Кровь шамана

Дядя Коля масштаб проблемы, в действительности, не преувеличивал. Егор еще долго мучился с желудком несмотря ни на вытянувшее черноту молоко, собравшее собой всю дрянь, но вызывающее тошноту едва ли не хлеще, чем темная энергетика, ни на целебные шаманские отвары, которыми тот пичкал его еще недели три. Это поначалу колдун пытался научить его уму и разуму, вроде как, перекладывая исцеление пама на его собственные плечи, чтобы запомнилось как можно дольше. Вот только недолго музыка играла. Уже на третий день душа поэта не вынесла позора мелочных обид, и Ош предложил помощь сам, устав глядеть на бледного Чудинова, скрючивающегося на диване едва ли не каждые полчаса. Драло нещадно. Тянуло, резало, отдавало даже в голову, вот только в тот самый момент, когда Николай протянул к нему руки, осознав, что нравоучений с Егора достаточно, в мозгу словно что-то щелкнуло. И помощи пам не принял. От раздраженного нервяка, вызванного перманентной болью, даже огрызнуться посмел. Ну, а хули? Если дядя Коля решил научить, пусть теперь не дает заднюю, снова делая молодую чудь заложником колдовских рук. Ош прав. Он не сможет всегда быть рядом. Нужно учиться терпеть, перебарывать, справляться с заразой один на один. Самостоятельно. Шаман в тот момент не выбеситься, как бы ни пытался, так и не смог. Оскалился, загорелся звериной желтизной на небесных радужках, даже попытался надавить, как прежде, натыкаясь, впрочем, лишь на такого же взвинченного и не собирающегося уступать пама. Он направил его, подсказал верное направление, не оставлял без контроля, а это значит, что Егор в состоянии справиться сам, имея к этому все возможные благоприятные условия. От энергетиков, конечно, пришлось отказаться. Как и от всей горячо любимой вредной дряни, до того дня забивающей холодильник. Как студенту - ему почти невыносимо-тяжко. Егору буквально пришлось собирать контейнеры уже для двоих, лишив себя простых и житейских радостей вроде вредной шавухи в перерыве, или, ничуть не менее отравительного фастфуда, которым насквозь пропах весь университет. Даже курить пришлось на время бросить, потому что каждая сигарета отдавалась такой острой резью в подреберье, что хотелось в голову себе выстрелить. Николай, конечно, никотина, в принципе не одобрял. Всегда яростно принюхивался, недовольно морщился, но, в целом, особенно голову по этому поводу не выносил. Но был несказанно доволен, когда, уже через месяц от пама и от его вещей перестало шмалить затхло-горьким запахом, казалось бы, въевшимся в кожу безвозвратно. В какой-то момент Егор начал замечать, что неосознанно стал похожим на самого шамана. За долгие годы вместе он бессознательно перенял множество его привычек, повадок, подстроился под распорядок дня, и даже вставать начал многим раньше, даже несмотря на тяжелое студенческое время. Гулянки до утра уже не вкатывали, да и пролистывание ленты соцсетей до рассветных лучей постепенно кануло в небытие. Казалось бы, что ближе уже некуда, что и без того вросли друг в друга в необходимом симбиозе, вот только не удивляться все одно не получалось. Тяжелая дядьколина кома сблизила их еще больше. Они и раньше ощущали друг друга на интуитивном уровне, но с недавних пор и вовсе встроились нога в ногу. Вместе просыпались, вместе завтракали, вместе уходили на перерыв даже несмотря на разительно отличающиеся рабочие графики. Егору повезло сдать все нависшие Дамокловым мечом экзамены, и без посторонней помощи пристроиться на вполне себе приличную работу сисадмином. Уж в чем, в чем, а в компьютерах он уж точно понимал куда больше, чем в заклинаниях и зельеварении. Конечно, дядя Коля не одобрил нежелание младшего Чудинова брать каникулярный отпуск после выпускного, и, все же, настаивать не стал. Егору катастрофически претит сидеть дома. Если понравится - его оттуда уже точно никакими ссаными тряпками не выгонишь. Наступившее утро - доброе во всех его возможных и имеющихся смыслах. На календаре - суббота, за окном - уже поднявшееся яркое июльское солнце, а в постели рядом - такой же обжигающе-горячий шаман, горой возвышающийся над смятым и сбитым бельем. Егор щурится спросонья, пытаясь сморгнуть еще не до конца отступившую дремоту, и тянется к лежащему на тумбочке мобильнику. На часах нет еще даже девяти, а его уже иррационально подняли утренние бесы. Еще год назад ему и подумать было страшно, что в выходные дни можно вставать хотя бы немного раньше полудня. Теперь же кажется, что он значительно припозднился, отставая от привычного расписания часа на полтора. К слову, виновник этому сейчас совершенно бессовестно сопит в плечо, заставляя кожу покрываться мурашками от глубокого и горячего дыхания. Тело нещадно ломит. В этот раз совсем не от неудавшегося заклинания, или, неожиданно настигшего припадка. Егору даже на локте приподняться тяжело, а всему виной последствия бурной, казалось, бесконечно-длинной ночи. "Пошумели" они знатно. Чудинов и сам не помнит, что за бес на них нашел, но сейчас от воспоминаний настолько хорошо и томно, что у пама резко пропадает любое желание вылезать из теплой постели. Ош будто неосознанно ощущает чужое колебание, меняется в дыхании, глубоко, жадно и бессознательно втягивая воздух у самой шеи, вызывая неконтролируемую дрожь, и сгребает Егора в охапку одним властным и крепким движением металлической руки. Пам только выдыхает тихо, нисколько не противясь, накрывая ладонью широкое предплечье, намертво перехватившее за грудь, и поворачивает голову для того, чтобы мягко уткнуться губами в некогда ни раз перебитую переносицу. Мощное и родное сердце гулко отдается в лопатки, вызывая теплое, почти абсолютное ощущение глубокого счастья, вот только сон к Чудинову все одно так и не идет. Ему достаточно горячих медвежьих объятий, мерного дыхания, щекочущего кожу, и ощущения полного и безграничного спокойствия для совершенного душевного равновесия. Пам мягко, легко, почти невесомо оглаживает пальцами смуглую кожу на запястье, поднимаясь выше к локтю, и спускаясь обратно, и сам не замечает, как снова вязнет в воскресших в голове воспоминаниях. Чудно подумать, что раньше все было совсем иначе. Больше десяти лет они, в действительности, жили точно также, как и обычная среднестатистическая семья. Разве что с мажеским влиянием, которое шаман оказывал на приемыша в попытках призвать в его кровь древние чудские силы. Дядя Коля учил кататься на велике, играть на гитаре, помогал делать домашку, старался не отказывать неуемному чаду хотя бы в предпоследних технических новинках. Он ругался, злился на порой совершенно отвратительные выходки, наказывал, не пускал гулять, или, за компьютер, пытался прививать аккуратность, учил готовке, поведению и финансовой грамотности. Егор, в свою очередь, старался относиться к Николаю, как к отцу. Долго учился этому, вот только из раза в раз заходил в темный и беспросветный тупик, понимая одну кристально простую вещь - даже несмотря на все дядьколины старания отцом для него он все равно никогда не стал бы. Не потому что достоин не был, и отнюдь не потому, что делал меньше, чем любой из возможных пермских родителей. Видимо, что-то сидело в нем с самого начала. С осознанного возраста не позволяло паму относиться к старшему Чудинову, как к беспрекословному родственнику. Поначалу Егор просто бесился, затем начал ревновать, а уже к десятому классу начал осознавать нечто не поддающееся никакому здравому объяснению. Его магнетически тянуло к собственному опекуну. Однажды это ощущение стало таким ярким, четким и оформленным, что Егор испугался до икоты и онемения пальцев. С тех пор собственные желания и сомнения выжигали юного пама дотла почти каждый раз. У Егора и мысли никогда не возникало, чтобы попробовать, да упаси древняя сила. Вот только со временем крепкая фигура Николая обрела в молодых глазах совершенно иную суть, любые прикосновения принимались не как данность, а как благо, а от голоса тащило так, что кончики ушей краснели. Еще лет в шестнадцать Чудинов понимал, что это - не нормально. Пенял на переходный возраст, на половое созревание, вот только с каждым днем мешался разумом все сильнее, крепче и безвозвратнее. Он старался как можно больше отсиживаться в комнате, при любой удобной возможности бежал из дома без оглядки. Не от чужого резкого и отчасти жёсткого колдовства, но от собственных эмоций, смешавшихся в один сумбурный, но внятный комок, оголяя нервы до предела. Дядя Коля думал, что это - трудный возраст. Может, отчасти это в действительности было именно так. Несколько раз принимался разговаривать, обещал, что станет мягче, если Егор шкерится по углам от первобытного страха, или, непринятия, но, дело было совсем не в этом. Чудинов хмурился, закрывался, сопел, и не имел ни малейшего понятия о том, что может сказать Николаю, чтобы тот успокоился. Видимо, уже ничего. Оставалось лишь ждать. Ждать, пока пройдет помутнение и придет ясность. Вот только длительность самого сильного припадка в жизни молодого пама на тот момент была ему абсолютно неизвестна. Он до сих пор помнит громкую музыку, мелькающие в глазах огни ночного клуба, и дешёвую выпивку, предусмотрительно протащенную с собой в рюкзаке. У Танюхи был день рождения. Глубоко душевный внутри дядя Костя отказать единственной племяннице-сиротке в празднике не смог. Собрал все участковые силы, дал на лапу, и, очевидно, пожелал искренне не тратить молодость впустую. И они не тратили. Пили, словно не в себя, будучи куда моложе, бесшабашнее и бестолковее. Пермским клубешникам совершенно насрать на то, есть ли тебе восемнадцать. Даже если ты на годок помоложе, но, у тебя есть деньги, желание и кураж - ты можешь колбаситься хоть до самого утра без всякого зазрения совести. Часам к четырем, когда большая часть народу уже не смогла поддерживать заданный Танюхой и Егором ритм, он, все же, решил взглянуть на телефонный циферблат. И едва не протрезвел в тот самый момент, видя восемнадцать пропущенных от дяди Коли, и добрую половину от Мурзина. Вот только, даже несмотря на это, уезжать совершенно не хотелось. Дома - шаман. А Егор сейчас в абсолютной и полной несознанке. Он в ноль, в дрова, вусмерть. Пьяный настолько, что закинутое после уже попросту не влияет на сознание, пребывающее в полной эйфории. Из компании они остались вдвоем. Пели, плясали, пили, снова плясали, пели, и снова пили. Сука, как же им было тогда весело. Каждый выгонял из головы юношеский семнадцатилетний максимализм, стараясь перекрыть кажущиеся тогда неразрешимыми проблемы куражным весельем и полной беззаботностью. И они бы не ушли ровно до того момента, пока их взашей не выставил бы оттуда местный персонал, но, Таня... Таня взяла трубку. - Мне дядьКоля наебенивает уже раз двадцатый. - Воронина тушит недокуренную сигарету, и даже не собирается слушать моментально встрепенувшегося пама, с округлившимися глазами попытавшегося вырвать у подруги телефон. - Не бери, блядь! Таня, не вздумай! - Лучше уж он узнает о последствиях с утра, чем появится прямо сейчас и перекроет то самое напускное ощущение абсолютной свободы. Он готов выслушать все, что тот думает о Егоре, вот только... позже. Никак не сейчас. - Ага, манала я чудскому шаману дорогу переходить, иди ты в задницу, Егорка. - Таня знала все. Все и даже больше. Оттого с такой легкостью и приняла звонок, без зазрения совести и малейших колебаний подставляя под ноги лучшего друга эшафотный табурет, диктуя колдуну местный адрес. - Если я больше не выйду на связь... Знай, что это только твоя вина. - Егор тогда шипел, как разъяренная кошка. Невежливо тыкал в Таню пальцем, пытался читать морали о дружбе и нравственности, а та лишь небрежно отмахнулась, словно бы вовсе не беспокоясь за дальнейшую судьбу Чудинова. - Сейчас, или, чуть позже, он тебя все равно убьет. Чего оттягивать неизбежное? Меня Костя тоже пристукнет, как только увидит. На том свете все равно свидимся. Так что, собери яйца в кулак, и погнали встречать твоего психопата. - Воронина щелкает его по носу, и ободряюще хлопает по бритой голове, потянув за собой за рукав на выход из клубной курилки. Таня, в самом деле, и сама не подозревала никогда, как много сделала для пама. И сейчас вряд ли подозревает, даже несмотря на то, что с их знакомства прошло уже больше десяти лет. - Бегом в машину. Оба. - На примчавшегося в двадцать минут Николая было страшно смотреть. Лицо чёрное, глаза горят огнем древней чудской ярости, клыки вот-вот вылезут из-под плотно сжатых от злости губ, вот только... Ни Чудинову, ни Ворониной нихуя не страшно. Они искренне пытаются делать строгий и виноватый вид, играют в трезвых, запинаясь и кубарем заваливаясь на заднее сидение чудиновского внедорожника, прорываясь порывом несдержанного пьяного смеха. Если бы Ош не довез их до места назначения и прикопал бы чуть раньше, в лесополосе, он был бы совершенно прав. Они ржут всю дорогу до таниного дома, где Николай честно передает девчонку из рук в руки к такому же встревоженному и злому Мурзину, трубку на которого Танюха, впрочем, так и не взяла. - Чего встал? В машину. Живо. - Дядя Коля тихо рычит на Егора, едва держащегося на ногах, искренне машущего Тане и дяде Косте на прощание, цепляясь за куртку на локте патологоанатома. - Черт знает что... - Ош ожидаемо бесится. В нем ярости на всю Пермь хватит, но Егору впервые не страшно ни капельки. Даже совсем чуть-чуть. - Дядь Коль, ну, не ругайся... Мы же день рождения праздновали, я же тебя предупреждал... - Егор тянет гласные, пытаясь донести до опекуна, что молодость - это хорошо, весело и правильно. Падает на переднее сидение, даже пристёгивается сам, безвольно, лишь отчасти виновато утыкаясь лбом в широкое плечо напряжённого, как камень, шамана. - Предупреждал. Вот только добавить о том, что не будешь отвечать на звонки в четыре утра, кажется, забыл. - Медведь злится, скалится, отталкивает бедовую голову в сторону одним коротким и резким движением, заводя машину, а Егор не собирается униматься. Он настолько пьян, что самого себя не осознает, не то что уж чужой тлеющей ярости, готовой вырваться наружу в любой момент. Он бормочет всю дорогу, повернувшись к опекуну лицом, заговаривает зубы, касается то предплечья, то колена, то плеча, стараясь задобрить. Поначалу Николай дёргался, будто от огня. Огрызался, рычал, сверкал глазами, нервно дергал щекой. Но, под конец поездки, видимо, осознав, что ничего более жуткого, кроме молодости и пьянства с Егором не случилось, устало угомонился. - Потом с тобой беседу проведу. Сейчас один хрен бесполезно. - Шаман глушит мотор на стоянке перед домом, и Егор облегчённо выдыхает, отлипая виском от прохладного стекла. Дядя Коля хорошо водит, с ним никогда не укачивает, но сейчас его, все одно, изрядно растрясло. Видимо, от чужой нереализованной ярости. - Домой пошли. - Ош отстёгивается и собирается вылезти из машины, вот только Егор с этим не согласен. Вместо того, чтобы не усугублять ситуацию, и молча подчиниться, бурная чудская юность подсовывает обоим Чудиновым облезлого кота в драном мешке. - Дядь Коль, погоди... - Пам неожиданно даже для самого себя прихватывает за локоть, не давая закончить действие, и невыспавшийся, помятый, но удивительно держащий себя в руках Николай останавливается, устремляя к чуди выжидательный взгляд голубых глаз. - Ну, чего? Хреново? Пить меньше надо. - Да нет. Вернее, да. Нет, я вообще не про то. Я сказать хотел... - Пам, пусть и заплетается языком, все одно, говорит твердо, и, как ему кажется, уверенно, крепко держа колдуна на предплечье. Он не держит пауз, не готовится морально, просто открывает рот и выдает прямо так, как есть. - Ты мне нравишься походу. Сильно очень. - Он даже не трезвеет от собственной глупости. Зато патологоанатому, кажется, этого хватает, чтобы проснуться окончательно и округлить глаза, дернувшись от пама, словно от электрошокера. - Блядь, начинается... - Николай более не ждёт. Выкручивается из пальцев и выходит из машины, громко хлопнув дверью. Это ожидаемо пугает. Когда рот открывал, не так страшно было за возможные последствия. Вот только теперь даже пьяное сознание Егора подсказывает ему, что сказанного уже не вернуть. Поздно. Он самовольно расчертил жизнь обоих на бескомпромиссное "до" и "после". Егор шустро вылетает из машины следом, оставаясь по ту сторону, глядя на то, как Ош напряжённо растирает ладонями лицо, тихо ругаясь сквозь зубы на чудском. - Я, типа, не прикалываюсь... Я серьёзно говорю. Тут без шуток. - Чудинов упирается пальцами в капот, удерживая равновесие, и смотрит в затылок шамана, обреченно качающего головой. Николай молчит. Даже не ругается больше, вызывая глубокий, наконец, осознаваемый страх, леденящий молодую душу. И также бессловно огибает машину, сминая пальцами толстовку на плече до треска ткани, потащив пама в сторону подъезда. Наконец, до Чудинова дошло. С пьяной синьки он выдал настолько искреннее, наболевшее, но, непоправимое, что теперь и поделать нечего. Он эгоистично думал лишь о самом себе, и даже не раскинул затуманенными мозгами, как придется жить с этой информацией дальше самому колдуну. Егор предусмотрительно молчит до самой квартиры. Не смотрит на напряжённого медведя, не выпускающего ткань одежды из рук, словно опасаясь, что Егор сбежит от собственного стыда и ужаса. Николай выталкивает из лифта, и, также молча запихивает в квартиру, наглухо запечатывая дверь. Чудинов ждёт, что тот начнет орать, трясти, приводить в чувство. Но... Ош лишь помогает раздеться, и чуть мягче подталкивает в сторону комнаты, намекая на то, что нынешняя буйная ночь завершена окончательно и бесповоротно. - Дядь Коль... - Егор, все же, не выдерживает, поднимает глаза на опекуна, разворачиваясь в дверях, но тот лишь резко вскидывает к нему руку. Поначалу пам искренне подумал, что тот сможет ударить. Не дергается, не жмется, будучи готовым принять и это, и удивленно косит глаза к носу в момент, когда видит перед своим лицом выставленный в нравоучении указательный палец. - Больше ни слова, пока не протрезвеешь. Разговор окончен. - И так громко захлопывает перед Чудиновым дверь, что Егор, даже ожидавший этого, все одно вздрагивает, понимая, в какую задницу загнал и себя и совершенно не ожидавшего подвоха шамана. Несмотря на бурю эмоций, бушующую в груди и в голове, Егора срубило моментально. Ничего не снилось, не беспокоило, не жрало изнутри. Наоборот. На душе, наконец, стало по-детски беспечно и легко от того, что он, все же, смог. Смог выдать то, что так долго терзало его, разрывая на части. Теперь на смену обязательно придет колкий и едкий ужас за дальнейшие последствия, но, к этому он постарается привыкнуть. Наверное, этот постепенно нарастающий страх и поднимает его ближе к полудню. Пама мутит, ему ожидаемо плохо, пол кружится, а к горлу подкатывает комок тошноты, но он все равно упрямо поднимается с кровати. Ловит коктейльный вертолет, трёт лицо, заземляется, опустив ногу на пол, и шумно, громко выдыхает. Идиот. Какой же он идиот. Конченный просто, и других слов не подобрать. Он, сам того не осознавая, испортил _все_, что только было возможно испортить. Егор с ужасом думает о том, как вести себя дальше. Что делать, как смотреть в глаза опекуну, который, в отличие от него самого, был трезв, словно стекло. На ум приходят только трусливые дезертирские мысли. Нужно срочно подыскивать вуз где-нибудь у икотки на рогах, и подавать документы на общежитие. Иначе существовать в одном информационном пространстве Николая после произошедшего он попросту не сможет. Да и как это вообще возможно? Когда к опекуну тянет, как больного к градуснику, находиться с ним в одной квартире, есть за одним столом и обучаться древнему колдовству становится невыносимо-сложно. Егор готов пожертвовать всем, что так долго пытался взрастить в нем шаман, собирая вещи прямо сейчас, но... для начала нужно было хотя бы собрать силы в кулак и, наконец, дотащить себя до ванной комнаты. Пам тихо открывает свою дверь, высовывает нос, оценивая обстановку, и, не замечая незапланированной преграды в виде Николая, прошмыгивает в ванную и сразу запирает за собой щеколду. Страшно. Страшно, стыдно и паршиво от самого себя. Даже хуже, чем от смешанного в ядерный коктейль алкоголя в минувшей ночи, заклейменной Чудиновым позорной черной меткой. Он не знает, от чего его мутит больше, от собственного ужаса, или, от последствий неконтролируемого употребления спиртного, но еще долго не находит в себе сил выйти из душевой. Сегодня воскресенье, а это значит, что дядя Коля дома. Конечно, ещё оставался крошечный шанс того, что он мог уехать по делам, или, к тому же Мурзину, вправлять мозги Татьяне, но, он был настолько невелик, что Егор не мог заставить себя выйти почти целый час. Приведя себя в мало-мальский порядок, Чудинов долго смотрел на себя в зеркало, набираясь смелости. И, наконец, осознавая безысходность ситуации, все же, решился. Ему всё равно некуда деться с этой подводной лодки. Не испарится же он из этой квартиры. Хотя желание имелось бешеное. Егор одевается, запихивает грязную одежду в стирку, и делает глубокий вдох, распахивая дверь одним резким толчком, впуская в спертое пространство прохладный воздух, а в голову уверенность в самом себе. Он должен посмотреть собственным страхам в лицо. Даже несмотря на то, что эти собственные страхи он создал для себя сам. Старший Чудинов обнаруживается на кухне, по тысячному разу заваривая затертый до терракотовой керамики чайник. В момент сердце перестает биться, а горло резко сводит спазмом, но пам все равно вторгается в молчаливое пространство, понимая, что рано или поздно нависшей звенящей тишине придется разбиться на сотни осколков. - Живой? - Первым начинает Николай, и что-то внутри отмирает, падая в самые ноги, заставляя голову закружится, а чудь осесть на стул. Приехали. Дальше он точно больше не боец. - Да. Мутит только. - Не скрывает собственного состояния Егор, подпирая голову ладонью, упираясь локтем в стол, и наблюдая за разворачивающимся к нему лицом Ошем, сразу же опуская глаза, стоило внимательному небесному взгляду попытаться перехватить его собственный. - Как в вас вообще столько влезает, молодежь? Неужели печень не жаль? - Николай будто и не злится вовсе. Словно бы ничего и не произошло. Ведёт себя даже мягче обычного, не напирая, не читая моралей, просто подсовывая чашку с чем-то теплым и терпко-пахнущим таёжным сбором, пока Егора швыряет то в жар, то в холод. Вот только виной тому совсем не похмелье, уж это он ещё в состоянии понять. - Не знаю. Разогнались слишком. - Егору хочется извиниться. Хочется зажать глаза ладонями, чтобы не иметь возможности смотреть на шамана, и начать стыдить себя раньше, чем колдун опомнится и возьмется за это сам. Но тот снова удивляет. Не начинает привычно раздувать последствия бездумной и вольной юности, а лишь опускается на стул во главе стола, и не перестает наблюдать за памом, трусливо прячущим нос в чашке. Уже от пары глотков тошнота постепенно опустилась обратно, вот только легче от самого себя Чудинову все одно не стало. - Ну, судя по твоему поведению, память тебе, несмотря на выпитое, так и не отшибло. - Это - не вопрос. Утверждение. И Егор неосознанно пропускает пару выдохов, пытаясь проглотить сердце, моментально забившееся в горле. Конечно, можно было сказать, что отшибло напрочь. Сказать, что он не помнит ровным счетом ничего. Принять вид страдающего с похмелья, несчастного идиота уже сразу. Вот только Егор настолько заебался обманывать и шамана, и себя самого, что в ответ на дядьколину фразу лишь отрицательно качает головой, снова прикладываясь к чаю, не зная, что выдать кроме того, что уже умудрился наворотить до этой минуты. - И что делать дальше будем? - Вопрос ставит в тупик. Пам с какое-то время рассматривает темную жидкость в кружке, и, наконец, находит в себе смелость поднять глаза для того, чтобы встретить ими выжидательные голубые радужки Николая, и смазано разводит руками, пожав приспущенными от стыда плечами. - Об этом ты, разумеется, не подумал. - Дядя Коля внезапно не давит. Говорит настолько мягко, спокойно и проникновенно, что Егор и сам постепенно начинает успокаиваться, ловя чужую волну, понимая, как отступает необъятный и немой ужас, сковавший все тело. Мурашки на руках постепенно пропадают, а дыхание выравнивается, словно колдун действует на него на каком-то глубоком, неосознаваемом внутреннем уровне. Егор собирается, протяжно вздыхает, ощутимо расслабляется и уже более открыто разворачивается к Николаю, поджимая ноги на стуле по-турецки. - Я вообще мало в тот момент думал. Лепил то, что чувствовал, и не соображал. Ни масштаба последствий, ни того, в какое положение я поставлю тебя такой... Чрезмерной откровенностью. - Пам ведёт бровями, вытягивает руки по столу, будто пытаясь поправить и без того ровно лежащую клеенку, и легко барабанит ладонями по столешнице. - Просто, долго сидело, а от такого количества выпитого не смогло вовремя засунуться обратно. - Чего ему ещё терять? Чудинов говорит именно так, как есть, соображая, что искренняя тактика прямого разговора ни в какой из ситуаций не станет хуже глухой обороны, или же, бессовестной лжи. Он смотрит на шамана, ждёт реакцию, и замечает мелькнувший в глазах отблеск немого удивления. - Да, дядь Коль. Это был не пьяный бред. И я сейчас скажу тебе ровно тоже самое. - Егору снова коротко дурнеет от смеси эмоций и от чудовищного похмелья, разливающегося по крови ядом. Колдун реагирует... неоднозначно. Выгибает бровь, коротко дёргает углом рта, и откидывается на спинку стула, поддевая ногтем край керамической чашки, стоящей перед ним. - Ну, говори. - Николай коротко кивает, словно подстёгивая пама к дальнейшим действиям, а Егор мгновенно обмирает, ощущая, как кровь перестает циркулировать по телу и как леденеют собственные ладони. Он с лёгкой долей сомнения всматривается в голубые глаза напротив него, и ищет в них оттенок стеба, за которым Ош был неоднократно замечен и пойман с поличным. Вот только с ужасом понимает, что на радужке не осело ни единого отголоска хоть какой-либо иронии. - Чего обомлел-то? Страшно? - Дядя Коля даже положения своего не меняет, пригвоздив к месту взглядом, тихо барабаня пальцами по чашке, и Егор, наконец, отмирает, шумно сглатывая вставший в горле комок нервов. - Пиздец как. - Пам крупно ежится от ощутимо пробравшего холода, внезапно сменившего похмельную парилку, и снова опускает взгляд, утыкаясь им в грудь шамана. Нужно ли, вообще, что-то говорить? - И давно понял? - Николай настолько собран, хладнокровен, но мягок, что это выбивает из колеи, и вместо того, чтобы дать паму прийти в себя и осознать реальность, плавно накрывает широкой, горячей ладонью заледеневшее запястье. Он делает это, словно само себе разумеющееся, пока у молодой чуди сердце куда-то в пятки сваливается. Колдун молчит, ждёт ответа, коротко блестит потусторонним светом на дне радужки, и методично разгоняет по телу кровь. Пускает по венам исцеляющий жар, забирающий с собой головокружение, слабость и тошноту. Медведь и до этого часто лечил его то от простуды, то от собственной несдержанности, но, в этот раз все ощущается слишком ярко и особенно отчётливо. Пам ощущает тепло в груди, где-то под сердцем, и расслабленно опускает плечи. Теперь намного легче. - Что-то около года. - Егор хочет развернуть ладонь, но опасается спугнуть, словно загипнотизированный наблюдая за сцепкой их рук, лежащих на столе. - Потому и бегал по всей квартире. И из дома сваливал при первой же возможности. Ну, и вообще, вел себя... - Чудинов коротко клонит голову вбок и ведёт плечом, позволяя дяде Коле самому додумать его собственную мысль, которую тот, впрочем, не собирается держать при себе. - Как дурак ты себя вел. Хотя, для твоего возраста это совершенно приемлемо. - Николай плавно, но крепко стискивает пальцами запястье пама, завершая колдовской процесс, и отстраняет руку, вновь берясь ею за чашку. На трезвую и здоровую голову соображать куда проще и приятнее. Егор благодарно кивает, и внимательнее присматривается к шаману, отмечая про себя не такую уж и вольную расслабленность последнего. Да, дядя Коля старше, опытнее, сильнее и мудрее, но это отнюдь не значит, что сейчас он совершенно спокоен. Пам ощущает что-то на интуитивном уровне. Щурит глаза, присматриваясь к мужчине, и подозревает, что тот, скорее, просто заставляет Егора верить в собственное непоколебимое спокойствие. - Ну, что, смелости не прибавилось? - Спрашивает Ош, а Егор уже не пытается ловить в смуглом лице частичку иронии. Решительно стискивает зубы, подбирая нужные слова, но, как бы ни копался в чертогах разума, ничего вразумительного подобрать так и не смог. - Нравишься ты мне, дядь Коль. Не как опекун, не как колдун, не как человек. А как мужик. Если ты именно это хотел услышать, то я ещё раз повторю. Не буду я больше в оленя играть. Не могу я с тобой жить, как с отцом, когда так хочется... - Егор осекается, понимая, что в своей юношеской решимости уже уверенно перевалил за любую возможную грань разумного, но, тормозить себя, когда и так все понятно, уже не видит особенного смысла. - Когда вообще не того хочется. - А чего же? - Медведь точно издевается над ним. Хмыкает коротко, чуть склоняя голову набок, ловя взгляд парня своим собственным. Зверюга, блядь. Пам раздосадовано фыркает, коротко ударяя ладонью по столу, и порывисто поднимается на ноги, разрывая зрительный контакт и подходя к открытому окну, пуская в себя свежий воздух. - Да иди ты, дядь Коль, в жопу. Я лет на сто тебя младше, и я же тебе ещё и объяснять должен. Маленький, что ли?. - Чудинов злится, скрещивая руки на груди, смотрит на разгар пермского мая во дворе, и слышит мягкий, бархатистый смех за спиной, ощущая, как от него волосы на руках встают дыбом. - Ну, вообще-то, не на сто... - Да насрать, насколько. Чего ты меня мучаешь? Я и так сквозь землю провалиться готов. - Егора таращит от такой искренней беспечности старшего Чудинова, с которой тот выслушивает все то, что так долго кипело и буйствовало в молодой душе. Пам шумно дышит носом, стараясь унять яркую внутреннюю злость, и так закапывается в собственных ощущениях, что упускает момент, в котором Николай оказывается ровно позади, прямо за спиной. Шаман плавно, успокаивающе кладет руки на плечи, а Егор ощутимо вздрагивает от неожиданности, на всякий случай закрывая глаза и не имея ни малейшего понятия о том, что может быть дальше. Ему страшно до головокружения. И так сильно хочется, чтобы все происходящее оказалось просто похмельным сном с интересным, но затянувшимся сюжетом. - Угомонись, бешеный. От тебя уже фонить начинает. - Дядя Коля стискивает сильными пальцами плечи и трапецию, перемещает колдовские ладони ближе к загривку, растирая верхние позвонки, а пам плывет. Окончательно и бесповоротно. У него буквально душа от такого шамана переворачивается. Выкручивается наизнанку, и проваливается обратно внутрь. Чудинов прижмуривает глаза, выгибает шею, с силой закусывая нижнюю губу изнутри, и поддается, пусть и не имеет ни малейшего понятия о том, что хочет сказать ему этими действиями сам Ош. Вряд ли дядя вообще Коля представляет, какое воздействие оказывает своими магическими руками на молодого пама. Как сильно того раскумаривает, ведёт и тащит, заставляя схватиться пальцами за подоконник, чтобы удержать мгновенно сбитое равновесие. Медведь коротко замирает, кажется, начиная в полной мере осознавать все свое влияние на юную душу. Отслеживает реакцию, касаясь пальцами оголенной кожи на шее, вызывая негромкий, но продолжительный выдох и пуская мурашки по всему телу. Егор слабо понимает, чем же от него сейчас "фонит", даже и думать об этом не хочет, и идёт куда более крупной дрожью в момент, когда Ош с силой проводит большими пальцами по позвоночнику до самой поясницы. То ли снова издевается, то ли... - Да чё ты делаешь... - Откровенно скулит Чудинов, зажмуривая глаза и понимая, что все сказанное им за прошедшие сутки начинает набирать куда больший вес, чем до этого. Скорее всего, и сам шаман это понимает. И именно на это и бьёт сейчас так безжалостно, обхватывая крепкими и мощными пальцами бока, сминая кожу и мышцы, словно бумагу. Егора прогибает в спине неосознанно, против его собственной воли. У него мурашки по телу размером с кулак, а сердце то замирает, то заходится с новой силой. Пам имеет подозрение, отчего, и, главное, для чего все это вытворяет сейчас Николай, но то настолько фантастично и неожиданно, что попросту не может быть правдой. Чудинов шумно дышит, прижимая ладони к широким запястьям шамана, то ли пытаясь отнять те от себя, то ли стараясь усилить имеющийся контакт. И вызывает тем самым тихое и хриплое посмеивание за спиной, коротко отрезвляющее начинающее западать сознание. - Я, конечно, думал, что все запущено, но, чтобы настолько... - Николай словно душу пытается из него пальцами вытащить, но Егор, вопреки всему, старается встряхнуться, мотая головой и приостанавливая почти хозяйское брожение рук на собственном теле. - Ты знал? - Пам поворачивает голову, поднимая глаза на Оша, и ищет в его лице ответ на интересующий вопрос. Но в нем нет ничего, кроме потусторонней, но спокойной, едва не ленивой хищности, заставляющей коротко и сухо сглотнуть. - Подозревал. Ты плохо держишь мысли и эмоции при самом себе. - Кажется, Егор, наконец, начинает понимать значение того самого слова "фонить", о котором так часто говорит ему шаман. Неужели, он настолько открытая книга? Либо же, колдун слишком опытен и умудрен считыванием плохо скрываемых эмоций. - Ну, и что, в итоге, ты обо всем этом думаешь? - Разговаривать в таком положении - невозможно. Сердце бьётся в груди, будто ненормальное, а властное, густое тепло за спиной не даёт никаких моральных прав рассуждать трезво. Ему до безумия хочется, чтобы все происходящее было именно тем, чего он так хотел все это время. Хотя, с Ошем все далеко не так просто. - А ты, вроде как, не понимаешь? - Дядя Коля широко мажет руками по телу, безапелляционно заползая под длинную футболку, обжигает кожу грубыми и шершавыми ладонями, вызывая пораженный и судорожный вздох. - Маленький, что ли? - Егор, кажется, напрочь забывает обо всем вокруг. Мир сузился до тягучего и хриплого голоса Оша и до колдовских рук, огнем жгущих тело под одеждой. Чудинов жмурится, дышит совсем едва, ощущая, как пересыхает во рту, и интуитивно хочет быть ближе, откидываясь спиной на широкую грудь медвежьего шамана. - Вообще, не смешно ни разу. - Он еще в состоянии оппонировать даже несмотря на то, что широкие ладони так по-хозяйски правильно оглаживают кожу на животе. - А я на шутника похож? - Николай крепче прижимается со спины, и широко ведёт ладонью вверх по груди, прихватывая пальцами за горло под воротом футболки и подтягивая ещё ближе к себе. У Егора ноги подкашиваются. Он цепляется пальцами за подоконник, за запястье шамана, мягко стискивающее шею, и полностью отдается рукам и прикосновениям, откидываясь затылком на широкое плечо. - Ну, хуй знает... Иногда, бывает. - Пам плавится и плывет, ощущая неумолимую внутреннюю дрожь, расходящуюся по телу от прикосновений, голоса и огня древней чудской силы. - Будешь матюкаться - я тебя удавлю. Без какой-либо жалости. - Дядя Коля плотнее стискивает пальцами горло, а Егора, вопреки, лишь сильнее прогибает в спине. Он утыкается лбом в подбородок шамана, уверенно поднимает руку, наконец, пробуя то, чего так давно хотелось, запуская пальцы в темные волосы на затылке Николая. Это определенное "да". Во всех его имеющихся смыслах. Видимо, рано или поздно, это случилось бы вне зависимости от обстоятельств. Егор лишь ускорил неминуемое, оставаясь до теплоты в груди довольным этим фактом. - Звучит многообещающе. И нифига не страшно. - Пам ощущает, как ему становится тесно и в одежде, и в пространстве, и в самом себе. Жмёт вторую руку Чудинова крепче к напряжённому животу, стискивает длинные пальцы в своих, и тянется выше, утыкаясь носом под небритую скулу. Могло ли быть как-то иначе? В их случае очень навряд ли. Одним древним силам известно, куда повернула бы нынешняя ситуация, вот только у дяди Коли впервые за множество проведенных вместе воскресений неумолимо звонит телефон. Егор сдавленно и раздосадовано мычит, не имея никаких сил отпускать шамана, но, ему все равно приходится. Он вернётся. А Чудинов будет его ждать. Также, как и прежде, но... Чуть по-другому. Потому что теперь даже твердолобому скептику ясно, что как раньше у них уже никогда не будет. - О чем задумался? - Егор коротко, но ощутимо вздрагивает, реагируя на хриплый голос над ухом, и резко выныривая из омута памяти. Он что, уснул? Или же, настолько глубоко погрузился в собственные воспоминания, что не смог заметить пробуждение Чудинова позади себя. Все это было так давно, что кажется, будто не случалось вовсе. Будто бы они с Николаем вот так, как есть, уже многие и многие годы. Егор взрослеет, меняется, но каждый раз ему кажется, что все время "до" было именно таким. Что будет дальше - одним чудским духам известно, а Егор предпочитает не заглядывать настолько заранее, понимая, что возможное будущее может лишь шокировать его неприятными открытиями. - Да, так... а что? Опять "фонит"? - Чудинов иронично, но беззлобно поддразнивает шамана его же излюбленным выражением, переворачиваясь на спину и с внимательной мягкостью рассматривая родное небритое лицо, ещё не до конца скинувшее с себя остатки сна. Сонливость, впрочем, реакции шамана не оттормаживает. Он только тихо хмыкает, очевидно, засчитывая извечный подкол, и резко, коротко подцепляет пальцами ребра, не упустив шанса с силой впиться в кожу короткими, но острыми ногтями. - Блядь! Это подло!. - Пам дёргается, как от удара током, шипит, изворачиваясь, но вырваться из медвежьих рук с утра без согласия самого Оша ему ещё ни разу не удавалось. - Я тебя сколько раз просил не ругаться? - Дядя Коля опять нудит, ну, не нравится ему мат, а Егор словно бы каждый раз забывает об этом, принимая тот, скорее, как само себе разумеющееся. Колдун наклоняется ниже, упираясь локтем в смятую постель, и ныряет под скулу, мягко, аккуратно, почти томно прикусывая доверчиво подставленное горло. Егор, в свою очередь, только глаза закрывает, улыбаясь и запуская пальцы в темные волосы, оглаживая второй ладонью широкую, горячую спину. - Что-то ты как-то без души в этот раз. - Прошедшей ночью от животной страсти кожа страдала ни раз и ни два. Они полностью потеряли контроль над собой, что отдавалось ощутимыми последствиями от любого неосторожного движения, вздоха и прикосновения. Потому сейчас такое лёгкое и осторожное проявление внимания вызывает порядочную долю удивления. - Хватит с тебя души. И так места живого нет. - Николай горячо выдыхает в ключицу, прихватывая ту сухими и теплыми губами, а пам, несмотря на попытки сбить его с толку, резко встряхивается, выпутавшись из одной руки шамана, дотягиваясь до телефона, и порывисто открывает фронталку. Наводит ту ближе, рассматривая нечеткое, но вполне себе внятное изображение, и обмирает, наблюдая на собственной шее целую россыпь темных, местами багрово-красных отметин. Там, скорее, и кожи-то чистой почти не осталось. Сплошная... страсть. А Егор все никак не мог понять, отчего же так пекло горло еще с самого момента пробуждения. - Ну, нет... Ты серьезно? Мне как теперь с этим по улице ходить? А в магаз? А на работу?! Лето же! Дядь Коль! - Пам бросает телефон, сводит брови, поджимает губы, и требовательно выставляется на колдуна, упираясь ладонью в сильную грудь, отодвигая Оша от себя, чтобы посмотреть в бессовестные голубые глаза на почтительной дистанции. И, пока рассматривает по ту сторону радужки наличие хотя бы блеклого оттенка на вину, периферийным зрением замечает, что и сам Ош не сильно от него отличается. - Ага... понял. - Егор с интересом прикусывает нижнюю губу и перемещает руку выше, обводя указательным пальцем особенно крупный темный след на плече патологоанатома. Если когда-нибудь в порыве страсти они переломают, задушат или загрызут друг друга - это будет совершенно не удивительно. Шаман, в свою очередь, внимательно наблюдает за любопытной рукой, и приподнимается, перехватывая запястье Егора горячими и сильными пальцами, и неспеша ведет по собственному телу наискось. - Я просто оборонялся. Все абсолютно честно. - Николай чуть разворачивается боком, демонстрируя Чудинову длинные, багровые и уже запекшиеся следы от ногтей на рёбрах, будто в доказательство прикладывая к ним ладонь пама, а Егор чувствует, совсем на чуть-чуть, всего на одно мгновение, что ему становится стыдно. - А это смотря кто первый начал... - Пам не собирается подниматься со своего места, бессовестно рассматривает последствия ночной гонки, изучающе-жадно оглаживает крепкое колдовское тело ладонями, считывая пальцами собственные отметки, понимая, что их куда больше, чем показалось на первый сонный и поверхностный взгляд. - Ну, в свое оправдание могу сказать, что мне стыдно. Чуть-чуть. - Чудинов ведёт по широкой груди, поднимаясь выше, чертя по горлу, цепляясь за подбородок, и накладывает ладони на скулы Николая, с плохо скрываемой нежностью оглаживая небритое лицо большими пальцами. Не важно, как долго они вместе. Каждый их раз, каждое наступающее совместное утро вновь и вновь ощущается совершенно по-новому. Пам знает тело шамана уже наизусть. До самых мельчайших деталей. И все одно снова и снова изучает так внимательно, словно ему докторскую на эту тему придется защищать. Не погасла жадность, азарт, не спало магнетическое притяжение. Не сошла на нет страсть, из раза в раз вспыхивающая обжигающим огнем даже пуще, чем в первый. Они словно переживали все заново. Забывали для того, чтобы снова вспомнить в моменте. Будто впереди у них больше не было времени. Будто впереди вообще больше ничего не было. - Это не может не радовать. Стыд и здоровая критика, обычно молодым памам не присущи. - Дядя Коля говорит так, как будто каждую неделю чудских вождей встречает. Поддевает, разумеется, склоняя голову, шумно втягивая носом воздух у самого сгиба запястья, вызывая волну неконтролируемых мурашек. Егор едва руку не отдергивает, поджимая губы и придерживая сбившееся дыхание, с возрастом так и не научившись реагировать на щекочущие кожу раздражители иначе. - Опять придется всем трепать, что это - мифическая Ленка из Верещагино. - Пам проходится языком по пересохшим, саднящим губам, полностью сосредотачиваясь на шамане, мягко водит по его скулам самыми кончиками пальцев, очерчивает линию губ и подбородка, и снова смотрит в яркие голубые глаза так, словно делает это в последний раз. - А почему не Таня? - Ош удивленно выгибает бровь, машинально притираясь к ладони Чудинова небритой щекой, уже давно перестав прятать в себе собственные слабости. Даже таким умудренным, мощным и жёстким шаманам порой необходима простая и обыкновенная человеческая нежность. - Как это - Таня? Таня, вообще-то, подруга. В эту сторону даже врать грешно, не то что уж думать. - Егор искренне расширяет глаза. Он столько лет знаком с Ворониной, что даже в части отмазки не смог бы сыграть с ней в пару. Даже за руку ее не смог бы взять под предлогом напускных романтических отношений. Одна помысль об этом вызывает острое и резкое чувство непринятия. - Угу. Таня - подруга, а я - документальный отчим. - Дядя Коля снова напоминает об и без того известных вещах, но Егор только тихо и хрипло смеётся, закидывая руки на шею патологоанатома, подтягивая того ближе к себе, запутываясь пальцами в темных волосах. - Нифига подобного. Ты - дядь Коля. По совместительству - колдун, зашаманивший мне нахрен всю душу. - Пам улыбается искренне, говорит прямо в губы, коротко касаясь их своими, а Николай только качает головой, заметно тускнея, опускаясь на локтях и упираясь лбом в грудь Чудинова. Иногда (в последнее время все чаще) Оша пробирают неконтролируемые и продолжительные приступы человечности. Медведь ослабляет хватку магического сознания, утомленный многолетней борьбой, выжженный собственной яростью, отступает, ломается и поддается под такое обычное и понятное людское тепло. Шаман по натуре всегда был жёстким. Суровым, непоколебимым, четко гнущим свою линию и идущим по проторенной дороге. Если та исчезала, или, затаптывалась, он безжалостно прорубал новую, не гнушаясь ни собственным временем, ни своими силами. В отрыве от колдовской сущности, конечно, Николай человеком вспыльчивым и сумасбродным никогда не был. Он из серии терпил. Может долго молчать, накапливать, аккумулировать. А затем психика устает сдерживаться, приходит Ош и раздает нерастраченные бонусы, которых всегда хватало для всех и с головой. Когда-то, в незапамятные, дядя Коля, кажется, умел ловить ту самую грань добра и зла. Жил с медведем в балансе, дополняя, переплетаясь в необходимом и правильном симбиозе. Судя по всему, ровно до того момента, пока в его жизни не появился Егор. Ребенок, тем более чужой, в принципе, слишком мощный и серьезный шаг для любого существа. Что для человека, что для колдуна. Что-то сломалось, разрушилось, и с тех пор не позволяло Николаю найти полную внутреннюю гармонию со своим древним чудским бесом. Пам, не понимая всей сути и глубины вопроса, лишь из раза в раз усугублял ситуацию. И только с недавних пор осознал, насколько, в самом деле, был не прав. На Николая не нужно было злиться, обижаться и огрызаться. Не стоило винить Оша во всех мирских грехах, во всех шрамах и травмах, ушедших в небытие. Нужно было просто уметь держать его в равновесии. Чувствовать грань, балансировать на ней. Не сваливаться самому, и не давать падать Чудинову, крепко вцепляясь и вытаскивая обратно всеми правдами и неправдами. Жаль, что Егор понял это слишком поздно. Столько времени уже было упущено впустую, что вспоминать страшно. Теперь же он старается вести себя иначе. Старается быть тем самым иным, способным примирить две внутренние сути, долгие годы ведущие разрушительную и безжалостную войну в одном теле. Николай это чувствует. И в последнее время поддается все больше и больше. Не ловит неконтролируемые приступы животной агрессии, не уходит в себя, да и, в принципе, становится все больше и больше похожим на человека. Человека, которому все эти годы так не хватало простых и мирских ощущений. Слабостей. Шаман больше не гнушается тем, чтобы, порой, скинуть с себя роль вечно собранного и вдумчивого контролера. Не боится расслабляться, доверяет рукам, поворачивается спиной, млеет от прикосновений, подставляется под них сам, неосознанно не требует, но просит тепла и возврата к утомленной человеческой сути. И сейчас, кажется, снова позволяет эмоциям другого толка править бал, мягко оглаживая ребра пама ладонями и касаясь губами груди, вызывая неумолимое чувство эйфории, отключающей голову. Егор и сам растекается от подобного проявления эмоций. Ему так хорошо и правильно, что под ребрами щемит. Примерно там же, где его касается сейчас шаман, обжигающий кожу горячими ладонями. Чудинов путается в темных волосах пальцами, оглаживает загривок, переходя ниже на спину, и присматривается внимательнее, отмечая на коже множество длинных и тонких следов от собственных ногтей. Теперь ему и впрямь стыдно. Пам виновато прикусывает нижнюю губу, хмурится, касаясь подушечками самой крупной отметины, и мягко чертит вдоль, позволяя бархатисто-теплому сиянию безвозвратно поглотить в себе глубокие багровые полосы. Он целитель интуитивный. Вряд ли за всю свою жизнь он держал в руках хотя бы одно анатомическое пособие. Егор привык сосредотачиваться самостоятельно. Он откровенный лентяй, и лучше потратит чуть больше магических сил на установление связи с ранами, нежели чем будет скрупулезно копаться в их сути, как требовал в свое время шаман. Он и без текста лечит без следов и без остатка. Мягко, плавно, заглаживая вину ладонями, постепенно восстанавливая укрытую царапинами спину к исходному состоянию. - Прости, дядь Коль... - пам шипит на грани слышимости, ныряя ладонью под ребра, накладывая ту на самую длинную и глубокую из царапин, и не понимает, отчего Чудинов перехватывает запястье, отводя то в сторону, не позволяя закончить начатое. - Ты чего? - Егор вопросительно выгибает бровь, замечая, как пропадает мягкий свет, снова прячась под кожей ладони, и вежливо дожидается, пока медведь отпустит его, обхватывая обеими руками шаманскую голову, поднимая лицо на себя. - Больно? - Он только учится. Старается искренне, латает без шрамов и швов, но, не может ручаться за полное отсутствие неприятных ощущений. Вот только в глубоких голубых глазах напротив нет ни намека на боль. Но то, что Егор видит там, заставляет захлебнуться какой-то первобытной и потусторонней тоской, выбивающей из колеи. Пам недоуменно сводит брови, подается вперед, хаотично касаясь губами небритого лица, утыкаясь лбом в лоб, и жмурится, еще не понимая, но, уже сочувствуя. - Ну? Что случилось? К глубоко и неумолимо пробирающему ужасу, старший Чудинов не отвечает. Лишь упрямо бодает головой, призывая лечь обратно, и ныряет лицом под скулу, касаясь губами саднящей кожи на горле. И впрямь переусердствовали. Перебитую когда-то гортань тянуло уже приличное количество лет, но, сейчас и вовсе словно сдавило ошейником, не отвлекающим болью в полной мере, но, не дающим и расслабиться. Стоило ли замечать это? Не обрати шаман внимание Егора на мелочь в виде россыпи синяков, он бы до сих пор не понимал, в чем дело. А вот дядю Колю это, кажется, не оставляет. Колдун с такой плохо скрытой горечью жмется приоткрытыми губами к длинному и тонкому шраму на артерии, что у пама дух перехватывает. Он неосознанно выгибается, подставляется, плотно закрывая веки, и чувствует на коже шумное, горячие дыхание, переходящее в постепенно нарастающий и обжигающий жар. Он охватывает кольцом, на какой-то момент и вовсе не дает дышать, и Егор неосознанно цепляет пальцами смятое покрывало, стискивая второй рукой крепкое плечо шамана. Пам приоткрывает рот и ждет, пока жар рассеется сам, машинально касаясь пальцами раскаленной кожи, ощущая, как расходятся темные отметки, опоясавшие горло. Словно становится легче дышать. - Жаль, что я ничего не могу исправить. - Егор вздрагивает от неожиданно-хриплого и глубокого голоса под собственной скулой. Дядя Коля припечатывает очередным поцелуем бьющуюся, распоротую когда-то артерию, и выпрямляется, садясь на краю кровати, повернувшись к паму спиной. Это заставляет полностью выйти из томного и тягучего анабиоза. Чудинов встряхивается, снова касается пальцами горла, пытаясь понять, что же именно изменилось, но, так ничего и не нащупав, упрямо двигается к Николаю, прижимаясь ладонью к мощному плечу. Кажется, он начинает понимать, о чем именно идет речь. Нужно быть дураком, чтобы не догадаться. Оша поедом жрет вина. Вот только никакого внутреннего ощущения даже отдаленного удовлетворения в груди это не вызывает. Напротив - пугает до звезд перед глазами. - Дядь Коль, не надо ничего исправлять. - Пам подсаживается, жмется грудью, кладет подбородок на выступающую плечевую кость, крепко обхватывает руками, прикладывая ладони к грудной клетке, ощущая, как гулко долбится с обратной стороны сильное медвежье сердце. - И винить себя ни в чем не надо. Совершенно обоюдный косяк. Я ведь сам позволял. А это, к слову, добрая половина. Это было так давно... - Егор прижимается губами к терпко пахнущей коже плеча, и жадно тянет воздух, утыкаясь в него носом. - Нужно все забыть и жить дальше. Давно следовало бы. Ты меня слышишь? - Слышу. Но дело не только в шрамах. - Ош завороженно смотрит куда-то за шторы, сквозь щели между которыми неумолимо пробивается яркое солнце. Подцепляет ладонь Чудинова, стискивает ее в собственных пальцах, и поднимает выше, неожиданно касаясь губами костяшек на обратной стороне запястья, снова заставляя собственное сердце обмереть и забиться чаще. - Ты ничего не ощущаешь? - Вопрос застает врасплох. Окончательно растерянный в множестве различных чувств Чудинов тщетно старается прислушаться к самому себе, но, не выдерживает, мотнув головой и решительно отстраняясь от шамана. Но только лишь для того, чтобы оказаться еще ближе, по-хозяйски усаживаясь на его колени и запуская пальцы в волосы на затылке, упрямо всматриваясь в голубые глаза напротив. - А что, вообще, должен? Я ощущаю только то, что меня эти твои недоговорки и несвойственное поведение сейчас до кондрашки доведут. Чуешь? - Пам перехватывает широкую и горячую ладонь и жмет к собственной груди, в которой ненормальной птицей билось растерянное сердце. Егор осознает, чем отчасти вызвана такая резкая смена настроения шамана, и, все же, ему до съеживающего холода в груди непонятна затаенная на дне голубых глаз ощутимая и едкая горечь. Он более не спрашивает. Лишь смотрит внимательно, вопросительно, почти умоляюще сведя брови, оглаживая пальцами затылок колдуна и тыльную сторону запястья, покоящегося на собственной груди. - Я снял замок, Егор. Теперь ты совершенно свободен. - Слова Оша заставляют нахмуриться и растеряться еще сильнее. Чудинов отчетливо слышит, не жалуется на слух и работающие мозги, и, все одно, не понимает, в сотый раз машинально касаясь пальцами горла и на пробу вновь пуская в легкие воздух. И прислушивается к самому себе. Вроде бы, тот и правда идет немного легче?.. - Да, ты все верно понял. - Николай отводит в сторону заблестевшие колдовские глаза, а Егор настоятельно требует ответа, перехватывая ладонями за скулы и заставляя вновь повернуться к себе, жадно всматриваясь в посмурневшее небритое лицо. - Нихуя не понял, дядь Коль. Какой еще, в Вакрамеш, замок? Нахуя он вообще нужен был? - Пока пам не злится. Не бесится, старается дышать ровно и глубоко. Он в действительности не понимает причины, но думает, что раз медведь сделал это, значит, она, и впрямь, была крайне веской. - В глаза мне смотри. И объясняйся. - Егор не отпускает. Кажется, даже взывает к паму, не позволяя шаману вырваться из цепких рук и таких же цепких глаз, сдавливает ногами крепкие бедра, будто боится, что Николай встанет и сбросит его с себя, и настырно требует ответа. - Я боялся, что ты снова уйдешь. Как в тот раз. И что я тебя уже не найду. И наложил замок, который долгое время неосознанно держал тебя поблизости. - Каждое слово дается Чудинову с трудом, и, с каждой минутой до Егора доходит все лучше и внятнее. И, вопреки собственной установке, пам неумолимо вспыхивает, загораясь древним потусторонним серебром на дне расширившихся глаз. - Ты больной? - Егор даже пальцами плотнее в скулы Николая впивается, вскидывая брови и взывая ко всем древним силам, чтобы сейчас позволили ему не прибить шамана прямо на этом месте. - Куда бы я от тебя делся? Нахуя ты эти свои замки ставил, если я и так тебе принадлежу? Этого что, мало? - Над головой начинает заниматься мелькающим светом лампочка накаливания в плафоне под потолком. Егор коротко смотрит наверх, хмурясь еще сильнее, и старается погасить в себе древнюю ярость, разрушением рвущуюся наружу. В прошлый раз от его злости отрубило целую улицу. - Я сожалею. - Дядя Коля смотрит, словно зазомбированный. Старается не смаргивать затуманившую взгляд пелену, и замолкает. Пам скалит зубы, бессильно и беззвучно рыча, замечая человеческий, оттого нездоровый для Оша безвыходный блеск в глазах, и скрипит эмалью, стараясь найти собственной испепеляющей злости разумное применение. - Сожалеет он. Мне теперь что от твоих сожалений? - Егор отталкивается ладонями от широких и сильных плеч, и поднимается на ноги, разворачиваясь к окну и резко раздергивая шторы, упираясь в подоконник и возводя глаза к голубому небу за стеклом. Слизистую предательски режет. Не от обиды на поступок дяди Коли. Скорее, от бессильной ярости на то безграничное недоверие, в которое он сам вопреки всему загнал шамана много лет назад. Как он, вообще, мог подумать о чем-то подобном? После всего того, что было между ними, одна мысль о том, чтобы покинуть информационное поле старшего Чудинова отдавалась в груди нездоровым и болезненным щемлением, мешающим дышать и здраво мыслить. В комнате ощутимой давящей тяжестью повисает молчаливая и густая пауза. Она заполняет пространство, залезает в уши, в ноздри, лезет в глотку, заставляя подавиться комком вставших нервов и сухо, беззвучно всхлипнуть, опуская голову к подоконнику. Паму тяжело. Ощутимо тяжело до рези под лопатками. Он не злится на шамана за импровизированную магическую цепь, не злится и на то, что тот сделал это без ведома самого Егора, он... просто злится. В основном - на самого себя. Нужно ведь было умудриться показать себя настолько ненадежным, что от колдуна потребовалось неминуемое магическое вмешательство. - Егор, я трус. - Пам не знает, сколько прошло времени и надолго ли затянулась пауза, и дергает плечом в тот момент, когда Николай разбивает повисшую тишину негромким и хриплым голосом. Ош поднимается, медленно подходит со спины, и касается пальцами предплечий, ведя от запястий до подрагивающих от напряжения локтей. - Я так боялся потерять тебя, что не думал, что делаю. А когда опомнился, было уже слишком поздно. - Медведь мягко оглаживает ладонями плечи, а Егор снова зажигается короткой вспышкой древней чудской ярости. Разворачивается резко, и с силой толкает Оша в грудь, заставляя отступить назад, оступаясь о подвернувшуюся под ноги кровать, и слегка направляет, смягчая приземление и без того нездоровой спины о смятую простынь на ортопедическом матрасе. Он весь горит огнем древней магической ярости, буквально ощущает, как та поднимается над собственной кожей, пронизывая пространство. Егор чувствует, как выворачивается наизнанку душа, и забирается на постель следом, упираясь коленями по обе стороны от бедер Николая, перехватывая мощные руки за запястья, сдавливая их в пальцах. И смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит в самое сознание, минуя вспыхнувшую радужку голубых глаз, пытаясь передать шаману четкую и единственно-верную мысль, подкрепляя ее вербально, дрожащим от переизбытка ощущений, вибрирующим на низкой частоте голосом. - Я не врал, и никогда не стану. Тебе не нужны ни замки, ни цепи, ни твои силы. Я люблю тебя. И я хочу быть с тобой, несмотря ни на что. Что ты за человек такой, что мне тебе повторять приходится? - Егор с силой ведет по раскрытым ладоням шамана, переплетает пальцы в крепкий замок, стискивая так, что одно неверное движение совершенно точно приведет к перелому, и наклоняется так близко и тесно, как только может. - _Я_тебя_люблю_. - Пам шипит в губы Оша сквозь зубы, и более не ждет. Вжимается в невольно приоткрытый рот колдуна собственным, целует так, будто в последний раз, скользит языком внутрь, словно старается вытащить из Николая душу, отстраняется, прикусывая нижнюю губу, и снова целует, крепко, жадно, размашисто. Ему плевать на наличие либо отсутствие замков, заклинаний и наговоров. Ему был, есть и будет нужен только Чудинов, отвечающий на неожиданную вспышку пама с не меньшей искренностью и яростью. Егор отстраняется только лишь потому, что ему волей слабой человеческой сути все же нужен кислород. Шаман же, пользуясь случаем промедления, выпутывается из цепких юношеских рук, и садится на кровати, обхватывая пама стальными медвежьими руками, стискивая до треска в ребрах. Егор лишь сдавленно и шумно выдыхает, коротко утыкаясь лбом в лоб, намертво вцепляясь одной рукой в темные волосы на загривке, а другой в каменное плечо, словно боясь потерять ту самую константу, держащую его в этом мире. Пам тяжело, шумно дышит, с нажимом мажет губами по небритой щеке, прикусывает скулу, утыкается в ухо, и снова давит сквозь плотно сжатые зубы, стараясь проникнуть в самую глубину души, разума и сознания. - Люблю, блядь, больше жизни. И хрен ты у меня куда денешься. - Словно в подтверждение собственных слов, Егор порывисто и крепко обнимает колдуна за плечи. Утыкается носом в трапецию, покрывая ту смазанными и сумбурными поцелуями, и жмурится, вжимаясь лбом в горячее горло, едва не рыча от накатившей бури ощущений, плещущихся внутри и накрывающих с головой. - Что молчишь, морда медвежья? Не веришь? - Пам готов ругаться, гореть и сжимать в руках ровно столько, сколько потребуется, но Николай уверенно теснит за плечи, напористо отстраняя от себя, прихватывая ладонями за скулы и фиксируя взглядом, гипнотизируя, словно мультяшный удав свору бестолковых и наивных бандерлогов. Дядя Коля смотрит глазами, а пам видит и чувствует много, много больше. И ощущает, как мелкой слабостью трепещет внутри душа, наконец, нашедшая тот самый необходимый отклик глубоко по ту сторону. - Верю. - Ош говорит коротко, но передает куда больше, чем мог бы, подаваясь вперед и уже куда более спокойно, но крепко прижимаясь собственными губами к приоткрытым, поалевшим от ярости губам пама. И в этот момент, бессовестно отдаваясь поцелую и закрывая глаза, в очередной раз отпуская все прошлое, Егор думает, что на ближайшие пару сотен лет любых слов, замков и доказательств их искренности им обоим становится достаточно.