Кровь шамана

В ночном Кудымкаре промозглой стеной сыплет дождь. Мелкий, частый, холодный, осенний, и пробирающий до самых костей. Порошит с бескрайнего темно-серого неба, оседая влажной пылью на одежде едва успевших выйти из автобуса ребят, натянувших капюшоны до самого носа. - Блин, а я даже зонт не взял. - В сердцах цедит Егор, в силу абсолютно кошачьей натуры не терпящий влажности, сырости и мокрости. Он не романтик от слова "совсем". Ему не нравится дождь, не нравятся распиаренные прогулки под ним, он не любит его шум, не любит смотреть на падающие за окном капли из уютной и теплой квартиры, в общем: терпеть не может. И сейчас ощущает свою ненависть лишь острее, понимая, что они выбрали далеко не самое лучшее время для этой поездки. Вот только откладывать неизбежное еще дальше, оттягивая до тепла, рискуя здоровьем и жизнью старшего Чудинова, Егор больше не мог. Да и Мурзин, как нельзя более вовремя, обнаружил подле Мурзино могилу навеки усопшего родителя Ворониной. Вместе - веселее и легче. Не переломятся. Заодно, убьют сразу двух зайцев. - Ага, это, может, ты не взял. А я вот взяла. - Таня притормаживает его за лямку рюкзака и дергает к себе, расстегивая молнию и, судя по ощущениям, залезает в него минимум до самого пояса. - Держи. Пам еще называется. - Воронина тянет из-за плеча предусмотрительно уложенный зонт, засовывая его едва ли не в лицо отдернувшегося в сторону Егора, и тот благодарно кивает, щелкая заглушкой и раскрывая широкий купол над собой и над копошащимися девчонками, лезущими в собственные рюкзаки. - Егор, а почему Таня тебя памом называет? - Подает голос на удивление взбодрившаяся Надя, клевавшая носом всю дорогу до Кудымкара. - Ну... не знаю. Тань, а, правда, почему? - Наконец у Чудинова появилась возможность вернуть Ворониной все ее язвы, брошенные в сторону колдуна сегодняшним днем. Он даже не пытается быть вежливым, тянет угол рта в сдерживаемой усмешке, и отходит в сторону, не мешая немногочисленным прибывшим из Перми хмуро прошлепать по холодным лужам в отвратительно-желтое здание автовокзала. - Ну, ты га-ад. Попросишь у меня еще помощи. "Тань, приедь. Тань, собери. Тань, ужин сделай. Тань, успокой дядьКолю...". В следующий раз одного брошу, понял? - Воронина в сердцах прихватывает за локоть, точечно сдавливая сгиб, заставляя Егора болезненно зашипеть и пригнуться ниже, дергая захваченной рукой в сторону, выпутываясь из цепких девичьих пальцев. - А что с Николаем? - Мгновенно включается в перепалку Ермолова, вскидывая аккуратные кукольные брови, а Егор только коротко, но сдержанно фыркает, пристраиваясь под козырьком с торца вокзала, складывая зонт и доставая смятую в кармане пачку сигарет. - Нормально с ним все. Злится просто, что об отъезде заранее не предупредили. - Пам скидывает рюкзак на бетон, приваливается спиной к стене, и с видимым облегчением прикуривает, на всякий случай, предлагая пачку Ворониной из чистой джентльменской вежливости. Та отрицательно мотает головой, уже давно бросив, и усаживается рядом на скамейку для ожидающих. - Вообще-то, тут нельзя курить. - Надя показывает пальцем на выцветшую табличку, подвешенную под таким же блеклым и облезлым козырьком, но Егор лишь беспечно машет рукой, жадно втягивая в себя сигаретный дым. Кто их тут в час ночи будет проверять на предмет соблюдения требований административного законодательства? - И все-таки, что насчет пама? Ты так и не ответил. - Ермолова устало усаживается рядом с Таней, обнимая рюкзак и укладывая голову на ее плечо, и вопросительно смотрит на Чудинова, трущего зудящие от недостатка сна глаза, параллельно пытаясь придумать для Надежды вразумительный и понятный ответ. - Папка у него, вроде как, из чудских был. Так Шура говорила, когда еще с нами жила. Молодым памом называла, ну, "вождем", значит. Чудские все повымерли давно, а этот вот, как видишь, остался. - Таня спасает положение, пусть и не раскрывая всей правды, но и не туманя сознание подруги бессовестным и наглым враньем. - И вы ей верите? Она же обычная сумасшедшая, разве нет? Мужа бросила, из города в лес сбежала... - Надя не заканчивает, широко зевая и прикрывая рот ладонью, и тут же закашливается от едкого сигаретного дыма, попавшего в дыхательные пути. - Вот, ерунду не будешь говорить. Может, и сумасшедшая. Только я с ней тринадцать лет жила. А Костя и того... все тридцать. Если чует, что чудские в роду были, значит, так оно и есть. Она просто так никогда ничего не говорит. - Таня отгоняет облачко сизого дыма в сторону от Ермоловой, и подталкивает почти не участвующего в разговоре Чудинова в бок, чтобы отошел подальше. - Я все-таки думаю, что не надо с этим шутить. Памы, колдуны, шаманы, да и вообще чудская мифология - не тема для иронии. Про церковь ведь не шутят. Бог наказать может. Так и здесь... - Надя, вообще, девчонка хорошая. Воспитанная, добрая, искренняя, вот только местами нудная до оскомины. Егор, вправду, относится к ней с огромным теплом и заботой, но, иногда... - А здесь кто накажет? Шаман, что ли? - Пам не может не фыркнуть, скаля в улыбке зубы, сдерживая усталый, хриплый смех, и не успевает увернуться от крепкого, болезненного удара кулаком в бедро. - Да заткнись ты, знаток хренов. - У Тани, несмотря на всю ее девичью хрупкость - тяжелая и меткая рука. Пам снова шипит, наклоняясь, и растирает ушибленное место, предполагая, что теперь на нем точно расцветет большой и темный синяк. - Кого накажет, а кого и убьет за пустую болтовню. - Да ладно тебе. Может, я ему полезным окажусь? - Чудинов жмет плечами, и на всякий случай отходит еще на пару шагов от девчонок, почти выходя из-под спасающего от осенней влаги козырька. - Нужен ты ему, такой бестолковый. - Бубнит Воронина, неосознанно защищая Надю от чужой иронии, поглаживая ту по густым и темным волосам, заплетенным в две толстые косы, и снова коротко сверкает глазами в его сторону. - Ты курить будешь, или, мы тебя здесь до самого утра ждать должны? Нам еще такси искать, и на другой конец города пилить. Ферзь, блин. - Да ладно-ладно, чего ты бесишься? Я все уже. Пошли. - Егор миролюбиво поднимает руки, туша окурок о край забитой бычками (ага, "не курить") мусорки, и подбирает сброшенный рюкзак, закидывая его за спину. Как бы то ни было, им, и впрямь, еще нужно искать в этом незнакомом и чужом городе машину. Для начала, как минимум для того, чтобы доехать до надиной бабушки. Чудинов, щурясь, озирается по сторонам, изучая пустующую привокзальную территорию, и коротко показывает Тане, снова передразнивающей ее излюбленное "ладно", язык, выходя под дождь. - Давайте быстрее. Или, я вас тут до самого утра ждать должен? У Веры Ивановны - бабушки Ермоловой - чисто, приютно и хорошо. Еще только оказавшись на пороге квартиры в древней, как Сталин, двухэтажке, Егор ощутил какое-то необъяснимое, почти детское счастье, мягко затеплившееся под ребрами. Здесь все именно так, как на старых полароидных фотографиях. Как на подборках в социальных сетях, отсылающих особенно ностальгирующих обратно в беззаботное и веселое детство. Полосатые половики, резные деревянные картины на стенах, вязанные салфетки на полках и доисторическом телевизоре, и металлический чайник, водруженный на старую, как мир, газовую плиту. Здесь даже пахнет чем-то... необъяснимо-родным и уютным. Бабушкиным. Тем, чего ни Егор, ни Таня в своей жизни так и не познали. Пам смотрит на замершую в гостиной Воронину, мягко обводящую пальцами витиеватые узоры на рукодельной салфетке, и подходит ближе, чуть поддевая ту плечом, натыкаясь на недоуменно-растерянный взгляд заблестевших голубых глаз. - Что, тоже флэшбеки из непрожитой жизни одолели? - Здесь и отвечать не нужно. У Тани, разве что, на лице крупным шрифтом не выбито. Егор понимающе, устало улыбается, приобнимая девушку за плечо и утыкаясь губами в высокий и умный лоб, и смотрит на старые деревянные часы с пустующей сверху кукушкой. Та, видимо, уже лет пятьдесят как не работает, стоящая на полке рядом больше в качестве самодельного кудымкарского сувенира. Почти два часа ночи. А он куль пойми где, на берегу Кувы в самом пограничье с непроходимыми таежными лесами. Задумавший одну из самых безбашенных и бестолковых авантюр в своей жизни. - Молодежь, вы есть идете? Поужинаем, да и спать пора. Ночь глухая на дворе. - Вера Ивановна, на удивление бодрая и бойкая старушка, достающая и без того невысокой Наде едва ли до подбородка, активно зазывает на кухню, гремя кастрюлями и тарелками, не позволяя гостям быть на самообслуживании после долгой и утомительной дороги. Даже внимательную и заботливую внучку, лезущую под руку, баба Вера аккуратно подталкивает в плечо и шлепает сухой ладошкой чуть пониже поясницы. - Сядь же, додельная. Завтра хлопотать будете. А пока ешьте, пейте, и отдыхайте. Не злите суседушку мою, она у меня ох какая вредная. - Суседушку? - Таня вопросительно выгибает бровь, пододвигая Егору тарелку с хлебом, а тот старается не лезть не в свое дело, торопливо жуя, понимая, что если не поест прямо сейчас, то его желудок выйдет на улицы ночного Кудымкара на несанкционированную забастовку. - Суседку. Домовую, то бишь. Уж больно у нее характер зловредный. Прямо как у меня в молодости. - Вера Ивановна хитро сверкает удивительно живыми для своего возраста глазами, и ставит на стол граненые советские рюмки, разливая по ним светло-лунную жидкость из прозрачной стеклянной бутылки. Егор неумолимо оживляется, рассматривая настой без каких-либо опознавательных знаков, и дожидается, пока хозяйка наполнит его стакан, внимательно принюхиваясь к содержимому. - Не боись, парень. Своих не травлю. - Баба Вера поддевает Чудинова локтем, и разливает на четверых, доставая до самых краев. - Ба... - Надя, по классике юношеского жанра, пылко смущается от шуток родственницы, теребя в руках почти расплетшуюся косу, и хмурит картинные брови, - не пугай ребят. - А пошто мне их пугать? И так, вижу, жизнью пуганные. Что девка, что пам. Но тут-то вам бояться нечего. Пейте, пейте. Сама гнала. - Хозяйка звонко поддает стеклом в стекло за здравие, и первая прикладывается к рюмке, смешно жмурится, скукоживается, и по-заправски лихо занюхивает коркой черного хлеба, не сразу замечая на себе недоуменные взгляды застывших ребят. - Пам? - Надя, замершая с ложкой в руках, глядит на бабушку, словно на пожилую незнакомицу, а Вера Ивановна, в свою очередь, только кивает, мягко улыбается, да накладывает горячую ладонь на предплечье Егора. - Пам. Больно молодой, правда... - Бабуля похлопывает Чудинова по руке, и тот смущенно утыкает глаза в кружевную скатерть, ощущая, как неумолимо краснеют кончики ушей. - Я ж тебе говорила. А ты: "сумасшедшая". - Таня тычет подругу под ребра, заставляя отмереть и карикатурно шевельнуть бровями, с куда большей уверенностью взявшись за всклинь полный стакан самогона. - С вами не захочешь, а запьешь. - Ермолова выглядит ошарашенной, но, не удивленной. Коротко и резко выдыхает, и залпом осушает рюмку следующей, тут же вздрагивая, покрываясь мурашками, и крепко зажимая лицо ладонями. Судя по резным картинкам на стенах - Вера Ивановна горячий и преданный последователь этнического фольклора, а значит, Надя попросту не может об этом не знать. Скорее, просто отвыкла от сельских сказок в шумном и суетном городе, вдалеке от родных стен, в которых родилась. Егор, и тот, спокойнее воспринял. Впрочем, ему ли привыкать ко всему необычному, древнему и магическому? - Чего сидим, греем? - Баба Вера вопросительно приподнимает серебристо-седые брови, глядя на отстающих, и Егор шустро встряхивается, подталкивая Таню, и на одном дыхании вливает в себя весь стакан до самого дна. И даже не морщится, с юности привыкший к крепким и ядреным шаманским настоям, ощущая мгновенно раскатившуюся по телу теплую и уютную слабость. Если не забудет - обязательно спросит у хозяйки рецептуру, а пока, стоит и впрямь внять опыту поколений, и попросту расслабиться, сбрасывая с себя тянущий груз пыльного города и дорожной усталости. Егор спит... на удивление хорошо, вообще-то. В чужом доме, в чужом городе, вдалеке от шамана, на старом, но удобном матраце и прямо на полу, но, вакуль возьми, очень хорошо. То ли виной тому накатившая от непривычно-дальней дороги усталость, то ли волшебная хозяйская самогонка, то ли свежий воздух, тянущийся из пограничных хвойных лесов, но, он впервые за долгое время не вздрагивает, не ворочается и не скачет, словно бешеный, из мира в мир, в погоне за чем-то неуловимым и эфемерным. Разве что, единожды, когда стрелка на старом циферблате со щелчком отбивает очередной ушедший час, ему мерещится слабая возня рядом с собой, быстро сменившаяся настойчивым шуршанием откуда-то со стороны коридора. Егор даже глаза приоткрыл, борясь с сильнейшей дремотой, паутиной оплетшей сознание, всматриваясь в проем открытой в прихожую двери. В квартире сумеречно, холодная осенняя заря еще и не думала отбирать свои права у густой таежной ночи, и, в этой самой темноте ему, вроде бы, чудится невнятное и осторожное шевеление. Пам искренне попытался подняться, сфокусироваться и рассмотреть почетче, вот только, пока пытался совладать с негнущимися от сонливости и пробравшего до костей холода пальцами, все стихло. Егор несколько раз глупо моргает, растирая глаза, но видит лишь вешалку, тумбочку со стоящей на ней хрустальной вазой, тускло поблескивающей в полумраке, да собственное размазанное отражение в коридорном зеркале в самый пол. Баба Вера громко, свистяще сопит на софе подле балкона, а девчонки, видимо, также поддавшись пробравшемуся в квартиру холоду, улитками скрючились на полуторке около стены, по самые носы укутавшись в теплые стеганные одеяла. "Показалось" - медленно-вязнущим сознанием осмысляет Егор, и широко, устало зевает, вставляя в ухо выпавший во сне наушник, плотнее заворачиваясь в лоскутное покрывало, пытаясь согреться. Кудымкар - не Пермь. Если уж в краевой столице умудряются экономить на отоплении, то здесь, судя по всему, о нем и подавно никто не слышал. Впрочем, это не сильно мешает молодому паму в скором времени снова провалиться в глухой и спокойный сон. В сон, в котором ему не мерещится более ничего, кроме большой, шершавой и согревающей ладони такого далекого сейчас шамана, спокойно и ласково касающейся его лба. - Ты чего загадочная такая? - Пам приходит в себя уже глубоко засветло, инстинктивно плотнее закапываясь в удерживающее такое необходимое тепло одеяло, и отчетливо ловит тихие девичьи голоса, шепотом раздающиеся с кухни. Наушники, преданно оберегающие его от любых посторонних звуков, окончательно вывалились, разлетевшись по полу, лишая любой защиты чувствительные барабанные перепонки. Здесь и без того слышимость, как в ангаре, а с чутким чудиновским слухом и вовсе деваться некуда. Егор невольно прислушивается, постепенно сбрасывая с себя остатки сна, плавно потягиваясь, и собираясь со всеми имеющимися моральными силами для того, чтобы вылезти из нагретого кокона, встречая новое утро. - Я Николая видела. - Утвердительный шепот Надежды приводит в себя быстрее, чем постепенно пробирающийся под покрывало осенний холод. Егор резко открывает глаза, и откидывает с головы одеяло, вслушиваясь уже совсем не случайно, но умышленно. - В смысле, приснился, что ли? - Таня тихо гремит ложкой о чашку, судя по глухому звуку, явно размешивая в той растворимый кофе, но Надя лишь отрицательно мычит ей в ответ. - Нет, в смысле - видела, Тань. Прямо в этой комнате. Ночью. Как живого. - Это поднимает уже без любых дополнительных стимулов. Пам садится на матрасе и поспешно лезет в мобильник, вот только ничего, кроме пары десятков оповещений из "Tik-Tok", в нем не находит. - Лихая, видать, у твоей бабки самогонка. Где она сама, кстати? - В голосе Ворониной больше спокойного и рассудительного принятия, нежели чем удивления, что, в свою очередь, заставляет Надежду раздраженно зашипеть куда громче. - Еще часов в семь на рынок ушла. Раньше полудня можно не ждать. Что, не веришь? - А ты сама как думаешь? Если я тебе сейчас скажу, что ночью Костю на кухне с кастрюлей борща видела - поверишь? - Может, и поверю, если и вправду видела. - В голосе Ермоловой начинает подниматься тихая, но кипучая девичья обида, а пам все никак не может заставить себя перестать подслушивать и начать одеваться, прерывая странный кухонный разговор. - Давай у Егора спросим. Если и он видел, то самогонку бабулину вам больше не наливаем. - Таня тихо смеется, а Надя, очевидно, раздраконенная беспечным отношением самой близкой подруги, негромко стучит чашкой о стол. - Не надо ничего у Егора спрашивать. Не веришь - не надо. Может, и правда, приснилось. Чудинов хмуро, задумчиво жует губы, и открывает чат в мессенджере, коротко отписываясь шаману о пробуждении, и, чуть погодя, все же, досылает в Пермь всерьез беспокоящий его вопрос: "Ты ночью приходил?". Вот только замечает, что сам Николай последний раз был в сети лишь в два часа по полуночи, и снова ставит телефон на блокировку, теперь уже совершенно точно собираясь вставать. - Тань? - Голос Ермоловой кажется настолько вкрадчивым и осторожным, что обычно воспитанный и не лезущий не в свое дело пам, снова замирает, засовывая ноги обратно под теплое одеяло. - Ну, чего? - А что у Егора с Николаем? - Вопрос застает в тупик сразу двоих. Воронину, неловко звякнувшую ложкой о советскую фарфоровую кружку, и самого Чудинова, раскрывшего рот в немом удивлении. - В смысле, "что", Надь? Конфликт, чесотка, дыра в финансовом бюджете? Ты о чем вообще? - Танюха - его личный пятидесятикиллограмовый супергерой. Егор прислушивается внимательнее, закусывая губу и машинально кивая в поддержку здорового скепсиса подруги, мысленно предлагая как можно резче заканчивать клонящийся не в ту сторону разговор. - Какая еще чесотка? - Недоуменно тянет растерянная чужим сарказмом Ермолова. - Вот и я спрашиваю, Надь, какая, нафиг, чесотка? Ты че услышать-то хочешь? - Правду, Тань. Ты к ним куда ближе. Ты же должна была замечать, что они ведут себя... странно. - Надя запинается, замыкаясь и тихо, сдавленно хлюпая из чашки, а Егор очень невовремя чувствует неумолимо-поднимающееся внутри нездоровое и раздирающее раздражение. - Да как странно-то? - Эмоции Ворониной ощутимы даже в большой комнате. Пам сильнее хмурится, понимая, что обязан вмешаться, вот только губящий любую кошку юношеский интерес не позволяет ему подняться со своего места. Во всяком случае, хотя бы до того момента, в котором ситуация окончательно выйдет из-под обоюдного контроля. - Только не прикидывайся, что ты не видела, как Егор на него смотрит. - Ермолова неумолимо гнет свою линию, и Таня начинает постепенно терять терпение точно также, как и невежливо подслушивающий девчачий разговор колдун. - Не видела. Объясни. - Также, как и я. Понимаешь? А я, вообще-то, девушка. - Егор ощущает, как еще сильнее отпадает нижняя челюсть, и неосознанно дергается, слыша резкий скрип стула о кухонный линолеум. - Надь, ты совсем, что ли, уже сбрендила со совей любовью?! - Таня порывисто поднимается на ноги, и пам понимает, что ему срочно нужно выручать девушку изо всей этой перемешанной круговерти общих чувств и эмоций. - А их переписку ты видела? "Люблю, целую, скучаю" - это, по-твоему, нормально? - Ты еще и в телефон к нему залезла? Надь, ты совсем больная? - Ситуация на кухне близка к фатальной, и Егор поспешно натягивает спортивные штаны, попутно сверяясь со все с таким же отсутствием оповещений из "Whats App". - Просто в автобусе краем глаза заметила, ты чего орешь-то на меня? - Такой "шепот" может и мертвого поднять, не то что уж пама, нарочито-громко скрипнувшего дверью и выходящего в коридор, прочищая горло. - Доброе утро. - Егор старается не замечать стремительно-накатившую на Ермолову бледность, и неторопливо шлепает босыми ногами по полу, наливая себе воды из тяжеленного стеклянного графина. - Как спалось? Ничего во сне не мерещилось? - Таня демонстративно усаживается на стул, закидывая ногу на ногу, дожидаясь, пока Чудинов жадно осушит стакан до конца, привалившись поясницей к кухонной столешнице. - Один раз показалось только, что в коридоре что-то шуршит. Но то, может, куртка упала, или, сапог. - Пам внимательно всматривается в дно стакана, крутя его в пальцах, и понимает, что играть в оленя у него не получится, как бы искренне он не пытался. Он коротко вздыхает и поднимает глаза на Надежду, еще заранее отпустив всю злость, говоря спокойно, но твердо и уверенно. - А как ты сама смотрела бы на единственного человека, которому оказалось на тебя не наплевать? - Егор идет с козырей, умышленно бьет на жалость, сбивая с толку, пуская по ложному следу, хмуря брови и выдерживая растерянный и смущенный девичий взгляд. - Да, люблю, да, скучаю, и че тут такого? Дядя Коля мне ближе отца. Он меня из такой задницы вытащил, что ни один родитель не потянул бы. - Пам жмет зубы и губы, не пытаясь делать вежливый и незаинтересованный вид. Он все слышал. И молчать об этом, когда на лице написано обратное и очевидное, не собирается. В кухне повисает неловкая и продолжительная пауза, сопровождаемая только мерно падающими каплями воды из подтекающего крана. Егор смотрит на Ермолову, а та, в свою очередь, не удерживается, соскальзывая глазами и с удивлением отмечая обилие шрамов на голом по пояс теле. А в тот момент, когда ловит вопросительный взгляд Чудинова, резко заливается краской, прижимая пальцы к губам и отворачиваясь к противоположной стене. Оно и к лучшему. Пусть думает, что это все - следы бурного детдомовского детства, из которого его вытащил некогда совершенно чужой ему Николай. - Прости, Егор. - Наконец, отмирает Надя, сломавшись под внимательным взглядом колдуна в невольном отсутствии поддержки замершей Танюхи, очевидно, пытающейся вспомнить, не ляпнула ли она и сама чего-то лишнего. - Ты же знаешь, как я к нему отношусь, вот и... придумываю себе. - Ермолова задушено и сдавленно всхлипывает, и у Чудинова окончательно обмирает до недавнего времени сомневающееся в жалости сердце. Его буквально корежит от искренних девичьих слез, градом покатившихся по конопатым щекам, и он более не может безучастно оставаться в стороне. Морщится, пропускает пару ударов сердца, подсаживается ближе, двигая табуретку к надиному стулу, и осторожно обнимает за плечи, пока Воронина, в свою очередь, порывисто перехватывает запястья подруги, стискивая их в тонких, но сильных пальцах. - Да, знаю, конечно... и приблизительно представляю, каково это. - Пам касается губами густых темных волос, едва уловимо пахнущих чем-то сладким и цветочным, и тяжело вздыхает, поглаживая беззвучно ревущую девчонку по плечу. Пам не просто представляет. Он, сука, знает это наизусть, проверив на собственной шкуре. Нет ничего хуже, больнее и губительнее слепой, искренней, но безответной любви. Егор очень хочет помочь Ермоловой. Хочет избавить ее от затянувшихся мучений, хочет снять весь этот груз с хрупких женских плеч, но... как бы ни жаждал пам выровнять эмоциональное состояние Надежды, у него, увы, ничего не выйдет. Дядя Коля - его, только его, и снова только его. Он не отдаст, не позволит, и отпустит лишь в том случае, если шаман сам захочет быть с кем-то другим. Вот только с недавних пор он, пусть и не перестал этого опасаться, все же, начал всерьез сомневаться в подобной возможности в целом. - Надь, ну, ты чего? Надь, ну, он же старый уже. Дался тебе этот пень трухлявый... мы тебе молодого найдем. Который тебя на руках носить будет, и у которого от этого грыжу не защемит. Ну?.. - Таня искренне успокаивает в меру собственных способностей, сумбурно оглаживая подрагивающую руку Надежды пальцами, а у Чудинова даже сил нет на это злиться. Ему паршиво и тяжело от чужой незаслуженной боли и обиды, и одновременно с этим до рези под ребрами смешно от того, с какой легкостью лепит уверенную и честную чепуху Воронина. Надя и сама неумолимо поддается. То ли ревет, то ли смеется, рвано всхлипывая, и, постепенно приходит в чувства, отрываясь мокрым от слез лицом от груди пама, вдруг, замирая и с любопытством протягивая к нему руку. - Ой, а это что такое? Пахнет приятно, и греет, как будто на батарейках. - Ермолова уже увереннее шмыгает носом, и с интересом трогает подушечкой пальца медвежий оберег на шее пама под звонкий стук таниной ладони о ее собственный лоб. - Блин, а про передачку-то дядьКолину я и забыла совсем. Сейчас приду. А ты не реви больше. Нашла из-за чего. - Воронина угрожающе тычет в Надю пальцем, а та только глубоко и судорожно вдыхает, кивая, размазывая по лицу постепенно высыхающую влагу, и благодарно принимая из рук пама стакан с чистой водой. - Блядь. Его-ор? А тебе подвесы наши не попадались? - Из гостиной раздается звонкий танин голос, и Чудинов коротко хмурится, напоследок аккуратно оглаживая Ермолову по встрепанной голове, и проходит в комнату, заставая в ней Воронину, судорожно копающуюся во всех имеющихся карманах на собственной одежде. - Нет, только мой. Что, уже потеряла? А я говорил, надо было сразу на шею вешать. - Пам показательно поддевает большим пальцем шнурок на шее и гордо вскидывает брови, прикладываясь плечом к дверному проему и скрещивая руки на груди. - Ничего я не потеряла. - Таня в пятый раз проверяет карманы джинсов, а Егор сдерживает рвущуюся наружу улыбку, растирая замерзающие пальцы босой ноги о собственную щиколотку. - Да, просто найти не можешь. А это, разумеется, совершенно разные вещи. - Умный типа, да? - Воронина жмет губы, и в сердцах бросает в пама джинсы, демонстративно усаживаясь на кровать и сцепляя руки в замок. - Вот сам и ищи теперь. Ты же у нас тут... - девушка поднимает руки вверх и смешно перебирает пальцами в воздухе, - типа волшебник. Егор уже и впрямь хочет, было, помочь, но вибрирующий в кармане штанов телефон останавливает его от светлых душевных порывов. Пам хмурится, откладывает пойманные танины джинсы на подлокотник кресла, и с коротким замиранием сердца видит непрочитанное сообщение от шамана. "Да, я. Напугал?" Чудинов шумно и облегченно выдыхает, усаживаясь на кровать рядом с Таней, и без какого либо стеснения показывает ей пришедшее сообщение. - Ну, слава богу. Я уж думала, что она совсем от неразделенной любви свихнулась. - Одними губами выдыхает Воронина, и Егору и самому, в какой-то момент, становится неуловимо-спокойнее. Он ведь тоже слышал что-то сегодня. Во всяком случае, это объясняет тот факт, отчего он так стремительно и необъяснимо согрелся в считанные минуты, до этого не чувствуя ног едва ли не полночи. "Меня - нет. Тебя только Надя видела. Теперь думает, что с ума сходит. Не делай так больше, ладно?" - Пам строчит быстро и по делу. Если так будет продолжаться каждую ночь, он окончательно сорвет крышу Ермоловой, а, заодно, совершенно точно узнает, зачем именно Егор приехал в Кудымкар. "Хорошо. Больше не буду." - Чудинов надеется, что Ош не станет врать ему, но, пока набирает ответное сообщение, получает еще одно, удивленно вскидывая брови и снова тыча экран телефона под нос Татьяне: "Обереги под тумбочкой в коридоре. Суседка спрятала. И твой стащить пыталась. Неужели, не почуял?" Воронина только тактично жмет плечами, и направляется в прихожую, нагибаясь и самозабвенно шурша под тумбочкой в поисках заговоренных подвесов, пока незадачливый пам, очевидно, сморенный местным крепленым самогоном, искренне объясняется Ошу в сообщениях. В памяти невольно всплывают последние слова дяди Коли, сказанные ему перед отъездом. Вокруг - самая настоящая тайга. А в тайге, в действительности, всякое приключиться может.