Жутко неудобный костюм

      Очередным вечером Урарака в очередной раз зарылась в учебники и тетради. Цую и Деку зарылись рядом с ней. Когда получилось высунуть нос из конспекта по литературе, оказалось, что все в общей гостиной заняты тем же. Как и вчера и за день до этого. Завтра возобновят уроки, нужно готовиться. Бакуго, наверное, тоже готовится. Только у себя в комнате совсем один. Когда же он наконец вернется и станет прежним собой? С одной стороны, его стремление справляться со стрессом самостоятельно, отстраненно и в уединении от других вызывало тревогу и сопротивление. Очако ведь точно не хотела бы оставаться одной в трудные периоды жизни. С другой стороны, Очако откуда-то знала, что оставить парня в покое, дать свое свободное от нее пространство — лучшее решение. Хотя и непростое. А еще трудно выполнимое. Столько раз она с трудом подавляла в себе желание подойти и обнять Кацуки покрепче, и еще чаще — пойти и постучать в его комнату. Чтобы тоже обнять покрепче. Но нет. Разумная часть Очако упрямо твердила, что так неправильно. Что нужно дать время и пространство. И она была права.       Вернулся Бакуго уже на следующий день. Видимо, занимался он особенно усердно, и в первый день занятий нахватал высших баллов сразу по нескольким предметам. Даже Момо не так хорошо подготовилась. А уж после тренировки сомнений в возвращении Бакуго не осталось. Буквально на последней секунде он смог уложить Киришиму на лопатки в их жарком спарринге, за которым Урарака с завистью пыталась наблюдать, и из-за которого пропустила очень неслабый удар от Тоору. Невидимые кулаки бьют также больно как видимые. Особенно, когда отвлекаешься.       На следующий день Урарака снова отвлеклась, но уже от домашки по математике. Точнее Бакуго сам ее отвлек. Всего на чуточку миллисекунды раньше, чем он сказал, что ее круглой голове позарез нужна глюкоза, Очако почувствовала приятнейший аромат свежеиспеченного счастья. Такой обычно витает поблизости от комнаты Сато-куна. Счастьем оказался хлопковый чизкейк. Давно она не ела с таким наслаждением. Лучшее в мире суперароматное, гипермягкое, мегавоздушное, экстралакомое гастрочудо. И чашка зеленого чая — запить. Весь вкус жизни ощущался на языке. Даже глаза автоматически закрылись, чтобы его как следует прочувствовать. А когда открылись снова, она увидела то, по чему так скучала — улыбку Кацуки. Стало и радостно и немного неловко. Ну почему у него улыбка всегда какая-то хищная с примесью злорадного превосходства?       Очако уже открыла рот, чтобы от всей души поблагодарить за угощение, но Кацуки забрал опустевшее блюдце и тише обычного сказал первым: — Отработаешь потом, Круглолицая. Когда научишься решать хотя бы элементарные уравнения. Можно было бы с уверенностью возразить, что уж элементарные-то уравнения давно решены, и осталось всего одно, просто оно реально сложное, но Очако склонилась над тетрадью молча. Уравнение она решила (возможно, даже правильно) только минут через сорок. Потому что мысли о том, как потом отрабатывать божественно вкусный наимягчайший десерт, мешали сконцентрироваться на переменных.       "Потом" наступило достаточно быстро. Кацуки поинтересовался насколько все плохо у Очако на учебном фронте и не соблаговолит ли она прикатить свои щеки по известному адресу и опоздать в назначенное время. И вот в четверг вечером почти ровно в девять часов Урарака покатила, то есть пошла в сторону левой половины общежития. Неожиданно Кацуки встретил ее еще на полпути — в общих комнатах. А пока встречал, успел поугрожать и отругать Киришиму, Серо и Каминари, которые весело махали с дивана ему вслед и желали удачи в личной жизни. Кто-то из них даже присвистнул. Очако стремительно покраснела и максимально невинно заулыбалась. Поскорее бы убраться отсюда. Подальше и на подольше. Просто прекрасно, что Кацуки разделял ее мнение. Гостиную они покинули вместе и довольно стремительно. Как же хотелось уже поскорее остаться наедине. Очако очень соскучилась по своему парню, его горячему телу и жарким поцелуям.       Но не тут-то было. Очередное препятствие в виде старосты чуть не врезалось в них на входе в лифт. — Смотри куда прешь, Очкастый! — моментально отозвался Бакуго прямо в лицо Ииде.       Вход в лифт оставался заблокирован старостой, который сделал глубокий вдох и поправил очки на переносице. Ну все. Сейчас начнется приступ фирменного строжайшего занудства. — Добрый вечер, Урарака-кун, Бакуго-кун, — начал Иида, и Урарака очень тихо пробормотала что-то вроде "здрасте", — во-первых, попрошу общаться более уважительно, во-вторых, не стоит стоять так близко к прибывающему лифту — это может привести к неприятному столкновению или даже к травме. — Я щас приведу тебя к травме, — оскалился Бакуго, и Урарака прижалась к нему посильнее, чуть не вцепилась в него. Но реакция Бакуго оказалась весьма неожиданной. Он тоже притянул ее поближе. Теперь они стояли бок о бок, тесно-претесно. — Угрозы здесь излишни, Бакуго-кун, и я недоговорил, — не сдавался Иида и переключил внимание на Очако, — Урарака-кун, возможно, тебе стоит воздерживаться от столь частых посещений мужской половины нашего общежития.       Урарака одновременно почувствовала и стыд, и тревогу и возмущение, потому что в чем-то он прав, но воздерживаться ей тоже жуть как надоело. А еще она почувствовала как рука Бакуго осторожно и супер незаметно сместилась с ее спины на ягодицу. Видимо, он тоже не фанат воздержания. — Не твое гребанное дело, что нам стоит делать, а чего не стоит. Свали. — Иида все еще стоял на месте, поэтому Бакуго напрягся (по крайней мере, напряглась одна его рука), и продолжил нежелательную беседу. — Правила, с которых ты так торчишь, Урарака не нарушает, так что захлопнись и вали отсюда. Например, перечитывать устав академии и правила общаги. То, что Бакуго умел обезоружить даже словом не переставало удивлять Очако. В определенном смысле он точно мастер общения. Но Иида все еще не сдавался. — Я знаю правила, Бакуго-кун. И все же успеваемость Урараки-кун за прошедший месяц снизилась на девять процентов, поэтому я рекомендую ей воздержаться от посещений твоей комнаты и уделять больше внимания учебе.       Запахло надвигающимся взрывом. Очако осознала и то, что учебе действительно нужно уделять больше внимания, и то насколько она покраснела за последние пару минут, и то, как же ей жарко пониже спины. От этих осознаний и растущего напряжение она немного сдвинула плечи и качнула бедрами. На Бакуго это произвело очень странный эффект. Теперь он все также незаметно положил руку на другую ягодицу Очако. — Беспокойся о себе, Очкастый, ты ведь у нас тоже не лидер по успеваемости, — обезоруживающе выдал Бакуго, — а если Урарака будет отставать, я ей займусь, — рука Бакуго начала медленно поглаживать Урараку в такт его словам, — уж будь уверен, подтяну ее как следует, — и как следует сжала ягодицу, почти больно, так что Очако чуть не пискнула. Стояла она (вся красная, похоже, аж до пяток) максимально неподвижно. От напряжения Очако прослушала краткий ответ старосты и не поняла как оказалась в лифте, где к ней никто не прикасался, но ощущения пониже спины были как будто к ней до сих пор прикасались. И как следует. Только звон прибытия на нужный этаж и прохлада коридора потихоньку вернули на землю. Вообще, конечно, очень напрашивалось наподдать Бакуго по заднице за его смущающие эксперименты, но он и стоял, и двигался как будто специально максимально неудобно для Очако и ее возмездия. Значит, как-нибудь в другой раз.       Приятно было осознать, что все препятствия пройдены и они наконец-то прибыли в пункт назначения. Тут же вспомнилась и цель путешествия. А долгожданный звук открывающейся двери мигом поднял настроение. Стоило только порог переступить, как стало ясно насколько же сильно они соскучились по поцелуям. Непонятно, кто больше. С восторгом и наслаждением Очако снова шарила под футболкой Кацуки, пытаясь не растаять под его горячим телом. Дышать становилось все труднее. Сытости не наступало, но темп как будто сбавлялся сам. Вообще-то, его сбавлял Бакуго. Это можно было понять еще когда он только начал поднимать руки все выше и выше от ее талии. Но Очако поняла это только когда он уже почти полностью обхватил ее правую грудь своей левой ладонью. Так осторожно, медленно и приятно, что пришлось прервать поцелуй и вдохнуть поглубже. Внутри все просто горело. То, с каким энтузиазмом ее тело откликалось на такие осторожные и медленные прикосновения Бакуго, и пугало и требовало продолжения. — А можно выключить свет, пожалуйста? — тихо попросила она в надежде хоть немного утихомирить свои страхи.       Бакуго молча слез с кровати и выполнил ее просьбу. А еще зачем-то снял с себя футболку. Кажется, он рано выключил свет. Это же мечта — наедине увидеть его вот так частично обнаженным. Или не частично. Причем мечта сбыточная, а потому дразнящая. Теперь водить руками по его спине стало еще более приятно. Волнительно. Захотелось тоже что-то с себя снять. Но страшно. Бакуго продолжил там же, где остановился, только поцелуи в губы сменились поцелуями в шею. Лежа под этим прекрасным полуобнаженным произведением спортивного искусства и пытаясь не стонать от поцелуев в шею, Урарака разрывалась между тем, чтобы вслух позволить Кацуки делать с ней все, что ему захочется, и тем, чтобы немедленно прекратить происходящее. Золотая середина никак не находилась. Да еще и рука Очако соскользнула со спины Кацуки прямо к резинке его домашних штанов. Кажется, тех самых. Ниже нельзя — он не разрешает прикасаться к самым потрясающим своим мышцам. По крайней мере, пока. Это, кстати, нечестно, учитывая что вытворяла его рука в ходе последнего разговора со старостой. Ладно. Раз туда пока нельзя, может быть, можно попробовать в другую сторону?       Осторожно, в темпе выбранном Кацуки, Очако ощупала сначала косые мышцы пресса, а потом подкралась к остальным. И тут все оказалось просто потрясающим. Если прямо сейчас двинуть со всей силы кулаком или даже коленом ему в живот, есть риск повредить кулак. Или колено. Хотя, конечно, бить не хотелось. Только гладить. Еще есть риск в ближайшее время очутиться в лужице, потому что тело Очако откликалось на прикосновения к самому шикарному в мире прессу слишком трепетно и слишком влажно. Тело Бакуго тоже реагировало на Урараку весьма заинтересованно. В этом и виделось спасение. Бакуго больше не мог так сосредоточенно ласкать ее шею и грудь, когда Урарака последний раз пересчитала кубики и опустила руку пониже.       Этот, уже знакомый ей орган был почти таким же твердым как те самые кубики. Только более подвижным. Так и просил обнять себя и не отпускать. Поэтому Урарака осторожно гладила его, а если он дергался, обнимала своей ладонью чуть покрепче. Жаль только ладонь была маленькая и потихоньку уставала от таких обнимашек. Зато (что удивительно и прямо таки парадоксально) это неплохо отвлекало от желания позволить Кацуки делать со своим телом все, что захочется. Как будто это желание тут же перекочевало к нему и даже усилилось. Какой удобный проводник у нее в руках. Кацуки все реже целовал Очако и все меньше сжимал ее грудь. Да и в целом, выглядел так, будто это он сейчас вслух разрешит ей делать с собой все, чего захочется. Удивительно. Похоже, Очако держала в руке даже не просто проводник, а целый волшебный жезл, дающий власть над его обладателем. И действительно, стоило только попросить Кацуки лечь рядом, как он тут же попытался втиснуться между Очако и стеной. Размер кровати с трудом позволял это сделать, поэтому Очако подвинулась и повернулась на бок, приглашая Кацуки лечь на спину и расслабиться. Что он и сделал. Какой же послушный он иногда бывает. Просто прелесть.       Очако не удержалась от соблазна снова пересчитать кубики. Несколько раз. Пока она наслаждалось более чем идеальным рельефом, волшебный жезл активно напоминал о своем присутствии и требовал внимания. Пришлось продолжить поглаживающие обнимашки. Но что-то не клеилось. Твердый и сильный, но при этом нежный и хрупкий орган как будто заскучал, а Бакуго уже тянул свою руку помощи. Очако этому не обрадовалась. Власть над Бакуго так окрыляла, что делиться ей совсем не хотелось. А для этого нужна смелость. Которая имеет свойство слегка увеличиваться в темноте. Именно в темноте и получилось наскрести и немного смелости, и много любопытства, чтобы легким движением руки одновременно ограничить Бакуго доступ к дающему власть волшебному жезлу и открыть для себя чуть больше. Ладно, намного больше. Идея занырнуть под последние преграды реализовалась раньше, чем пришла в голову. Во-первых, было страшно, что Бакуго этого не одобрит. Во-вторых, страшно что Очако опять как-нибудь накосячит. В-третьих, просто страшно и все. Поэтому в полумраке смелости и любопытства смотрела Очако строго на шикарный рельеф шикарного тела. Не в лицо своему парню и не в лицо своей затее.       От ее смелого прикосновения Кацуки дернулся почти всем телом и не удержался от ругательства, но препятствий не чинил. Очако погасила мысль о том, что ему больно еще в зачатке, и не стала убирать руку. С большей вероятностью ему бы это не понравилось. Но и смотреть куда-то кроме полюбившихся ей и сейчас частенько подрагивающих кубиков не могла. Вот бы рассмотреть и потрогать их при свете. А вот рассмотреть то, что Очако держала в руке, желания у нее вообще не возникало. Хотя ощущения были приятные. Он такой тепленький, тверденький и в отличие от остального Бакуго покрыт очень нежной и очень тонкой кожей. Такой беззащитный. Да, его определенно приятно трогать. Только делать это нужно очень аккуратно. Очако напряглась в попытках вспомнить что они вместе с Кацуки делали с этой штукой в прошлый раз и попыталась воспроизвести все то же, но помедленнее. Все-таки страшно накосячить и сделать больно. Она просто не переживет, если ранит его снова.       Вспомнилось, что самая верхняя часть того, что у нее в руке, — самая волшебная, и внимания ей нужно побольше. Как выяснилось позже, самая волшебная — это не преувеличение. Очень-преочень скоро и оттого неожиданно, кубики на животе Бакуго стали такими твердыми и отчетливыми, что это было хорошо заметно даже в темноте. Сам Бакуго весь напрягся, а Урарака почувствовала как ее ладонь стала покрываться чем-то мокрым, теплым и скользким и с непривычки замедлилась. Следом она почувствовала как поднимаются ее настроение и самооценка. Как будто все гормоны счастья разом выделились. Ну чистое волшебство.       Кацуки отдышался и стал сыпать редкими нецензурными междометиями. Очако поняла, что это он так выражает радость и похвалу. Еще немного они полежали в тишине, а потом Кацуки потянулся к тумбочке. Скорее всего за салфетками. Кожу на пальцах Очако начал стягивать странный холодок, и любопытство снова захватило ее разум. — Я, пожалуй, пойду помою руки. — Давай, — кивнули ей в ответ.       Очако осторожно нащупала свои тапочки, пересекла темную комнату, добралась до уборной и чистой рукой дотянулась до выключателя. Той же рукой она закрыла за собой дверь и включила воду. Наконец-то можно рассмотреть эту странную субстанцию получше. Вопросы тут же замелькали в голове, шустро сменяя друг-друга. Оно больше белое или больше прозрачное? Почему оно стягивает кожу и сворачивается? Почему его так много? Или это мало? Почему оно так необычно пахнет? Чем-то химическим. Какое оно на вкус?       На последнем вопросе любопытство одолело все прочие инстинкты. Урарака, все еще смелая, радостная и переполненная эмоциями, легонько коснулась странной субстанции кончиком языка, — вроде бы ничего, вполне съедобно, — и сразу попробовала еще, уже побольше. И тут ее накрыло жестокое осознание того, насколько же это невозможно отвратительная гадость. Урарака молниеносно попыталась засунуть под кран и обе руки, и открытый рот, яростно отплевываясь и разбрызгивая воду. Какая же препротивная мерзость. Фу! Еще и отмывается с трудом.       В попытках избавиться от гадкого, ужасно неприятного ощущения во рту Урарака обнаружила на полочке над раковиной ополаскиватель, судорожно открутила крышку и щедро отхлебнула. Одновременно с тем, как она прочитала на этикетке "Взрывная мята", во рту начало жечь так, будто она отхлебнула концентрированной ледяной кислоты. Глаза заслезились, и пришлось чихнуть. Потом еще раз, уже громче. Потом прокашляться. А дальше Урарака просто пыталась добыть из крана всю воду, сколько там есть, чтобы промыть рот как следует. Откуда он вообще взял настолько ядреный ополаскиватель? Это же химическое оружие, а не средство гигиены.       Когда ощущение ледяного жжения немного утихомирилось, Очако сначала пришла в ужас от того, сколько воды разбрызгалось на нее саму и на ранее идеально чистое пространство уборной Бакуго, а потом вздрогнула и пришла в ужас еще больше от того, что этот самый Бакуго постучал в дверь и поинтересовался все ли с ней и ее щеками в порядке. — Дддд-даа, — дрожащими голосом протянула Очако, — я просто очень сильно открыла кран и теперь тут все в воде. Я случайно. Извини. Плечи с облегчением опустились. Но тут же напряглись снова. Потому что Бакуго открыл дверь. К счастью, он не вошел, а только протянул ей чистое полотенце. Очень кстати. Она вытерла и руки, и лицо, и шею, и немного волосы, которым тоже досталось. Дверь Очако открыла с самым виноватым видом. Свет в комнате снова был включен, а шикарные кубики, к сожалению, спрятались обратно под футболку. — Эммм. Наверное, мне нужно убрать за собой. Бакуго заглянул в уборную и уставился на Урараку одновременно и с улыбкой, и с недовольством. — Как ты, блять, умудряешься вымутить хаос из ничего? — Ну я просто, — растягивая слова, зашевелила извилинами Урарака, — я просто хотела закрыть кран, а вместо этого очень сильно открыла. И растерялась. — Бакуго продолжал недовольно улыбаться. Что еще можно придумать, чтобы он не начал докапываться до истины? Придумалось только то же, что было сказано ранее. — Извини. Я все вытру. Не ругайся, пожалуйста. Но он и не думал ругаться. — Забей. Я сам уберусь. — Его голос смягчился, а брови Урараки удивленно поползли вверх. Она уже хотела возразить, но Бакуго только шире заулыбался. — Ты слишком хорошо себя вела, а после этого еще и фонтанируешь во все стороны.       Ну и пошляк. Ему точно надо наподдать, да побольнее, за такие бесстыжие высказывания. Но Очако, конечно, не стала этого делать, а поспешила пожелать спокойной ночи и покинуть его комнату.       Только оказавшись на лестнице, она выдохнула. И всю обратную дорогу думала о том, что самая опасная вещь в мире — это любопытство.