Раненный в сердце

      — О чем ты думаешь?       Вопрос застает тебя врасплох.       — О чем я думаю?       — Именно так.       Она само спокойствие. Как ей это удается?       — О нашей с тобой жизни.       Хочется взять ее за руку. Выдавить из себя эти несчастные три слова. Но между вами неспокойно перекатывает волны холодный Атлантический океан. Твое новое оправдание.       Видеосвязь нестабильна. В Лос-Анджелесе бушует гроза. Она поднимает голову и смотрит куда-то вверх. В окна ее квартиры бьется дождь. Ты тоже невольно бросаешь взгляд на небо, но наталкиваешься лишь на кромешную тьму, неровно присыпанную звездами, словно кто-то неряшливо бросил в небо горсть муки. Ты сидишь в саду в плетеном гамаке, и у тебя уже начинает болеть спина. Ты называешь ее имя, как будто оно может придать тебе сил.       Она только улыбается едва заметно и бросает невпопад:       — Если тебе интересно, мы уже близко.       И одной этой легкой улыбки хватает, чтобы осветить ее лицо изнутри. Она всегда смотрит так, словно в ее взгляде отражается целая Вселенная. Она приоткрывает рот и тяжело выдыхает. Сожалеет ли она? Ты надеешься, что нет. Это тебе надо сожалеть. Это ты сбежал, оставив ее одну стоять на ступенях университета, где она набрала высший балл. Чтобы быть с тобой. А ты, помешанный на науке, не смог.       Ты ждешь, что в следующую секунду с ее губ сорвутся слова и сложатся в невероятную теорию, которая объяснит все законы мироздания разом. Но смысл как всегда ускользнет от тебя, потеряется где-то в ночном тумане среди белых скал Дувра. И это будет только твоя вина. Ты собираешь волю в кулак и открываешь рот, но из него вылетают лишь приглушенные звуки, едва ли различимые на другом конце планеты.       — Не начинай, — перебивает она тоном, каким читает редкие лекции на научных конференциях. Пустым. — Хоть раз мы можем поговорить, как раньше?       Как раньше уже не будет. Она пожертвовала мечтой ради тебя, а ты сидишь в неудобном гамаке и не можешь попросить прощения.       И опять ты проглатываешь слова, в тысячный раз оставляя их в оболочке трусости, откладывая на другой звонок. У тебя впереди еще год, чтобы попробовать снова.       — Твое очередное открытие, которое я не в силах понять?       — Я свою жизнь отдала этому «очередному открытию», — спокойно отвечает она, глядя в сторону.       «Открытию, которым должен был заниматься ты», — повисает между вами.       Сожаление электронным кодом ударяется в крылья скользящего по орбите спутника и дождем помех обрушивается на землю.       Вы молчите. Не молчат только ветер у тебя над головой и буря в далеком Эл-Эй.       — Мне пора, — врешь ты.       Вы прощаетесь так, будто не звоните друг другу раз в год, будто для встречи достаточно пересечь улицу, будто один из вас не подставил другого, забрав его мечту. Ты зачитывался энциклопедиями, она не выпускала из рук краски и кисти. У тебя маленькая арт-студия. У нее многомиллионный научный проект. Вы видите друг друга по зуму каждое 19 января. Вы два отражения. Она старше тебя на семь минут и целую жизнь. Соседний дом, одна лужайка, одна школа, один колледж. А потом ты бросаешь все, потому что боишься проиграть снова. В черном зеркале планшета ты видишь несчастное лицо, хотя экран давно погас. На секунду ты думаешь, что сходишь с ума, но потом понимаешь, что все правильно. Это твое лицо.       — Теперь взглянем на эту часть картины. Мы видим инверсию оттенков в двух проекциях, — ты обводишь взглядом притихших и немного сонных учеников. В студии повисает тревожная тишина. — Они образуют круг – символ цикличности. — И снова молчание. Что за бред ты несешь? Что ты сделал со своей жизнью? — А цикл – это символ… — надо позвонить Лайле, — это символ здорового течения жизни. Попробуйте ухватить эту мысль, когда начнете рисовать.       — А разве жизнь не конечна? Рано или поздно она во всех формах исчезнет, я слышала, что Вселенная однажды замерзнет и станет пустотой.       — Вы говорите о тепловой смерти Вселенной. Но существует еще девять подобных научных теорий, и все они описывают… разные варианты.       Пауза не остается незамеченной. Они шуршат, шепчутся, громче, громче. Кто-то неосторожно роняет кисти.       Тепловая смерть Вселенной, поглощение черными дырами, Большой Отскок… к тому моменту все застынет в абсолютном нуле. Лайла, мне так жаль!       Звонок будто разрывает тебя на части, и ты даже не можешь помыслить, насколько близок к истине.       — Слушаю, — ты нажимаешь на наушник, внутренне сжимаясь от предчувствия.       — Люк, дорогой! — трубка плачет голосом миссис Фрей, а у тебя все внутри сворачивается в тугой раскаленный жгут. — Вы с Лайлой были такими хорошими друзьями, и я… — она срывается на судорожный всхлип. — Лайлы больше нет.       Они предлагают тебе приехать.       Они ждут тебя в погребальном зале, но первое, что ты видишь – его, курящего на ступенях перед входом.       Тебе почти удается пройти мимо, но в последний момент ревность обдает изнутри кислотой. Она приняла его кольцо незадолго до… Может, он убил ее? Может, если ты убьешь его прямо сейчас, то это вернет ее к жизни?       — Как это случилось?       Он сильно затягивается, разом спалив половину тонкой сигареты, почти игнорирует тебя и отбрасывает ее в сторону.       — Автокатастрофа. Скользкая трасса.       Наружу выходят еще двое. Ты узнаешь одного, потому что он кумир, гений научной мысли, а второго по бесчисленным интервью, где они с Лайлой гордо позировали перед коллайдерами, шаттлами и другими научно-прорывными изобретениями. Этот человек руководил ее проектом.       Твои мысли обрамляются прошедшим временем – только тогда ты окончательно осознаешь.       Они проходят мимо, на ходу приветствуют сухо, режуще, равнодушно. Как будто ты пыль. Всего лишь лучший друг великой Лайлы Фрей, подтвердившей теорию параллельных Вселенных. Так и есть. Всего лишь друг.       Ты должен был стоять рядом с ними под вспышками камер, чтобы потом умереть на трассе между океаном и Эл-Эй. Но Лайла сделала это вместо тебя.       — Полиция продолжает искать улики, — говорит доктор Ратуев. У него заметный славянский акцент. Он кашляет в кулак, а другой рукой шарит по карманам.       — Пусть ищут, — Вигнер бросает рубленые фразы и цедит брань по-немецки. — Лайла была сердцем проекта. Я уверен, за этим стоят они.       У тебя подгибаются колени.       — Это было убийство? — выходит громче, чем следовало.       Вигнер и Ратуев препарируют тебя взглядами и отходят дальше.       — Не растрепли! — бросает ее жених, у него дрожат руки. — Доказательств пока нет. Идешь? — добавляет он после паузы. Очевидно, обдумывал эти слова.       Ты не можешь – не хочешь – видеть ее неподвижную в ящике, который скоро заколотят гвоздями и опустят в землю. Ты хочешь лечь туда вместо нее, чтобы она и дальше продолжала безумные волшебные эксперименты, примеряла платья, выбирала декор и торт, смеялась и хвасталась кольцом. Пусть не твоим.       Пол под коленями ледяной.       Все молчат. Не молчишь только ты и буря в проклятом Эл-Эй.