил, и входит следом за Люком, захлопнув дверь. Он сбрасывает грязные кроссовки, усыпанные коричной пылью, и слышит рядом:       — Хочешь снова увидеться с ним?       — С кем?       — С тем неуклюжим болваном.       Эймонд замирает, поднимает взгляд — Люк смотрит на него неподвижно и тяжело. Карие глаза в тусклом свете прихожей кажутся чёрными.       — О чём ты?       Люк тянется к его пальто, ныряет в карман двумя пальцами, вынимает визитку вместе с сердцем Эймонда — что-то обрывается внутри, падает и умирает.       — Прекрати лгать.       Нет, всё же не пронесло.       — Он... — голос подводит: Эймонд блеет, как овца перед волком, и наверняка выглядит разоблачённым, застигнутым врасплох. — Он хотел заплатить за химчистку и поэтому оставил...       Люк свирепеет в миг:       — Прекрати лгать! — он хватается за отвороты пальто, толкает к двери, кричит: — Прекрати лгать, глядя мне в глаза!       Эймонд убеждает себя, что контроль ещё не потерян, что до Люка ещё можно достучаться, но его уже колотит — их обоих: от страха и гнева, — и хорошим это не кончится.       — Я не лгу! Клянусь, я собирался выбросить её!       Люк встряхивает его, как пустую коробку от молока. Верхняя пуговица отрывается, скачет по полу, оглушает стуком, а Эймонд цепенеет в чужих руках.       — Так почему не выбросил? — горячее дыхание обжигает губы: между ними не остаётся ни воздуха, ни доверия — всё сгорает в ненависти.       Эймонду сказать нечего: он не выбросил визитку, потому что не смог придумать, как сделать это незаметно — такое объяснение Люку не понравится. Ему всякое объяснение не понравится, ему эти проклятые объяснения и вовсе не нужны: он объяснил себе всё сам, теперь ждёт лишь повода и находит его в молчании — оно и служит ответом.       — Ублюдок, — рычит Люк, выходя из берегов. — Я тебя, шлюху, насквозь вижу!       Он вминает Эймонда в дверь, отстраняется — и, замахнувшись, бьёт по лицу.       Люк выше и больше, его ладонь тяжёлая, его ярость не знает ни границ, ни контроля. Он сокрушительный, и Эймонд, коротко вскрикнув, рушится: падает на колени, не сумев удержаться, прохладными пальцами касается пылающей щеки, слизывает каплю с нижней губы, старается не паниковать.       Хотя бы не кулак, — думает Эймонд, сглотнув слюну, отдающую железом. — Кулак разбил бы скулу, и опять пришлось бы врать на работе о скользком кафеле в ванной.       — Неблагодарная тварь!       Люк снова бьёт, но теперь по другой щеке. Шею пронзает боль от резкого движения головы, и в висок стучит кровь: "Лишь бы не разозлился сильнее."       Это всегда лотерея — степень его гнева. С ним бесполезно бороться, и главное сейчас не подливать масла в огонь.       Эймонд прячется в локтях, оттуда взывает к своему жестокому, карающему божеству:       — Люк, остановись! Давай всё спокойно обсудим!       Его божество из тех, кто не внемлет молитвам.       — Ты не понимаешь слов, Эймонд! — Люк склоняется над ним, отнимает руки от лица, вынуждает смотреть на него. — Не понимаешь заботы и любви! Ты просто жадная до хуёв дырка, готовая раздвинуть ноги перед первым встречным!       Эймонду почти не больно: он знает, что единственная цель Люка — задеть, что Люк не думает так в действительности, что всё это быстро закончится, если быть осторожным и не раздувать пламя.       Он пытается снова:       — Люцерис, пожалуйста, посл...       Люцерис не слушает, не слышит и становится всё больше не собой.       — Думаешь, ты нужен ему? — он шипит, как вода на раскалённых углях, дёргает за ворот, кричит не своим голосом: — Думаешь, ты, блядь уродливая, нужен кому-то, кроме меня?!       Эймонду совсем не страшно и совсем не больно — просто нужно быть осторожным.       Он глохнет от тишины и пульса, дрожащими пальцами обхватывает напряжённые запястья — это не просьба и не мольба, это ласка, призванная задобрить зверя, — и срывающимся шёпотом произносит, глядя единственным глазом в глаза Люцериса:       — Я никому не нужен. Только тебе. А мне нужен только ты.       Это правда, и её тоже приходится терпеть.       Люцерис ищет в нём ложь, но лжи в нём нет — лишь ожидание света во мраке.       Мрак густеет, когда Люцерис выпрямляется, расстёгивая пряжку ремня.       — Открой рот, — он требует, и внутри, где без того расползается пустота, всё леденеет и крошится.       У Эймонда немеют губы, сжимается горло, и он скулит жалко, выталкивая остатки воздуха из лёгких:       — Люцерис, прошу, не надо.       — Открой свой грязный рот, мразь.       Люцерис тычет в онемевшие губы головкой, мешает предэякулят с кровью, и лучше подчиниться, чем испытывать его терпение — Эймонд подчиняется: открывает свой грязный рот — грязный рот никому не нужной уродливой бляди — и позволяет заполнить себя, позволяет толкнуться в глотку. Он давится, а Люцерис рычит, хватая его за волосы:       — Ты же хотел заполучить член, вот и наслаждайся. Только для случки и годен, подстилка ебаная.       Не только, нет, он не думает так на самом деле — Люцерис так не думает.       Люцерис трахает его рот, как силиконовую игрушку, будто в нём нет ни души, ни чувств, ни хотя бы мяса.       — Чёрт бы тебя... Блять, Эймонд!.. — он входит на всю длину, упирается в заднюю стенку горла до острого желания вывернуться наизнанку и заливает рот горячей спермой. Эймонду никогда не нравился вкус — солёный, оседающий горечью на корне языка, — но Люцерис велит: — Глотай, — и Эймонд послушно глотает.       Он смотрит снизу, молчит и ждёт, когда разойдутся тучи. Слюна и кровь щекочут кожу на подбородке, боль пульсирует в висках в такт клокочущему сердцу, от того, что произошло только что, тошнит, но нужно просто претерпеть — и всё встанет на свои места.       Люцерис, брезгливо кривясь, впечатывает подошву ботинка в плечо Эймонда — с отчаянной злобой, с неиссякающей силой. Эймонд падает, затылком ударяется о паркет прихожей, и в голове раздаётся пронзительный звон.       Сквозь звон он слышит:       — Сука, вывел меня опять.       И после — стук шагов.       По потолку плывут резкие тени и чёрные точки мух. Солнце выглядывает из-за туч рыжими закатными лучами.       Нельзя лежать здесь, на грязном полу, мешаться под ногами — Люцерис ещё не остыл, любая мелочь может снова его взбесить, — поэтому Эймонд торопится встать, держится за стену, плетётся в кабинет, где валится на диван прямо в пальто с оторванной пуговицей, прямо в высохших, пропахших корицей брюках. Он не шевелится, не издаёт звуков, ему жарко и ему пусто. Он прячется и ждёт сигнала, знака, намёка на то, что лёд тронулся, и когда Люцерис спустя час или вечность смеётся там, за стенами — смотрит фильм или листает видео в тиктоке, — Эймонд выдыхает.       Он стаскивает себя с дивана и с себя — пальто, раздевается, уходит в ванную, закидывает брюки в стиральную машину и придирчиво изучает в зеркале свои новые украшения: лопнувший капилляр в глазу, кровь, размазанную по подбородку, ранку от клыка на внутренней стороне нижней губы. Эймонд полощет рот до тех пор, пока не вымывает вкус спермы, его лицо немеет от ледяной воды, но это поможет минимизировать отёк — и Эймонд терпит.       Он входит на кухню, где Люцерис, нависнув над телефоном, пьёт кофе с пончиками, и делает кофе себе. Он старается не показывать, что обижен или напуган, но не заводит разговор — Люцерис молчит тоже, только искоса мажет по нему взглядом и после снова утыкается в экран.       Буря миновала — теперь всё будет, как прежде.       Эймонд уходит с кружкой в спальню и там читает до позднего вечера в одиночестве и тишине. Он ждёт следующей, завершающей стадии: она наступает, когда Эймонд, отвернувшись к окну, пытается заснуть.       — Эй, малыш, не спишь? — голос Люцериса мягок, а уродливая блядь превращается в малыша. — Прости, я немного вспылил сегодня, — ладонь ложится на плечо, сжимает нежно, и приходится всю волю собрать, чтобы не дёрнуться прочь. Люцерис утыкается носом в шею, где оправдывается, согревая жарким дыханием кожу: — Ты же знаешь, я так люблю тебя, что от малейшей мысли об измене завожусь. Это инстинкт, его невозможно контролировать.       Ладонь скользит по плечу к локтю — Эймонд ловит её своей.       — Я всё понимаю, Люцерис.       — Ты злишься?       Он бы не посмел.       — Нет, не злюсь.       Люцерис почти хнычет сзади и елозит игриво.       — Ты называешь меня Люцерисом, когда злишься.       Эймонд никогда не замечал такого. Он невольно улыбается, лаская большим пальцем выступающую косточку в суставе.       — Я не злюсь, Люк.       Люк поворачивает его на спину, громоздится сверху, и хочется заорать сначала, но Эймонд замечает, как он смотрит — с такой жадной любовью, что перехватывает дыхание, — и обмякает под ним, уверенный, что ему ничего не грозит.       — Мне страшно тебя потерять, — отчаянно шепчет Люк, поправляя Эймонду пряди у виска. — Не представляю, что случится со мной, если ты уйдёшь. Тот парень так пялился на тебя, а ты с ним любезничал, и я... — его голос срывается, а взгляд блуждает по лицу Эймонда, будто в стремлении наглядеться. — Даже вспоминать не хочу. Это очень больно — видеть любимого человека с кем-то. Постарайся не давать мне повода, хорошо?       Эймонд облизывает пересохшие губы — Люк неотрывно следит за кончиком его языка — и обещает:       — Я постараюсь.       Он тут же оказывается спелёнанным ревнивыми руками.       — Ты такой понимающий, — мягкие кудри щекочут шею, и ключицу обжигает поцелуй. — Мне с тобой невероятно повезло. Безумно люблю тебя.       Эймонд неуклюже гладит его по голой спине.       — Я тебя тоже безумно люблю.       Они не занимаются сексом — Люк никогда не настаивает после своих вспышек — и просто лежат, обнявшись, пока Люк не засыпает у него на плече.       Эймонду не спится — день был слишком сложным. Он выскальзывает из объятий, постели и спальни, идёт на кухню за стаканом воды и на обратном пути натыкается взглядом на визитку, белеющую у коврика в прихожей.       Он замирает и прислушивается к звукам — тишина. Люк спит и не поймает его.       Эймонд чувствует себя рецидивистом, когда поднимает с пола причину своей бессонницы. Он вчитывается в ажурные буквы на перламутровом картоне: Роберт Дарклин, дизайн интерьеров — творческая личность, поэтому такой идиот. Эймонд пытается вспомнить, как Роберт Дарклин выглядит, и вспоминает только то, что тот здоровый, как платяной шкаф, — здоровее Люка, а уж Эймонда и подавно.       Здоровый неуклюжий идиот.       Темноволосый ещё, точно. Заботливый наверняка, раз навязывал свою чёртову химчистку. Такой смог бы защитить от... От всякого.       Эймонд вертит визитку в пальцах и сам не знает, что пытается решить для себя, но Люк кряхтит в спальне, возится, и Эймонд, очнувшись, вздрагивает. Он рвёт перламутровый картон на четыре части, идёт в туалет и ни секунды не сомневается, когда бросает обрывки в унитаз.       Он жмёт кнопку слива убеждённый, что всё делает правильно. Не существует отношений без проблем: люди ссорятся, ищут компромиссы и мирятся с тем, в чём компромисс найти не удалось. Это нормально, когда ты делишь свою жизнь с кем-то. В погоне за идеалом есть риск остаться одиноким.       Люк ревнив и вспыльчив, но он рядом и любит Эймонда безумно, а Эймонд умеет терпеть его любовь.