Кровь шамана

- Куда сначала поедем? - Таня, будто, и не мерзнет вовсе, стоя на открытом балконе в одном свитере и шортах, пока Егор, тянущий в себя отсыревшую от влаги сигарету, зябко перебирает затянутыми в шерстяные носки ногами. Ему плохо без шамана не только на моральном, но, еще и на физическом уровне. Привыкший к ежедневному обжигающему жару бурлящей медвежьей крови, вдалеке от дяди Коли, он леденеет буквально на каждом шагу. Может, не стоило так категорично просить его больше не появляться? Егор резко смаргивает, вставляя расплывшиеся мозги на место. Это уже отдает оттенком нездорового помешательства. На нем уже давно нет замка, а существовать вне информационных пределов старшего Чудинова паму все еще ощутимо-трудно. Вот только ему следует взять себя в руки и оставить этот детский сад как-нибудь на потом. Им обоим нужно отдохнуть друг от друга, выспаться, соскучиться и сфокусировать мысли на своих собственных делах. Николаю - на рабочих, Егору - на личных, узнай о которых Ош, за ним бы давно приехали для того, чтобы безжалостно оторвать ему бестолковую башку. - В смысле: "куда сначала?" Тань, ты у нас босс, ты и решай. - Егор смахивает со светлых волос Ворониной принесенный ветром, мокрый и пожелтевший березовый лист, и широко разводит рукой, кивая в замутненную осенней мгой вольную и просторную даль. - Хоть в Мурзино, хоть в тайгу, хоть в Екатеринбург на автобусе. Выбирай, а мы за тобой. - Совсем дурак, что ли? Сначала тут вопрос реши, потом в Ебург собирайся. И не забудь шаману об этом сказать, а то он нам троим головы поотвинчивает. - Воронина тянет руку и трет ладонью бритую макушку пама, пространственно и, отчасти, задумчиво улыбаясь. - Боишься? - Егор плотнее запахивается в накинутую куртку, тушит докуренную сигарету в импровизированную пепельницу, сооруженную из пол-литровой банки, и собирается было вернуться в квартиру, но Таня притормаживает его за локоть, призывая постоять еще чуть-чуть. - Ну, есть немного. Вроде, и нечего уже, а все равно... стремно как-то. - Таня хмуро жует бледные губы, а пам, в свою очередь, уверенно протягивает к девушке руку, обхватывая узкое запястье пальцами и сжимая то в ладони. - Тогда давай сначала на кладбище поедем. Чтобы ты уже потом об этом не волновалась. - Егор ободряюще всматривается в напряженное и сосредоточенное лицо Ворониной, мягко поддевая плечом, но Таня только аккуратно, но настойчиво выкручивается из лезущих не в свое дело пальцев пама. Конечно, как же он мог забыть о том, что такая гордая и независимая девчонка не нуждается ни в чьей поддержке? - "На квадбище". - Снова дразнится Танюха, устремляя взгляд куда-то на противоположный берег бушующей осенней Кувы, отдающей расплавленным сизым металлом, и решительно качает головой. - Нет, сначала к Шуре поедем. Это и дольше, и сложнее. К тому же кто знает, сколько мы ее искать будем. Костя, конечно, примерные координаты скинул, но, сам же понимаешь, что это - как иголку в стоге сена. - Успокоила. - Егор поджимает губы и упирается локтями в балконные перилла, перебирая пальцами и до хруста разминая суставы. Воронина права - найти жену участкового, даже несмотря на почти точно выгаданное место ее расположения, чертовски трудно. Тайга - ее родная вотчина, ее место силы и ее альма-матер. Если Шура не захочет быть найденной - ее не дозовется даже нуждающейся в ней пам. - Для начала в Истомино нужно. Вову Хромого найти. Скажем, что от Мурзина. Костя сказал, что он помочь должен. - Звучит, как план. Херовый, конечно, но, план. На чем добираться-то будем? - Таня, наконец, озвучивает уже давно вставший ребром вопрос, и Чудинов, не позаботившийся о транспорте заранее, с сомнением сводит брови к переносице, задумчиво растирая ладонью затылок. - Карш? - Он несмело щурит один глаз, покосившись на Воронину, и в ту же самую секунду понимает, что произнести это вслух было очень и очень глупой идеей. - Хуярш, Егор. Кто тебе в этой деревне добровольно тачку в тайгу даст? И сколько это стоить будет? Тысяч десять-двадцать? А если застрянем там? Сети не будет? Прога отключится? Один думал, или, подсказал кто? - Таня даже губу от злости оттопыривает, смотря на пама, как на неразумного младшего брата, что засунул в розетку палец, и, получив болезненный урок, потянулся к ней же уже с ножницами. Егор коротко шмыгает замерзшим носом, и перетирает зубами, барабаня пальцами по балконным периллам. У него все намного проще. Если ему действительно надо - он и пешком пойдет. - Внедорожник возьмем в аренду. С рук. Примерный здешний ценник я отсматривал, да и не одни мы тут такие. Найдется что-нибудь. Двадцать первый век, как-никак. - Пам поглядывает на коротко закатившую глаза Татьяну, и старается не фокусироваться на негативных эмоциях. Такой уж он человек. И этот факт не исправит ни многолетние шаманское воздействие, ни древняя колдовская кровь, струящаяся по жилам. - Чудинов, как же у тебя всегда все просто. Пошли уже... пам: "крови нет, шаман не греет". - Таня коротко касается тыльной стороной теплой ладони заледеневшего чудиновского носа, и качает головой, разворачиваясь на выход с балкона, и тут же замирает, чуть присаживаясь, заглядывая в комнату из-за местами покрытого конденсатом стеклопакета. - Смотри-ка, а понравился Надьке колдовской подгон. Глянь, как выделывается. - Воронина отходит чуть в сторону, давая Егору возможность тоже заглянуть в комнату, где Ермолова, как и любая представительница своего возраста, воодушевленно крутилась около зеркала с телефоном в руке, ища подходящий ракурс. Пам только коротко фыркает, и бесстыдно толкает балконную дверь, пропуская Таню вперед себя. Девчонки... - Для кого фотосессия, Надежда? - Воронина беззлобно поддевает ничуть не смутившуюся подругу, а Егор старается принять самый бесцветный вид. Все эти девичьи повадки ему, пусть и знакомы, но, до сих пор совершенно чужды. Для него это нечто сугубо-личное, почти интимное. Он такой любитель фотографироваться, что даже на паспорт пришлось едва ли не силком себя тащить. - Просто так. Красиво же. Тань, а скажи, какая лучше, а то я выбрать не могу... - Чудинов старается не замечать, с какой неуемностью Надя то и дело теребит переданный шаманский амулет, болтающийся на шее, и поступает самым выгодным для себя образом - просто уходит на кухню, стараясь настроиться на необходимые для поездки сборы. Разве что, мимоходом, параноидально и коротко просит не выкладывать получившиеся фото в социальные сети. Пес его знает, кто их там мониторить может. - А чего одни титьки-то? Лицо где? А, вижу... - Пока девчонки самозабвенно воркуют в комнате, погружаясь в такие необходимые и расслабляющие пустяки, пам полностью отключает себя для внешнего мира. Настраивается, глубоко вдыхая и выдыхая, усаживаясь за стол и залезая в интернет, набивая в поисковике ближайший пункт аренды автотранспорта. В конце-концов, они ведь сюда, и правда, не к Надиной бабушке на выходные приехали. - Вы же не обидитесь, если я с вами к Шуре не поеду? - Надя спрашивает искренне, осторожно, почти вкрадчиво, закручивая приготовленные в дорогу бутерброды в толстый слой фольги. По-хорошему, им нужно было выезжать еще ранним утром, чтобы не искать марийскую колдунью в промозглом осеннем лесу в глубокой ночи, но, их время слишком ограничено для того, чтобы переносить поездку на следующий день. Оттого-то и собираются будто не на несколько часов, а, как минимум, на сутки. - Конечно, нет. С бабушкой будь, а мы постараемся побыстрее. Ты только, это... не забудь, что никто об этом знать не должен. - Таня заваривает в большой термос крепкий черный чай, понижая голос до шепота, а Ермолова только искренне кивает кукольной головой, на всякий случай покосившись на Егора, безапелляционно отстраненного девичьим батальоном от любых кухонных сборов. - Особенно дядь Коле. Он наши несанкционированные таежные разъезды точно не одобрит. - Чудинов нервно барабанит пальцами по столешнице, откинувшись на спинку стула, и пытается проглотить сухой ком взволнованного напряжения, неумолимо вставший в горле примерно с час назад. Ему... страшно, вообще-то. Вот только показывать этого девчонкам напрямую он не имеет никакого морального права. Оттого и напускает на себя сурово-сосредоточенный вид мыслителя, стараясь тихо и размеренно пропускать воздух в нервно сжавшиеся легкие. - Да поняла я, поняла. Не переживайте. Куда положить? - Надя вопросительно вскидывает брови, собрав в пищевой пакет походный провиант, и, следуя указаниям Тани, уходит в комнату, зашуршав в ней чужими вещами. - Выходить уже надо... - Тяжело выдыхает отмерший пам, растирая напряженное лицо холодными ладонями, и тщетно пытается вспомнить, что же еще может понадобиться им в сыром и промозглом осеннем лесу, если, волею случая, их, все же, застанет глухая и холодная таежная ночь. - Да угомонись ты уже. Сейчас выйдем. - Воронина ненавидит когда ее торопят. А Егор, в свою очередь, ненавидит торопить. Все эти суетливые сборы, пропитанные металлической, холодной пассивной агрессией, натянутые, словно струна, не приводят ни к чему, кроме царапающего ощущения непреодолимой нервозности. Таня и сама это чувствует, решая не раздувать конфликт на ровном месте, и порывисто уходит на помощь к Надежде, пока Чудинов пытается совладать с млеющей липкой слабостью, поселившейся в животе. Он не знает, чего именно так сильно боится. Самого процесса, или же, того, что же именно он может узнать от одичавшей ведуньи, скрывшейся от внешнего мира за надежным частоколом лесного массива. Стол коротко вибрирует, и пам встряхивается, пытаясь понять, на чей именно телефон из трех имеющихся пришло оповещение. Главное, чтобы шаман не начал задавать наводящих вопросов. Иначе, пам точно расколется - слишком уж плохо он умеет врать самому близкому в мире человеку. Тревога оказывается ложной. Жизнь неожиданно подает телефон Ермоловой. Егор ощутимо расслабляется, тихо выдыхая, параллельно невольно проскальзывая глазами по пришедшему сообщению. Больше машинально, нежели чем умышленно, вот только уже через секунду по нервам пробегает электрический разряд, а все правила тактичного этикета забываются, словно по щелчку пальцев. Он и без лишних подсказок узнал бы короткий и лаконичный стиль письма, вот только крошечная, но, до боли знакомая фотография, только убеждает его в правоте собственных мимолетных догадок. "Красивое фото. Тебе очень идет". Пам ощущает, как неумолимо загораются собственные глаза, а сознание цепко опутывает обжигающе-горячая пелена слепой и кромешной ревности. Этого ведь не может быть. Или, напротив, очень даже может? Разум отключился словно по рубильнику, и сейчас ему больше всего хочется, чтобы произошедшее ему попросту показалось. По телу пробегает волна холодных мурашек, поднимая дыбом все волоски, а воздух, словно бы, и вовсе перестает поступать в мгновенно сжавшуюся спазмом грудную клетку. Экран уже давно погас, пряча под глянцевой темнотой все следы ведущейся переписки, а Егор все никак не может успокоиться, сжимая губы в плотную линию и стараясь совладать с резко участившимся сердцебиением. "Коля", значит. А неплохо же Ермолова устроилась. Еще с самого начала беспечно-глупо было бы предполагать, что Надя успокоится так просто. В девушке слишком много упрямой целеустремленности, и такое же бескрайнее море нереализованных чувств, уже ни один год направленных в одного конкретного мужчину. В его, сука, Егора, мужчину. Логической стороной пам осознает, что дядя Коля слишком тактичен для того, чтобы не ответить. Что ответ не содержит в себе ничего сверхосудительного, пошлого, намекающего, либо заставляющего усомниться. Вот только эмоции давят, словно кожевенный пресс, перекрывая любое возможное адекватное здравомыслие. Переписка ведется, так, или, иначе. И одному Кудым-Ошу известно, что же еще Надя скидывает шаману как бы между делом. И что еще может, почувствовав даже тонкий намек на ответную реакцию и интерес. Собственные чувства еще жгут горло, разъедая, словно серная кислота, а пам все пространственно гипнотизирует чужой телефон, словно ждет, что шаман сам подпишет себе приговор, досылая что-то еще. Что-то, что окончательно расставит все на свои места в самую неожиданную пользу. Из разразившейся бури, сверкающей молниями и поднимающей внутри целое торнадо, Егора вытаскивает громкое звяканье столовой ложки, свалившейся с сушилки в раковину. Словно резкая пощечина, это заставляет мгновенно встрепенуться и внезапно проясниться и сознанием, и глазами. Пам глупо смаргивает накатившее наваждение, мотая головой и стараясь разогнать с кухни нависшую черно-багряную тучу собственных эмоций, и, так увлекается самим собой, что совершенно забывает о том, что они, вообще-то, торопятся. - Егор, ты че сидишь-то до сих пор? Собирайся давай, и двигаем. Сам же психовал, что мы медленные. - В коридоре как нельзя кстати возникает уже одетая Воронина с собранным рюкзаком на плече и самым из всех имеющихся суровых выражений аккуратного лица. От такого взгляда все происходящее резко встает на необходимые места, и Чудинову приходится оставить собственную ярость, отодвигая ее в самый темный и сырой угол, подальше от посторонних глаз. У него и впрямь сейчас нет на это времени. Даже несмотря на то, что телефон Ермоловой вибрирует еще раз, а на экране снова показывается знакомая до спазма в груди аватарка контакта, скинувшего девушке очередное сообщение. - Ты чего напряженный-то такой всю дорогу? Нервничаешь? - Таня держалась непозволительно-долго даже для самой себя. Словно ощущая глубокую внутреннюю злость и раздражение пама, она не вставляла свое привычно-резкое словцо даже тогда, когда Егор, не глядя, подписывал договор временной аренды подержанного темно-зеленого "Патриота". Чего ему там читать? Разве что только то, что написано мелким шрифтом? Вот только на это у него нет ни времени, ни желания. Чудинов нервно расплатился, также нервно закинул рюкзаки на заднее сидение, и громко хлопнул водительской дверью, даже не предупредив Игоря, владельца старенького, но, надежного на словах "УАЗика" о том, когда они планируют вернуться хотя бы приблизительно. Не его дело, в общем-то, а Чудинов и сам не знает. Если нужно - доплатит, если вернется раньше - не будет требовать обратно. Главным остается только цель, не отодвинутая на задний план даже несмотря на глубокую, почти детскую обиду, затаенную на шамана в собственной душе Телефон нещадно вибрировал в нагрудном кармане уже четвертый раз, а пам, словно не обращая на это ровным счетом никакого внимания, угрюмо всматривался в мокрую от дождя трассу, петляющую между густой полосой таежного лесного массива. Он даже звук выключил специально. Чтобы не дергаться от громкой музыки из раза в раз, а еще для того, чтобы крайне умная и сметливая Воронина не задавала лишних вопросов, ответы на которых ей могут совершенно не понравиться. - Угу. - Коротко отбрасывается Чудинов, понимая, что и без того сильно затянул с ответной паузой, посматривая в зеркало заднего вида. От увиденного сознание снова коротко и ярко вспыхивает неконтролируемой злостью. Они, мать его, в глухой тайге, но даже здесь нашелся чрезмерно-торопящийся страждущий, жмущийся им едва ли не в самую задницу. Егор нервно дергает рычаг переключения, чтобы перестроиться и пропустить, наконец, дышушего в затылок водителя "Спорт-Эйджа", без намека на благодарность обогнавшего их едва ли не на третьей космической, окатывая и без того мутные стекла кучей сизых брызг. - И куда только несется в такую погоду, собака дикая? Вакрамеш его забери... - Егор в сердцах цедит сквозь зубы, с силой вдавливая ладонью рулевой клаксон, невежливо сигналя в спину, и, тем самым, окончательно выбивает притихшую Воронину из равновесия. Девушка белеет на пару тонов, жмет зубы, и коротко, но крепко ударяет Чудинова в плечо, разворачиваясь к нему всем корпусом. - Ты долбанулся что ли, такие вещи говорить? Что с тобой? У тебя рожа такая, как будто вселенская трагедия случилась, а я не в курсе. Меня это бесит, вообще-то. Я и так всю дорогу молчала. Больше не собираюсь. И либо ты мне сейчас все рассказываешь, либо можешь тормозить и высаживать меня прямо здесь. Дальше я с тобой в таком состоянии не поеду. - Воронина сыплет недовольной тирадой, а Чудинов только нервно дергает щекой, игнорируя внешний раздражитель, бездумно глядя вслед уносящемуся в мглистую даль корейскому кроссоверу. - Ты меня слышишь вообще? Тормози, я сказала. - Открытым шантажом Таня, вопреки всему, вовсе не способствует эмоциональному успокоению и хоть какой-либо внутренней стабильности. Пам, напротив, злится еще ярче и еще губительнее, нарочно вдавливая педаль газа сильнее, заставляя машину набрать скорости. - Ты совсем, что ли, больной?! Высади меня, я сказала! - Да куда я тебя высажу, дура?! Тут лес кругом! - Егор вспыхивает, как спичка, мельком замечая в зеркале заднего вида короткую и яркую вспышку на собственной радужке. Разумеется, чуть позже, когда с него схлынет первобытная и слепая ярость, ему станет чертовски стыдно за свое несдержанное поведение. Как подсказывает практика - уже совсем скоро. Но, это будет чуть позже. Сейчас же обжигающая горло злость, кипящая и в душе и в голове, не позволяет молодому паму трезво смотреть даже на самые простые вещи. - Да лучше в лесу, чем с тобой! Блядь, кто мне тут еще наебенивает?! - Таня отвлекается на внезапно раздавшийся сигнал, и резко смещает внимание с колдуна, вытаскивая из кармана телефон. Чудинов краем глаза замечает на мигающем экране высветившийся контакт шамана, и тянет было руку для того, чтобы выхватить трубку из цепких пальцев Ворониной, но та, изворачиваясь и шипя, словно кошка, оперативно принимает звонок, выставляя соединение на громкую связь. - Дядь Ко-оль, привет. Ты как там? - Вы где? - Пронизанный обжигающе-ледяным металлом голос Оша заставляет сердце Егора пропустить пару обязательных ударов. Не брать трубку - это одно. А вот мириться с возможными последствиями - уже совсем другое. Говорят, что любящие люди не наказывают своих партнеров игнорированием, вот только, как же еще ему нужно было овладевать собственными эмоциями? Чудинову нужно было время. Нужно и теперь, и, все же, уловимо-опасный голос по ту сторону заставляет пама сбросить газ, неосознанно прислушиваясь, вновь принимая хмуро-напряженный вид, утыкаясь глазами в местами окончательно стершуюся дорожную разметку. - Мы в Мурзино едем. Вдвоем, Надя с бабкой осталась. - Ощутив сброс скорости, Воронина заметно успокаивается, расслабляясь, и откидываясь обратно на спинку сидения, переставая нервно теребить ремень безопасности. Пам внимательно косится на девушку, и та, замечая предостерегающий взгляд, вопросительно приподнимает телефон чуть выше, недоуменно приподнимая брови на отрицательно-яростное мотание бритой головы. - Поздно вы. Скоро темнеть начнет. А почему Егор трубку не берет? - "Почему, почему, по кочану, блядь". Таня тактично держит небольшую паузу, поджимая губы и выжидательно смотря на Чудинова в надежде, что тот, все же, откроет рот, но, замечая на чужом лице пуленепробиваемое нежелание подавать голос, возвращает телефон ближе к себе. - Не слышит, наверное. За рулем просто. Мы тут тачку в аренду взяли, он теперь, типа, крутой рыцарь сельских дорог. - Воронина на интуитивном уровне понимает, что нарисовавшаяся проблема чуть более личная и глубокая, чем простая нервозность, обусловленная дальней поездкой, и искренне старается принять самый непринужденный и легкий вид, снова, снова и снова спасая отдающую неминуемым конфликтом ситуацию. - Чего ему передать? - Чтобы перезвонил. И, чем быстрее, тем лучше. - Шаман, ожидаемо, не доволен нежеланием пама выходить на какую-либо связь. Дядя Коля ведь далеко не дурак, он прекрасно слышит, что у трубки включен общий динамик, как и прекрасно понимает тот факт, что телефон Егора, всегда лежащий в кармане, никогда не выставляется на беззвучный режим. И, все же, очевидно, не осознавая сути возникшей в голове пама проблемы, более не давит, коротко попросив беречь себя и предостерегая не задерживаться, резко сбрасывая вызов. - Это че такое было? - Таня шумно и ошарашенно выдыхает, сдувая с лица выбившуюся прядь, больше напоминая спортсменку, пробежавшую олимпийскую дистанцию. Девушка откладывает телефон в бардачок, и снова вопросительно поворачивается к Егору, за время разговора слегка подрастерявшего весь свой обжигающий яростью пыл. Что он может сказать лучшей подруге? Что дядя Коля за его спиной переписывается с Надей? Что сама Надя, будучи красивой, юной, пылкой и неуемной не стесняется отсылать фотографии взрослому и совершенно чужому мужчине? Что шаман, поддавшийся на чужие провокации, умудряется отвечать той, кто годится ему в дочери? Это даже сейчас отдает острым оттенком душевнобольного бреда. - Извини, что наорал. Не хочу с ним разговаривать. - Пам, наконец, отмирает, глубоко вдыхая, разжимая сведенные спазмом челюсти и куда мягче обхватывая закостеневшими пальцами руль, сбрасывая скорость до девяноста километров в час. Настал момент кажущегося таким далеким стыда. Он поступил по-детски глупо. Местные леса - не для шумахеров. И, если что-то случится с невольным и невиновным участником событий в лице Татьяны - он никогда не сможет себе этого простить. - Вы когда поругаться-то успели? - Таня, чувствующая и видящая куда больше, чем многие, и сама смягчается, доставая до рюкзака и вытягивая из него бутылку с водой, предлагая отрицательно покачавшему головой паму, в свою очередь, жадно прикладываясь к горлышку от выжегших ранее эмоций. - Мы не ругались. Просто не хочу с ним разговаривать. - Как бы не драло на части самого колдуна, он не сможет рассказать об увиденном даже одному из самых своих близких людей. Он доверяет Тане всем сердцем, душой и мыслями, но... это только их, сугубо личное дело, касательство к которому не должен иметь никто. Грязное белье, ни дать, ни взять. Да и, честно говоря, глупо говорить о том, что не имеет ровным счетом никаких доказательств. Узнай правду, Таня и сама скажет ему ровно тоже самое. Это просто переписка, право на которую имеет каждый. Это просто Егор, в свою очередь, чрезмерно ревнивый и склонный приукрашивать даже самые крохотные, не стоящие внимания моменты, возводя их в совершенный абсолют. - Это из-за Надьки, что ли? - Воронина скидывает с себя утепленные осенние кроссовки и поджимает затекшие ноги на сидение, упираясь виском в пассажирское кресло, всматриваясь в пама спокойным, аккуратным и внимательным взглядом. - Не совсем понял, о чем ты. - Егор старается хмуриться как можно более искренне, не глядя на девушку и полностью фокусируя внимание на влажной трассе, стремительно исчезающей под покрытым каплями капотом машины. - Да ладно, не гони. Из-за Надьки же? Вернее, из-за их переписки? Ты хоть моргни, если я права. - Таня - его личный психолог, личный психиатр, личный священнослужитель и просто один из самых надежных в мире людей, неосознанно заползающих в самую душу, выдирающих из нее все самое драгоценное и сокровенное. Егор коротко ежится, понимая, что отступать ему некуда, и неуверенно кивает, нервно поведя плечом. - Ты знала, что они переписываются? - Пам начинает осторожно и вкрадчиво, понимая, что лезет совершенно не в свое дело, но, раз уж Воронина начала сама, грех не воспользоваться подвернувшейся возможностью. - Надя рассказывала. Показывала даже. Вот только ничего особенного я там не увидела, поэтому, даже говорить тебе не стала. Ну, чтобы ты не волновался, понял, да? - Таня хмурится, перебирая пальцами и с тихими щелчками подцепляя собственные ногти, а Егор только жмет зубы, шумно пропуская воздух через расширившиеся ноздри. - Да не пыхти ты. Говорю же - нет там ничего. Дядя Коля привычно держит марку конченного зануды, я бы сразу от таких сообщений интерес потеряла. Но Надька, видимо, все на что-то надеется. - И давно? - Егор очень хочет верить подруге. Наверное, это настолько явно написано на его лице, что даже Воронина не выдерживает, отмирая и протягивая к паму руку, аккуратно касаясь пальцами напряженного плеча. - Да какая разница, давно, или, недавно. Он тебя не предаст. Захотел бы - уже давно повелся бы. Ты меня знаешь, я в ваши дела не лезу, но, тут точно могу сказать - волноваться не о чем. Ну, сердцем, что ли, чую, понимаешь? Пам, кажется, действительно понимает. Понимает, что дал лишнего. Нервно жует губы, сводя брови к переносице, и пытается подобрать нужные слова. Правда, как ни старался бы, их так и не находит, только снова кивая, чуть более уверенно, чем пару минут назад. Ему снова становится обжигающе-стыдно. Перед Таней, перед шаманом, перед самим собой и перед древней чудской силой, которая, по праву рождения, должна была взывать к мудрости, здравости и рассудительности. - А откуда ты знаешь, что там "ничего особенного"? - Егору все одно по-кошачьи интересно. В открытую брешь нещадно дует, и пам цепляется за любую возможность, чтобы как можно скорее восполнить образовавшийся пробел. - Да потому что в противном случае мне Надька все уши бы прожужжала. Она в последнее время совсем с катушек съехала. Даже привораживать собиралась. Я ее отговорила, конечно, но, согласись, это уже на помешательство тянет, да? - У Тани развязывается язык, и это, в общем-то, хорошо. Они никогда не были закоренелыми сплетниками, скорее, собирателями историй самого различного жанра, но, если быть откровенно-честными, всем иногда нужно обсудить что-то... личное и наболевшее. Даже в том случае, в котором это непосредственно касается кого-то из близких людей. - Привораживать? Как? - Егор фыркает, скептически выгибая бровь, и косится на Воронину, цыкнувшую языком и театрально закатившую глаза, скрестив руки на груди. - Ну, этого я уж не знаю. Вам, колдунам, виднее должно быть. - Да сказки это все. Но, вообще, ты права. Тема нездоровая. - Пам снова начинает жевать губы, параллельно концентрируясь на заметно ухудшающейся трассе, сбрасывая скорость и объезжая одну выбоину за другой. В Перми до смешного мало сильных и мощных темных колдунов, даже за отдельную плату согласившихся бы взяться за такое грязное и опасное дело. Приворот по своей матчасти - ничто иное, как тотальное подчинение воли другого человека. И Егор с ощутимой долей злорадства посмотрел бы в глаза тому, кто осмелился бы воздействовать на сознание одного из сильнейших шаманов во всем крае. Привороты недолговечны, нестабильны и губительны как для привороженного, так и для привораживающего. Они требуют вдумчивости, методичности, перманентного контроля и множества нюансов, соблюдать которые многим посредственным магам от роду не вперлось. Перемудришь - и погубишь сразу обоих, недомудришь - и получишь такой неожиданный поворот, что никто в плюсе не окажется, еще и претензиями в спину забросают. Один из самых мощных, действенных и стабильных в их местности - приворот на крови через акань. В этом случае кукла играет вовсе не роль домашней обережницы, а становится той самой необходимой силой и рычагом влияния, помогая добиться личных целей любого характера, также включая получение безмерной и слепой любви объекта обожания. Вот только опасное это дело. Голодная и жадная до крови темная акань, заряженная плотской энергетикой, используемая не по назначению, становится нестабильным и губительным оружием. В руках неумелого мага - словно граната в обезьяньих лапах. Вряд ли найдется хоть кто-либо, кто пойдет на подобную сделку с юной, пусть и по уши влюбленной девчонкой. - Ты чего там, шаманские лекции в голове поднимаешь? - Тихо посмеивается Таня, подталкивая и впрямь подзависшего Егора в плечо, и тот только коротко улыбается, впрочем, тут же снова недовольно хмуря брови, почти налетев колесом на затянутую водой крупную яму. Стоило только немного потерять концентрацию, и он едва не угробил подвеску арендованного внедорожника. Конечно, денег для того, чтобы расплатиться за ремонт, ему хватит, вот только тащить их из этой глуши ни один здравомыслящий эвакуаторщик не согласится. - Россия, с-сука. - Цедит пам сквозь зубы, поглядывая на часы, пока Воронина, словно вспоминая о цели поездки, лезет в навигатор, что-то непродолжительно отсматривая в экране, и решительно поворачиваясь к трассе, снова включаясь в роль необходимого и чуткого штурмана. - Через километр съезд будет налево, а там по прямой до Истомино полчаса. Так что, особенно не расслабляйся. Считай, что уже приехали. - Раздав указания, Таня вновь ненадолго утыкается в телефон, клацая ногтями по экрану, отбивая короткое и лаконичное сообщение Мурзину, а Егор, в свою очередь, резко теряет всю свою приобретенную ранее неуверенность. Та неожиданно испаряется, словно по щелчку пальцев, оставляя в голове только легкую и кристальную ясность. Осталось совсем чуть-чуть. Еще совсем немного, и пам, наконец, сможет получить такие необходимые ответы на все безжалостно терзающие его вопросы. - Че-то сам Костя давненько не появлялся. Совсем землю родную позабыл, плохо это. Дом, поди, сгниет скоро, а он все в хорошего копа никак не наиграется. - Хромой Вова выглядит именно таким, каким и представлял себе до этого момента пам. Тощий, лохматый, курносый, с рябым провинциальным лицом, обманчиво запечатлевшим на себе отпечаток легкой и непосредственной придурковатости. Единственным, что разительно отличало его от типичного деревенского простачка, были цепкие, колкие и поразительно умные собачьи глаза, горящие на обожжённой физиономии, словно два сигнальных костра в глухой ночной степи. Егор еще с порога споткнулся об этот взгляд, и, даже несмотря на все то время, что они провели на старом и захламленном полицейском опорнике, никак не смог к нему привыкнуть. Сельские, вообще, разительно отличаются от городских не только привязанным к местности менталитетом, обычаями и традициями, но еще и вот таким бесцеремонным, беспардонным и прямым, как палка, взглядом, будто бы достающим до самой души. У Мурзина такие же глаза. Уверенные, внимательные и лишенные какого-либо стеснения. Пам, в принципе, привыкший длительное время играть в переглядки, никогда не чурающийся прямого взгляда глаза в глаза, устал уже на вторую минуту, ища в старой избе любой посторонний объект, на котором можно было бы сконцентрировать собственное внимание. - Он работает, так-то, а не играется. Че ему тут ловить? Территория огромная, народ сумасбродный, бесноватый. Ты добро делаешь, порядок наводишь, а им только повод дай тебе лопатой по репе съездить. И ни насрать, ни извините. - Таня, несмотря на их, с виду весьма поверхностные отношения с Костей, всегда защищала родного дядьку до потери пульса. Также, как и сейчас, безапелляционно сверля вольно развалившегося на стуле Вову пронизывающим взглядом сверкающих голубых глаз. Егор не встревает. Он, в принципе, с детства не привык влезать в воронинские конфликты с кем бы то ни было, ровно до того самого момента, пока не требовалось его непосредственное и необходимое вмешательство. Воронина всегда умела постоять за себя сама, и никогда не позволяла посторонним соваться в происходящее. Егор, разве что, пуленепробиваемо отмалчивался, и всегда был наготове для того, чтобы пустить в ход кулаки, если сметливые, колкие и меткие девичьи аргументы не давали должного эффекта. Таня не любила лишней бравады, по-кошачьи раздражалась, если ей не давали закончить самостоятельно, оттого-то сейчас пам и слушает лишь в пол-уха, с внимательным интересом рассматривая развешенные на стенах черно-белые портреты пропавших без вести. - То есть, по-вашему, вы там в своем городе все такие важные и пиздадельные, а мы тут в говне, что ли, топнем? - В Вове нет ни грамма злости. Он, разве что неярко раздражается, ускоряя отвлекающие, до зубовного скрежета отвратительные щелчки крышкой металлической бензиновой зажигалки, скалит зубы в ответ Ворониной, поддерживая неосознанно-начатую игру, но... не злится. Как бы не прислушивался Егор, как бы невольно не сканировал пронизавший старую избу воздух, он не может почувствовать в Хромом даже намека на тень, злобу, зависть и алчность. И это удивляет ровно настолько, насколько и выкупает пама, с детства не привыкшего доверять незнакомым людям даже по рекомендации такого надежного и проверенного человека, как Мурзин. - Заметь, ты сам это сказал. Я вообще молчала. - Таня резко тянется вперед, и выхватывает из пальцев Вовы раздражающую сознание зажигалку, взвешивая ее в ладони и рассматривая со всех сторон, несмотря на чужое искреннее удивление, разлившееся по опорнику сдержанными сельскими матюками. - Зажигалка-то Костина. Сам подарил, или, ты в свое время подрезал? - Воронина железяку нарочно не отдает, все еще сжимает в кулаке, держа на почтительном расстоянии от длинных рук деревенского участкового, а Егор только криво улыбается, усаживаясь на старый и скрипящий стул около окна, растирая замерзшие ладони о джинсы на бедрах. - Уж больно ты, белявая, девка нахрапистая. Здесь таких, конечно, уважают, но ой как не любят. - Хромому, кажется, вопреки собственным словам, Таня иррационально нравится. Оттого он и не разводит пустой ссоры, принимая правила девичьей игры и острые грани воронинского характера, лишь негромко барабаня пальцами по облезлому деревянному столу, по очереди рассматривая городских цепким и любопытным взглядом. - Ну чего, люди приезжие, сами скажете, зачем вам Шурка занадобилась, или, мне клещами из вас тянуть? - А что тут тянуть-то? Тетка она мне, пусть и не родная. Лет шесть уже не виделись. Соскучилась, повидаться хочу. - Воронина не врет. Шура, пусть и всегда была нелюдимой, отчасти, в действительности сумасбродной колдуньей, искренне и тепло любила пригретую по непомерной душевной доброте сиротку. И, как бы ни душил, ни мучал и не давил на нее шумный и постепенно разрастающийся город, она не покинула семью ровно до того самого момента, пока не ощутила в Тане ту самую необходимую, взрощенную с годами уверенность и готовность ко взрослой жизни, сполна насыщенной всеми возможными тяготами и лишениями. - Так ты, выходит, соплемешка мурзинская? А че молчим сидим? Это ж уже совсем другой разговор выходит. - Вова, неожиданно, заметно воодушевляется, растирая между собой широкие и корявые ладони, и открывает скрипучий ящик стола, гремя стеклом, и доставая оттуда два затертых граненых стакана и початую чекушку столичной водки. - Стакана тока два. Но вы, городские, надеюсь, не шибко брезгливые. - Егор только диву дается заведенным провинциальным порядкам. Местным, чтобы вдарить, даже повода особого не нужно, а если уж тот находится, то любые отговорки становятся настолько блеклыми и невнятными, что игнорируются почти на корню. - Я пас. - Егор пресекает сразу же, отрицательно качая головой и натыкаясь на недоуменный, отчасти обиженный взгляд участкового. - Язвенник, что ли? Или, по другому поводу болезный? - Вова щурится, смотря на Чудинова с крупной и ощутимой долей подозрения, но тот только пораженно вскидывает брови, разводя руками: - Я за рулем, вообще-то. - Я тоже, ну, и че теперь? По полтиннику-то можно. - Спорить с местными, судя по всему, совершенно бесперспективная история, и Егор только машет рукой, строя кислую мину, не имея никакого желания продолжать беспричинный разговор. - Ну, и хуй с тобой. Племяшка, ты-то хоть махнешь? За знакомство. - Вова уверенно пододвигает к Ворониной стакан, и та коротко, вопросительно косится на Чудинова, лишь пожавшего плечами, тактично предлагая девушке выбирать самостоятельно. Видно, что Воронина колеблется, хмурится, жует бледные губы, и, наконец, неуверенно кивает, поддевая стакан тонкими пальцами. - Другое дело. Сразу видно - наши люди. - Хромой задушевно поддает стеклом в толстую грань советского стакана, и закидывает тот в себя, словно в сухую землю, сразу до самого дна, даже не поморщившись. Таня, в свою очередь, лишь по-девичьи аккуратно делает несколько небольших глотков, и отставляет стакан на стол, шумно выдыхая и прижимая пальцы к губам. - Все, что ли? - Ты ее видел, вообще? В ней веса, как в кошке. Пробку понюхает, и вырубается сразу. А мне ее еще обратно в город везти. - Егор поднимается на ноги, напрочь игнорируя сверлящий взгляд Ворониной, показательно не терпящей защиты в свою сторону, и делает очередной круг по избе, подцепляя с холодильника старую и щербатую металлическую кружку, выдувая из нее многовековой слой пыли. - У тебя вода-то хоть есть? Или, только водка? - Чудинов вопросительно глядит на Вову, принявшего на грудь почти полстакана, но, не захмелевшего ни одним глазом, и тот утвердительно кивает, тыча узловатым пальцем в нужную сторону. - В углу ведро стоит. Чистая, только сегодня набрал. - Пам щурится, выглядывая стоящую на полу эмалированную емкость, и подходит было для того, чтобы набрать воды, вот только резко останавливается, не успев даже коснуться кристально-прозрачной глади облупленным алюминием. На самом дне ведра лежит крупный, массивный серебряный крест. Аккуратный, выдержанный, без камней, изощренной резьбы, или ювелирной плетенки, но, все же, самый настоящий церковный крест. По коже бесконтрольно пробегает стайка мелких и холодных мурашек. Егор коротко ежится, прикусывая нижнюю губу, и мотает головой, сбрасывая пронизавшее его наваждение. Рот уже давно вяжет от жажды, а, тратить собственные запасы до самого конца не хотелось. Никто не знает, насколько им придется еще здесь задержаться, но, даже ограниченность такого ценного ресурса, не сможет заставить пама прикоснуться к освященной воде. - Оно, оно. Че замер-то? Вопрос врезается в бритый затылок, отскакивая рикошетом и сваливаясь на щербатый деревянный пол, через щели в котором, приглядевшись, можно было увидеть черную землю сырого подпола. Егор выпрямляется, и, с тихим и тяжелым выдохом отставляет кружку на подоконник, поворачиваясь к Хромому, на ходу придумывая самое несуеверное из всех возможных оправданий: - Колодезная? - Из колонки. А чё? - Вова вскидывает брови, а затем, видимо, начинает соображать, светлая глазами. Благо, что соображает именно туда, куда невольно направляет его сам пам. Лишних вопросов прямо сейчас ему поперек горла не вперлось. Местные суеверны до крайности. И, если к Шуре они привыкли, волей и неволей, то Егора точно не побрезгуют прикопать где-нибудь на окраине, вбив по сторонам света четыре обтесанных осиновых бревна. - Не, тогда не буду. - Чудинов мотает головой под изящно выгнутую танину бровь, и приваливается плечом к бревенчатой стене, посматривая в серую мглу, мелкими частичками сырого и седого тумана витающую на улице. Что у сельских за привычка такая: буквально во всякую ёмкость засунуть православный крест? Можно подумать, это когда-то и кому-то помогало? - А вам, поди, городским, систему тройной фильтрации подавай? Да пей ты, не ссы. Мы пьем, и живые пока. Или, ты икотки боишься? - Участковый щурится, клоня голову набок, смотрит цепко, прямо как Мурзин, едва не перещеголяв собственного учителя в умении раздеть бесцеремонным взглядом до самых трусов. - Кишечной палочки я боюсь, а не икотки. У нас желудок, знаешь ли, не привыкший, прихватит в лесу, и чё мне там делать? - Егор морщится, вопросительно кивая Вове, но тот только хрипло и лающе смеётся. - Знамо дело - в кусты идти. Коли ссыкливый такой, могу из чайника налить. Там кипе́ченная. - У вас тут магаз-то есть? Нам бы пятишку с собой взять. - Резко включается Воронина, на интуитивном уровне улавливая сомнения пама, никогда не отличавшегося брезгливостью, а Вова только скалится желтыми зубами и качает лохматой головой. - Во, приезжие. Да вам туда той же воды нальют, а продадут за круглый рубль. - И все же нам так спокойнее. Егор прав, хрен его знает, чего с нами от воды вашей будет. - Таня мягко, без лишней агрессии заговаривает Хромому зубы, а Егор неосознанно наблюдает за поведением местного участкового. Интересный, конечно, субъект, тут и говорить нечего. Прямой, как палка, да вот только не так прост, каким кажется на первый взгляд. - Ну, как хочете. Дело ваше, пане. - Вова дёргает рябой щекой, а пам неожиданно ощущает нездоровое и постепенно нарастающее томление в груди. Слабое, пустое, раздающееся жаром по всей реберной клетке, заставляя коротко зажмуриться и поморщиться, опуская бритую голову. Егор тихо выдыхает, мелко оскалившись, и крепко прижимает ладонь к ключицам, ощущая, как постепенно накаляется температура под толстовкой. - Чё, впрямь болезный все-таки? Ты, смотри, ты если припадочный, ты сразу говори, чтобы удивлений потом не было. - Вова даже с места своего привстает, искренне увлеченный чужой судьбой, но Егор только отрицательно мотает головой, наконец, выхватывая причину внезапного неудобства: под одеждой неумолимо раскаляется подаренный шаманский медальон. Пам машинально сует руку в карман, и вдруг понимает, что бессовестно оставил телефон в куртке, болтающейся на вешалке у самого выхода. Он ведь так и не перезвонил Николаю. А Николай, в свою очередь, не дозвонившись на посредственный и обязательный гаджет, решил выйти на связь куда более понятными, пусть и потусторонними методами. - Да нормальный я. Просто, вспомнил, что позвонить забыл. Сейчас вернусь. - Терять свое лицо перед местными ещё больше ему не претит. Пусть лучше Вова и впрямь думает, что Егор обычный убогий городской, не приспособленный к местной жизни, нежели чем ему придется объяснять суеверному сельчанину, что он не темный колдун, насылающий порчу и жаждущий гибели всех окружных поселений, а совсем наоборот - светлый. Вроде Шуры. Егор быстро выходит из избы, на ходу набрасывая на себя куртку, вытаскивая жгущий кожу медальон из-под ткани одежды, накидывая тот поверх толстовки, и вытягивает из кармана разрывающийся мобильник. По пальцам и душе проходит слабый и будоражащий холод, возвращающийся всегда, стоит лишь представить, как придется объясняться с недовольным, раздраженным и разочарованным шаманом. Он успевает принять последний вызов, накидывая на голову капюшон, и поспешно уходя за торец дома, приваливаясь спиной к сырым бревнам. - Дядь Коль, я за рулём был. Мы только добрались. - Он опережает любые возможные недовольства, обороняясь от Оша слабой и нетвердой полуправдой, и задерживает дыхание, внимательно вслушиваясь в интонацию голоса на той стороне соединения. - Егор, не заставляй меня жалеть о принятом решении отпустить вас одних. - Голос шамана холодный, как октябрьское утро, пробирающее до костей, покрывающее пожухлую траву тонким слоем седого инея. Но, все одно, родной и любимый до дрожи, и Егор внезапно чувствует, как неумолимо отступает вся злость, уводя за собой слепую юношескую обиду. Он не может долго держать в себе ярость, направленную на старшего Чудинова. Слишком сильные эмоции испытывает к шаману для того, чтобы отгораживаться дольше отмеренного терпением времени. - Дядь Коль, не злись. Дорога отстойная, одни ямы, связь отвратительная, погода тоже... так себе. Не до того было. - Пам понимает, что начинает трусливо и бездумно оправдываться вместо того, чтобы включить голову и начать разговаривать с шаманом по-взрослому и серьезно. - Егор, знаешь, я столько раз за все эти годы слышал твое непосредственное: "не злись", что у меня оно уже в горле застряло. Иммунитет выработался. Не хочешь разговаривать - скажи прямо, а не вываливай на меня свои детские и нелепые оправдания. Я и без того до последнего молчал на все твои недоговорки. Поэтому будь добр, не провоцируй меня на очередную проповедь, которая ни тебе, ни мне, поверь, совершенно не понравится. - Ош злится так обжигающе-холодно и по-металлически жестко, что у пама, даже несмотря на многолетний стаж, мгновенно слабеет в коленях. Чудинов хмурится, закусывая губу, и усаживается на выступающую часть облезлого кирпичного фундамента, закрывая глаза и с силой надавливая на веки подушечками пальцев. Чего ему теперь скрывать? - Я, правда, не хотел с тобой разговаривать. Я думаю, что ты сам догадываешься, почему именно. - Егор бессильно упирается затылком в почерневшие бревна, и бездумно рассматривает обилие местами осыпавшихся ласточкиных гнезд под широким козырьком. Как же он ненавидит все эти никому не нужные выяснения отношений. Но, даже несмотря на это, пам до сих пор так и не научился делать вид, будто ничего не произошло. Даже несмотря на возраст, он все одно будет злиться и отмалчиваться до последнего, будет накапливать, аккумулировать, а все для того, чтобы затем неожиданно взорваться, вместо того, чтобы своевременно и адекватно проговорить накопившееся все через рот. По-человечески. Именно так, как положено. - Ты же понимаешь, что это - детский сад? Ты сам говорил, что тебе уже двадцать пять, так оправдывай, наконец, свой возраст, и научись разговаривать, а не прятать голову в панцирь. Хочешь ревновать? Твое право. Вот только, как мне кажется, за все эти годы я не дал тебе ни единого повода в себе усомниться. - Николай говорит... правду, в общем-то. Действует по обыкновению привычно и вдумчиво. Здоровым, суровым и опытным недовольством, шаман вновь расставляет по полкам рассыпавшиеся мысли в буйной голове. У дяди Коли имеется редкий талант неумолимо взывать к стыду Чудинова, оборачивая почти любую ситуацию в свою пользу. Егор пытается бороться с этим уже много лет, но, снова и снова приходит к одному и тому же выводу: он перманентно проигрывает как колдуну, так и собственным эмоциям, всегда берущим верх над любой, даже самой незначительной ситуацией. Это не касается древней и яростной магии, не касается ушедшего прошлого, в котором он самостоятельно позволял поднимать на себя медвежью лапу, но плотно вросло во все имеющиеся чувства и ощущения. Пам редко думает головой. Ревнует слепо, безмерно трактует все в собственную пользу, накручивает сам себя, а, по итогу, врезается лишь в понимание того, что случившееся, в очередной раз, не стоит и выеденного яйца. Чудинов неосознанно продолжает тянуть из Оша жилы, ошибочно принимая чрезмерную эмоциональность за выражение искренней и глубокой любви. - Конкретных поводов ты не давал, но, ты же знаешь меня. Я не хотел тебя бесить, я просто взбесился сам, и решил отсидеться в стороне, пока не утихнет злость. - Решать подобные вопросы по телефону из небольшого поселка едва ли не в самом центре тайги - идея хреновая. Но, у них у обоих нет другого выхода из ситуации, в которую их загнала очередная памская несдержанность. - Я знаю тебя, а ты знаешь меня. Как ты там выражаешься? "Зашибись поговорили"? - Тяжелый вздох на другом конце телефона заставляет сердце пропустить несколько ударов. Шаман постепенно успокаивается, и чудь неосознанно успокаивается следом, прикрывая глаза и расслабленно опуская плечи, в очередной раз обещая себе проговаривать проблемные вопросы, вместо того, чтобы вновь испытывать терпение Оша трусливым отмалчиванием. - Ладно, вообще, я тебе не поэтому звонил еще с самого начала. Вы в Мурзино? - Егор коротко и резко встряхивается, задерживая дыхание и будто стараясь вслушаться в эмоции по ту сторону, улавливая вибрирующую интонацию родного голоса. - В Истомино. За товарищем Кости заехали, он место должен показать. А что? - Пам неосознанно напрягается, словно чувствует очистившимся сознанием, что все совсем не так просто, как они нарисовали себе с самого начала. Шаман звонит не для того, чтобы поточить лясы, прочитать нотацию, или, утвердить и без того непререкаемый авторитет. Он звонит для того, чтобы предупредить о чем-то, о чем сам Чудинов до этого момента и не думал догадываться. - У вас есть еще пара часов. Заход солнца начнется около шести. Вы должны успеть убраться из леса до темноты. - Ош говорит спокойно, рассудительно и без какой-либо угрозы, вот только по коже, все одно, неосознанно пробегает толпа мурашек, заставляя поежиться и недоуменно вскинуть брови. - А если не успеем? - Первый из вопросов, что приходит на ум в этой ситуации. Егор не спрашивает: "почему", он слишком привык доверять мироощущению и предчувствию шамана для того, чтобы спускать предостережение на тормозах. - Значит, нужно успеть. Либо уезжать сейчас, и возвращаться завтра. - Что, если мы у местных переночевать останемся? Этот мурзинский кореш, вроде, парень нормальный. Прогрессивный и без лишней дури. Да и вокруг поселок цивилизованный, а не деревня глухая. - Пам прикидывает на пальцах, понимая, что они не успеют осуществить задуманное, и старается как можно детальнее прощупать почву. Если дядя Коля пойдет в резкий и категоричный отказ - они уедут прямо сейчас, и вернутся в Истомино ранним утром. - У нас автобус завтра. Боюсь, не уложимся. Ты что-то видел? - Егор прижимает телефон плечом, начиная нервно ковырять мозоли на ладони, поддевая подсохшую кожу ногтем, и прислушивается даже к чужому дыханию, которое уже само по себе может сказать об очень и очень многом. - Нет. В этот раз не видел. Просто сработал звериный инстинкт. - Николай, кажется, колеблется? Прочищает горло, то ли подбирая слова, то ли прислушиваясь к собственным ощущениям, и, наконец, выдыхает уже чуть менее напряженно и безапелляционно. - Если в поселке, то, оставайтесь. Но по темноте в лесу одни не шарахайтесь, поняли? Татьяны это тоже касается. Не доверяю я местным. Но, раз товарищ Мурзина, то, в спину пырнуть не должен. - Успокоил, дядь Коль. - Хрипло посмеивается пам, качая головой и ощущая, как вновь отступает очередной приступ внезапно накатившего напряжения. Ош многогранен, силен и всеведущ. Он видит то, что не подвластно юной и неопытной памской силе. И, пока Егор самостоятельно не научился отслеживать возможные угрозы, ему следует прислушиваться к предостережениям старшего Чудинова. Хотя бы для того, чтобы вернуться к нему живым и невредимым. - Мне, вообще, кажется, что он светлый. Уж больно чистый внутри. Не колдун, но... точно не простой человек. Я с такими еще не сталкивался. - Егор не может не поделиться собственными наблюдениями, искренне стараясь передать шаману на расстоянии сложившееся впечатление о новом знакомом. - Может, полукровка, может, неправильный подменыш. Вернешься - прочитаю, скажу точнее. - Пам еще не набрался достаточного количества опыта для того, чтобы четко и безошибочно считывать чужую энергетику. Шаману многим виднее, но, сейчас отсутствие резкого неприятия медведем информации, вызывает лишь очередную волну глубокого внутреннего успокоения. Ничего, не маленькие, разберутся, как-нибудь. Да и горячее уверение колдуна о том, что он собирается "читать" пама, не может не разжечь кровь, ускоренно разносящуюся по венам. - Ладно, дядь Коль, я пойду уже, не будем времени зря терять, может, и успеем еще до темноты. - Егор совершенно искренне успел соскучиться по родному опекуну, и, дай ему волю, он готов был бы разговаривать с Николаем до самого порога квартиры в Перми, но, время, и впрямь, поджимает, а они еще даже не узнали у Хромого, в какой стороне им следует искать Шуру. -Следите друг за другом. И обереги мои не снимайте. Понял меня? - Ош дает очередное ценное наставление напоследок, и Егор лишь утвердительно кивает трубке, по-армейски коротко принимая указание к сведению, привычно-сухо прощаясь на расстоянии, ощущая иррациональную человеческую слабость обнять и прижаться всем телом, и сбрасывает звонок, поглядывая на часы. Нужно срочно раскручивать Вову. Иначе, марийскую колдунью они совершенно точно будут разыскивать по тайге в глухой и непроглядной осенней темени. - А ты что, с нами собираешься? - Егор внимательно смотрит на Вову, оттирающего от старого мотороллера особенно крупный кусок примокшей глины, засунув мерзнущие руки в карманы осенней куртки. После "сеанса спиритизма" через шаманский амулет, он острее начал чувствовать пробирающий до костей потусторонний холод. Он, вообще-то, умеет греться самостоятельно. Умеет разгонять кровь в отрыве от поставленной ещё в детском доме вегето-сосудистой дистонии, вот только в последнее время неумолимо обленился до крайности. Ему слишком претит концентрация на самом себе, ведь это может помешать паму уловить что-то необходимо-важное, пролетевшее мимо сознания из-за чрезмерной погруженности в собственные мироощущения. - Ясен пень. Мурзинские незваных гостей не любят. Я вас проведу, перетру с Шестипалым, покажу шуркино место, а дальше - как хочете. - Вова говорит безапелляционно, с интонацией, не требующей споров, обсуждений, или, компромиссов. И Егор только жмёт плечами, не мешая местному участковому внимательно блюсти заведенные на территории порядки. - Я вперёд поеду, вы - за мной. Обратно той же дорогой, и не сворачивайте никуда, а то искать вас, блядь, потом по всей тайге... заебемся. Да и местные за городских не пойдут, так что, давайте без дури там. - Хромой, кажется, переживает. То ли за самих приезжих, то ли за собственный район, находящийся в подчиненном ведомстве. Лишние проблемы и незапланированные ситуации в приказ о начислении премии ему точно не пойдут. А значит, следовало бы уважить постороннего человека, помогающего им лишь на одном честном слове дяди Кости. - Чё стоим? Воздухом дышим? Так в лесу его ещё больше. В машину давайте. Мне ещё обход вечерний делать. - Участковый кивает в сторону заляпанного грязью "УАЗика", и пам молча кивает, доставая из кармана ключи, и вопросительно всматриваясь в Таню, хрупкой статуэткой замершую на месте. - Вов, а где в Мурзино кладбище? - Воронина, наконец, задаёт такой волнующий ее вопрос, а Хромой только трёт затылок, сбивая на лоб массивную шапку. - А тебе на что? - Папка у меня там похоронен. Костя так сказал. - Таня, отчего-то, резко смущается, хмуря брови и опуская глаза в заполненную водой колею под колесами обшарпанного мотороллера. Она слишком не любит показывать собственные слабости. Никогда не любила, и, вряд ли когда-нибудь сможет к этому привыкнуть. - Так ты у нас совсем местная получаешься? Ты по какому колену племяшка-то? Может, знаю твоих? - Вова внезапно перестает торопиться, смягчаясь чертами провинциального лица, усаживаясь на потёртый корпус не надёжного с виду транспорта, и отодвигает шапку обратно на затылок. Егор снова коротко и нервно поглядывает на часы. Не успевают, сука. Как бы ни хотелось - не успевают. А это значит, что им придется проситься на ночь к Шуре. Остаётся только надеяться на то, что подле умелой светлой ведьмы с ними точно ничего не случится. - Мамка моя - сестра Костина по отцовской линии. Ну, сводная, типа, понял, да? Она в Перми родилась, я тоже. А про отца она никогда не говорила, так что, не знаю я, местный он, или, приезжий. - Таня прислоняется старенькому "Уралу" рядом с Хромых, и Егор скрепя сердце понимает, что поездка откладывается на ещё более неопределенный срок. И искренне старается не нервничать, унимая собственное раздражение, вытягивая из кармана пачку сигарет и прикуривая, отвлекаясь на едкий и отравляющий дым. Ему просто требуется принять происходящее, как неизбежное. В конце-концов, он сам не предупредил Таню о предостережении шамана. Значит, теперь именно ему пожинать очередные плоды собственной недальновидности. - Как батю звать? - Вова замечает прикурившего пама, и беспардонно тянет в его сторону руку, стреляя отсыревшую от влажности сигарету и подпаливая ее старым бензиновым аналогом популярной "Zippo". Карикатурно морщится, и коротко сплевывает в сторону, но сигарету, впрочем, не тушит. - И как вы такую парашу курите. Аж зуб крошится. - Климов Виктор Михайлович. Слышал о таком? - Таня цепляется за шанс восполнить пробелы в собственной биографии всеми имеющимися способами. И Егор, слыша такую тонкую, едва-уловимую надежду в голосе Ворониной, моментально прикусывает чешущийся язык, уже более расслабленно приваливаясь поясницей к капоту "УАЗа". До этого момента эгоистичное желание расставить все в собственной голове на нужные места, застилало любые другие мысли. Егор буквально был поглощен их общей с шаманом проблемой, возведенной в ранг неразрешимой, что не допускал даже возможности о том, каково, в самом деле, приходится самой Ворониной. Да, с виду она сильна, словно атлантический титан. Непоколебимая, стальная, не разменивающаяся на лишние эмоции. Вот только... глубоко внутри Таня имела под собой едва ли не более хрупкий, требующий защиты девичий характер, чем с виду совершенно безобидная и нежная Ермолова. Хорош, друг. Ничего не скажешь. Пам морщится самому себе, и отворачивается в сторону, рассматривая укрытую туманом лесную чащу неподалеку от поселка. Нужно попробовать дожать Таню в машине и все-таки заставить ее передумать, в первую очередь наведываясь на могилу отца. Один куль до темноты они уже все равно не успеют. - Не, не знаю такого. - Скрипит пораскинувший мозгами Вова, и Егор даже на расстоянии слышит такой слабый, но, тяжелый выдох подруги. - Были у нас Климовы, на окраине Васьково жили, но, детей у них не было, да и сами померли давно. Я в школу еще ходил. Навроде, еще в Мызе однофамильцы водились, но, там тогда костина территория была, ты у него лучше поспрашай, он за это точно помнить должен. - Участковый нервно дергает щекой, и тушит дотянутую до фильтра сигарету, наконец, отклеиваясь от нагретого места. - Ну, так че, погнали? Я вас и до кладбища спровожу, если надо будет. - Егор тоже встряхивается, горячо кивая Хромому, уже было собравшемуся бить по педали, но Таня только машет рукой, вопросительно всматриваясь в местного, сканируя того внимательным и цепким взглядом голубых глаз. - Последний вопрос. Сколько ж тебе лет, что ты Мурзина еще участковым тут застал? - Воронина щурится, клоня голову набок, так, будто ни на грош не доверяет чужим рассказам о давнишней дружбе, но Вова, вместо того, чтобы обидеться, или, разозлиться, только гордо выпрямляет спину и потирает себя ладонями по карманам куртки на тощей груди. - Тридцать пять летом разменял. А, че? Выгляжу моложаво? Я, Татьяна, кстати, холостой до сих пор. - Хромой забористо подмигивает Ворониной, и та, отмирая от собственных подозрений, только коротко фыркает в ладонь, сдерживая рвущийся наружу искренний смех. - А че нет? Ты смотри, предложение в силе будет. Откажешься - пожалеешь потом, а я-то второй раз предлагать не стану. - Хромой говорит с такой легкостью и непосредственностью, что пам и сам не удерживает лезущую на лицо усмешку, и качает головой, оперативно загружаясь в машину, и заводя тяжело закашлявший российский мотор. Вова, в свою очередь, только лишь улыбается, дожидаясь городских, и неосознанно провожает Воронину полным искреннего и неподдельного любопытства взглядом. Совсем не липким, не пошлым, не хищным и не оголяющим. А именно тем, каким смотрят только самые честные, преданные и верные люди. Как бы ни старался абстрагироваться от собственных ощущений пам - ему все одно на тактильном физическом уровне не хватало шамана рядом с собой. После последнего разговора их разлука стала куда более ощутимой, глубокой, тянущей, без пяти минут непроходимо-тоскливой. Как бы это не выглядело со стороны - Егор понимает, что привязан к Николаю куда больше, чем хотелось бы им обоим. Колдуну иррационально хочется обратно. К теплым рукам, к бархатистому голосу, к внимательному и цепкому взгляду голубых глаз, выворачивающих душу наизнанку. Егору не хватает горячих и обжигающих ладоней, не хватает сбивающей с ног потусторонней энергетики, не хватает даже запаха, казалось бы, накрепко въевшегося в собственную кожу. Даже спустя время, пам слишком плохо представляет себе их вполне возможный добровольный разрыв. Как бы ни хотелось, заглядывая в опыт прошлых поколений, Чудинов понимает, что когда-нибудь случиться это должно. Обязательно и неумолимо. Рано, или, поздно, но также неизбежно, как канувшие в небытие годы, не имеющие возврата даже под действием самой сильной магии, на которую только был способен этот бренный мир. Сейчас, вдалеке от шамана, это ощущается особенно ярко. Колет холодным и тупым ножом куда-то под ребра, заставляя морщиться и дышать через раз. Пам снова молчит. В этот раз совсем не от глубокой внутренней ярости, или, раздражения. Он просто крепко держится за руль и внимательно поглядывает за Вовой, держащимся впереди на почтительном расстоянии. К собственному успокоению, Егору все же удалось уговорить Воронину заглянуть на небольшое, поросшее травой сельское кладбище, расположенное подле перелеска чуть ближе самого Мурзино. И, с тех самых пор, когда взгляд девушки уперся в покосившийся, местами прогнивший крест без наличия хотя бы самой посредственной фотографии, Татьяна и сама не проронила ни единого слова. Разве что безмолвно смотрела на мелькающий частокол деревьев за покрытым конденсатом окном, да мелко и нервно теребила край куртки тонкими девичьими пальцами. Егору хочется поддержать Воронину. Желается всем сердцем, искренне и без остатка, отдавая Тане всю свою силу, эмоции и все имеющееся спокойствие. Та бледна, как смерть, даже несмотря на то, что ее кожа и без этого никогда не отдавала хотя бы крошечным намеком на живой человеческий румянец. Егор то и дело косится на молчаливую соседку, не зная, с чего начать возможный разговор, и, в момент, когда Вова заворачивает ярко семафорящий впереди "Урал" с основной дороги, уходя на сельскую, еще более паршивую и разбитую, все же, не выдерживает. Пам не говорит ни слова. Лишь молча вытягивает руку и касается холодными пальцами пульсирующего напряжением виска девушки, стараясь вложить в невербальный посыл как можно больше собственной искренности. - Да, нормально все, правда. Я просто редко на кладбищах бываю. - Таня отмирает, хрипя надломленным голосом, перехватывая непривычно-ледяными пальцами запястье пама, стискивая их как можно крепче, переплетая со своими. - Не думай об этом. Я в порядке. - Воронина коротко и смазано оглаживает подушечкой выступающие костяшки, и отпускает руку колдуна, понимая, что на такой дороге ему следует держаться за руль как можно крепче. Пам лишь с силой закусывает нижнюю губу, хмурясь и сбрасывая скорость, краем сознания стараясь концентрироваться на тяжелой трассе, не забывая наблюдать за путеводной звездой в виде Хромых, петляющего между колдобинами с уверенностью техасского рейнджера. Что он может сказать точно такой же сиротке, как и он сам? Ничего дельного, в общем-то, оттого и предпочитает не тратить кислород напрасными и неуместными проповедями, ненадолго притормаживая, и прихватывая Воронину за плечо, уверенно потянув ту к себе. Пара минут простоя все одно уже ничего не изменит. Чудинов прижимает аккуратно, бережно, обхватывая хрупкую девушку руками и утыкаясь губами и носом во встрепанные белые волосы, прикрывая глаза. К его величайшему удивлению, вырваться Таня не пытается. Лишь коротко и судорожно вздыхает, прижимаясь ближе и пряча лицо на груди колдуна, накрепко обхватывая тонкими, обманчиво-слабыми руками, вцепляясь пальцами в плотную ткань толстовки на спине. - Ты же знаешь, что люблю тебя, да? И что я с тобой, ты тоже знаешь. И я постараюсь быть, что бы ни случилось. - Егор не врал Ворониной никогда. Никогда от слова "совсем". Его чувства к Тане настолько искренни, бескорыстны, светлы и огромны, что он вряд ли когда-либо сможет выразить это банальными человеческими словами. Сама Воронина, в общем-то, это прекрасно знает. Оттого только доверительно сопит, угукая куда-то в торчащие из-под толстовки ключицы, все еще пытаясь делать вид несломленной и не разбитой на сотни тысяч мелких хрустальных осколков. Пам готов держать эту девушку в руках ровно столько, сколько потребуется. И даже недоуменный сигнал клаксона вовиного мотороллера не может заставить его отстраниться. Хотя, впрочем, и встряхивает саму Таню, неохотно размыкающую руки и отодвигающуюся чуть дальше, поднимая сверкающие отголосками никогда не виденных чудиновым слез глаза. - Ты нормально? - Егор придерживает Воронину за аккуратное девичье лицо ладонями, и та уже более уверенно и утвердительно кивает, перехватывая запястья колдуна постепенно теплеющими пальцами. - Хорошо. - Чудинов мягко, искренне и самозабвенно тычется губами в упрямый и высокий девичий лоб, и оглаживает Воронину по светлым волосам. Что бы не происходило - Таня еще ни разу не потеряла своего лица, как бы не убеждал ее Егор в том, что проявление эмоций уместно ровно настолько же, насколько и уместно удовлетворение базовых жизненных потребностей организма. Это важно и необходимо ровно в той же степени, что вода, пища и сон. Но Воронина уже много лет чуралась собственных слабостей, заталкивая их в такой далекий и темный угол собственной души, что даже сам пам не имел туда никакого доступа. Со стороны дороги немым удивлением бьет чужая искренняя растерянность. Чудинов отрывается от девушки, коротко и ободряюще сжимая пальцы на худых плечах, и снова разворачивается к рулю, замечая отчасти тоскливый вовин взгляд, проникающий в самую душу даже через лобовое стекло. Таня предпочитает не смотреть. Снова отворачивается к окну, прижимая пальцы к губам, пока Егор уверенно машет Хромому, плавно вдавливая педаль газа, словно показывая, что они все еще в деле. Как бы то ни было, ему все еще отчаянно хочется попасть к марийской ведунье. Вот только к тому, что ждет их впереди, Чудинов, вопреки многолетним магическим привычкам, оказывается иррационально не готов. Открывшееся перед ними Мурзино больше всего напоминает ему... раскрученное и иронично-жестокое американское фрик-шоу. - М-да. Жениха я себе тут точно не найду. - Пораженно тянет поспешно закрывшее окно Таня, наблюдая за столпотворением местного люда по ту сторону автомобильного стекла. Егор не знает наверняка, но подозревает, что присущее деревне отвратительно-пугающее уродство, могло проявиться в генах из-за извечной перемешки застывшей местной крови. Родственные связи, многовековые суеверия, битые гены, и, вместо сельской местности, наполненной обязательным колоритом и забавным, своеобразным менталитетом с субъектами, вроде Вовы, получилась вот такая вот животрепещущая вакханалия первобытного ужаса, невольно подкатывающего к горлу с приступом липкого и навязчивого омерзения. - А Вова чем плох? - Егор оговаривается, скорее, машинально, забивая постепенно нарастающий инстинктивный страх, горячей волной поднимающийся в груди. Сам же упомянутый, в свою очередь, лишь приветливо машет едва ли не каждому, ощущая себя спокойно и вольно, притормаживая у самой головы словно зазомбированной колонны, перебрасываясь парой слов с гнутым мужиком в потертой армейской кепке. Тот едва ли не в ту же самую секунду поднимает колкий и сканирующий взгляд на приезжих, и Егор накрепко закусывает губу изнутри, стараясь не обращать внимания на растопыренные ладони, то и дело с глухим стуком прижимающиеся к заляпанному грязью стеклу "УАЗика". - Нормальный Вова. Только уж больно добрый и терпеливый. Я такого за полгода сожру с потрохами. - Сжавшаяся от напряжения Таня, вообще-то, театрально приукрашивает. Будто бы это совсем не Егор знает девушку не первый десяток лет, прекрасно осознавая все ее самые светлые, теплые и уютные стороны. Впрочем, именно сейчас спорить с Ворониной ему совершенно не хочется. Слишком уж собственное внимание приковано к окружающим, с неспешным, но ощутимым в воздухе недовольным удивлением рассматривающих закрытых корпусом автомобиля городских. - А что? Зато с приданным жених. Видишь, какое транспортное средство себе оттяпал... - Чудинов ощущает, как постепенно пропадает собственный голос, и едва не подпрыгивает на месте, ощущая неожиданную вибрацию телефона в кармане толстовки. - Блядь, этого еще не хватало. - Пам вынужден невольно притормозить, искренне опасаясь упустить момент и наехать на кого-нибудь из местных, и вытаскивает мобильник, видя на экране сделанную пару лет назад самим же Егором фотографию Николая. До сгущающихся сумерек им остается всего каких-то полчаса, и совершенно неудивительно, что шаман решил проверить данное колдуном слово самостоятельно. - Да, дядь Коль? Чего случилось? - Он старается вложить в собственный голос как можно больше непосредственной легкости, и к собственному удивлению не теряется даже тогда, когда ощущает по ту сторону обухом бьющее по рецепторам и сознанию, плохо скрываемое волнение. - Вас где куль-то носит до сих пор? Обратно собираетесь вообще? - Шаман прекрасно слышит глухую работу мотора, и с той же четкостью и безошибочностью чувствует, что Егор с Таней вовсе не собираются следовать искренним колдовским запретам, прислушиваясь к опыту предыдущих поколений. Паму, в общем-то, неумолимо стыдно. Искренне и по-настоящему, так, что жар приливает к лицу, заставляя щеки зайтись нездоровым и несвойственным Чудинову румянцем. Он предполагал, что Николай постарается тщательно отслеживать все их возможные передвижения, но, и подумать не мог о том, что тот так накрепко вцепится буквально в каждый их шаг, требуя доклада едва ли не ежечасно. Вся запланированная история с Шурой начинает постепенно рушиться, словно хлипкий карточный домик от неосторожного колебания поверхности. Вот только лучше уж шаман разорвет его на сотню маленьких памов по его непосредственному возвращению, нежели, чем они так и продолжат жить в губительном и разрушающем жизнь и здоровье медведя неведении. - Да, уже едем. Через Мурзино. Тут... блин, дядь Коль, если бы ты только это видел... - Егор старается перевести внимание на наиболее животрепещущий сейчас вопрос. Коротко косится на особо рослого и жуткого на вид местного, стучащего ладонью по стеклу, и неосознанно отстраняется в сторону ближе к Тане, также жмущейся к паму с обратной стороны. - Это прямо как в кино. Про зомбарей. Не деревня, а Кунсткамера какая-то... - Какое, нахрен, кино, Егор? Сколько вам еще обратно ехать? - Ош старается держаться из последних сил. По тяжелому выдоху пам понимает, сколько усилий Николай прилагает к тому, чтобы не сорваться и не усугубить и без того вибрирующую на повышенных ситуацию, и старается смягчиться сам, мягко вдавливая педаль газа и проезжая чуть дальше, пристраиваясь почти в самую задницу "Урала" Вовы, все еще беспечно беседующего с бледным и бесцветным на вид мужиком. И резко перемещает взгляд, поддевая Таню локтем и кивая в сторону лобового стекла, негласно призывая ту присмотреться получше. Поначалу Егор подумал, что ему показалось, но уже через секунду он явственно замечает наличие шестого пальца на левой руке пожилого сельчанина. Тело снова пробирает неумолимая оторопь, холодящая кровь и пускающая волну мурашек, взбугрившихся на бледной коже. Пиздец какой-то. - Минут двадцать, дядь Коль. Не психуй. Вернемся вовремя. - От накатившего переизбытка ощущений пам и сам не понимает, в какой из моментов начинает так умело и совершенно бессовестно врать шаману, отводя его внимание и снижая градус волнения в бархатном, глубоком и родном голосе. - Ах, значит, "не психуй"? Чудинов, я тебе клянусь, что я тебя выпорю, когда ты вернешься. Ты меня услышал? - В воздухе Николая по ту сторону явственно витает бессильное и совершенно безвыходное раздражение. Медведь лишь в холостую щелкает острыми, как бритва, зубами, впрочем, прекрасно понимая, что пама на таком расстоянии ему не достать даже при наличии всей своей бьющей через край силы. Егор, в свою очередь, разве что мягко и куда более расслабленно улыбается, не сдерживаясь, на секунду прикусывая нижнюю губу. - Буду ждать с нетерпением. - В голосе пама отслеживается ощутимая и нескрываемая беззлобная ирония, на что шаман, впрочем, лишь коротко и громко фыркает, цыкнув языком. - Ты - неисправимый, непослушный и совершенно неконтролируемый наглец. Ты же в курсе, верно? - Дядя Коля, кажется, сдается? Во всяком случае, именно так сейчас кажется Егору, не имеющему сил сдерживать негромкий и хриплый смех, рвущийся наружу. Им уже давно нечего делить. Да и старший Чудинов, несмотря ни на что, прекрасно понимает и принимает, пусть и с огромным трудом, тот факт, что пам похож на него самого куда больше, чем шаману хотелось бы. - Я тебя тоже люблю, дядьКоль. Люблю и скучаю. Не нервничай, пожалуйста, ладно? Я тебе позже напишу. - Пам проходится языком по пересохшей нижней губе, откидываясь затылком на водительское сидение, и жмет зубы, больше всего в этот момент желая вплавиться в колдуна всем телом, и не отрываться как минимум до следующего дня. Шаман же ведет себя куда более сдержанно. По обыкновению сухо для рядового телефонного разговора, привыкший скрывать свои эмоции перед посторонними людьми на работе, или, на улице. Лишь в очередной раз просит быть осторожнее, и не пропадать с радаров, сбрасывая звонок и оставляя Егора на растерзание собственным мыслям и разбушевавшейся совести. - Злится, да? - До сего момента тактично молчащая Таня, все же, подает голос, отрываясь взглядом от лениво кишащей вокруг толпы местных, наконец, переставших протягивать руки к подержанному "Патриоту", и поддевает заметно поникшего пама плечом, искренне стараясь приободрить. - Немного. Мы редко порознь бываем. Видимо, ему не нравится ощущать потерю контроля над ситуацией. - Егор, впрочем, на опекуна за это не злится. Привыкший знать едва ли не о каждом шаге пама, сейчас Николай явно ощущал себя не в своей тарелке. Вот только поделать с этим ничего не мог. Как и сам Егор, запутавшийся в самом себе, навравший едва ли не с три короба, не имеющий ни малейшего понятия о том, как будет разгребать тот снежный ком последствий, который вот-вот потянет за собой целую лавину ожидаемых проблем. - Ты чего душный-то такой стал? Он просто за тебя волнуется. - Воронина хмурится, коротко и отрезвляюще шлепнув Чудинова ладонью по бедру, и резко кивает в сторону активно машущего им Вовы, снова забирающегося на мотороллер, заводя оглушительно-громкий и тарахтящий, словно трактор, мотор. Кажется, местные решили пропустить их без лишних прелюдий и наводящих душещипательных расспросов. Толпа расходится перед "УАЗиком", очищая дорогу, словно по всего лишь одной неслышной и смелой команде, подчинившей себе коллективное сознание. И, как бы ни было до дрожи жутко наблюдать это со стороны, факт остается фактом: перед ними открывается такой необходимый сейчас путь, возможно, наконец ведущий молодого колдуна к разрешению всех вставших безжалостно-острым ребром, режущих, словно лезвие, незапланированных проблем.