Кровь шамана

Тарахтящий на весь лес мотороллер Вовы не тормозит еще ближайшие полчаса. Хромой, уверенно принявший на себя роль проводника (хотелось бы верить, что не Ивана Сусанина), лишь изредка оглядывается, проверяя, все ли в порядке с притихшими после Мурзино городскими, словившими первобытный ужас от увиденного в деревне. Вова не торопит, не прибавляет скорости, петляя перед особенно крупными ямами, заранее обозначая изъяны на трассе. Егор старается не упустить из внимания ни сантиметра, несмотря ни на что, все же искренне переживающий за чужую машину, за ремонт которой, в случае чего, с него слупят кругленькую сумму, и уже через какое-то время ощущает постепенно нарастающую головную боль. Чрезмерная многочасовая концентрация, сопровождаемая крепко-стиснутыми челюстями, не уходит бесследно, тисками сдавливая виски, цепляя на скулы тяжелую металлическую сбрую. Да, в свое время шаман накрепко вцепился в него, заставляя по-честному отучиться в автошколе, получив водительское удостоверение, и, все же, к таким дальним расстояниям пам приспособлен не был. В деснах постепенно поднимается нездоровая и болезненная пульсация, устремляющаяся выше по лицу, перекидывается на лоб и макушку, по-металлически крепко сдавливая черепную коробку, и, напоследок, крепко ударяет обухом топора по бритому затылку. Пам старается не акцентировать внимание на боли, и, все же, то и дело прижмуривает глаза, мотая потяжелевшей головой, растревоживая и взбадривая воспаленное сознание, будто пытаясь без остатка вытрясти все неприятные ощущения. И не может не выдохнуть с ощутимым облегчением в момент, когда у наблюдающей со стороны Тани окончательно иссякает терпение, а участковый, будто загривком чувствуя происходящее, наконец, притормаживает, съезжая с основной дороги на сверкающую влагой травянистую обочину. - Давай таблетку дам, камикадзе хренов. - Недовольно бубнит Воронина, начиная самозабвенно копаться в бездонном девичьем рюкзаке, но пам лишь отрицательно и уверенно качает головой, следуя за Хромым, сбавляя скорость и тормозя "УАЗик" в паре метров от мотороллера на максимальном удалении от проезжей части. - Нормально. - Упрямо отрезает Егор, не собираясь цапаться с Таней по подобной мелочи, и открывает дверь, спрыгивая из машины на влажную глинистую землю. Открывшееся пространство внезапно оказывается настолько бескрайним и непостижимым, что пам неосознанно прикрывает глаза, с заметным удовольствием втягивая в себя свежий и влажный лесной воздух, прислушиваясь к собственным ощущениям. Здесь словно не существует никаких преград. Места столько, что Егор невольно чувствует себя всего лишь песчинкой в такой огромной и бескрайней экосистеме. Пам с силой растирает лицо ладонями, поддаваясь живительной прохладе, встряхиваясь и разминая затекшую спину, ощущая на себе последствия долгой и неподвижной машинальной прокрутки баранки. Хорошо. Свежо, мокро, отрезвляюще и кристально-прозрачно. Чудинов накидывает на голову капюшон, и не забывает поглядывать под ноги, неспешно подходя к прикурившему неаккуратную самокрутку Вове. - Настырный, блядь, какой. - Таня не скрывает недовольство, громко хлопая дверью чужой машины, и решительно подходит к паму, крепким тычком всовывая в его руки собственную куртку, заброшенную на заднее сидение еще в Истомино. - Оденься, дурак. Холодно. - Девушка смотрит безапелляционно, с глубоко скрытой долей волнения, а Егор только кислит лицом, поджимая губы и морщась, словно младший брат, стесняющийся принимать сестринскую заботу на людях. - Танюха права, вообще-то. Тайга - женщина непредсказуемая, с характером. Вроде, тепло-тепло, и ветерок такой приветливый, а чуть расслабишься, и на тебе, неразумному да наивному, пневмонию и температуру под сорок. Слушай белявую, лучше. Видно, что девка умная. - Хромых, в общем-то, лучше не делает, влезая в нисколько не касающийся его разговор. Уставший от дороги, оттого легче поддающийся нервозности пам, хочет было резко отчертить личную границу, но, снова ощущает такую сносящую с ног волну искренности и чистоты чужих побуждений, что не имеет никаких моральных сил спорить с участковым. Только выдыхает шумно, прикрывая глаза и успокаивая непривыкшую и утомленную психику, и, все же, натягивает на себя куртку под одобрительные взгляды сразу обоих. - Прибыли мы, люди приезжие. Если отсюда напрямки пойдете, то совсем скоро к шуркиной землянке выйдете. Коли правда свои, то она вас сама на подступах встретит. Небось, уже знает, что к ней гости пожаловали. - Вова вглядывается в лесную чащу с такой внимательной осмысленностью и плохо сокрытой тоской, что по телу снова проходится невольная дрожь. Чудные они - местные. Тянет их в эти леса, словно магнитом. - А ты сам-то чего? - Воронина вопросительно вскидывает брови, выжидательно глядя на Хромого, мгновенно вскинувшего вверх ладони и яростно замотавшего головой. - Не-не-не. Я к Шурке без особенной надобности не являюсь. Не по-людски это. Так что, с вами не ходок. Спроводил, показал, пора бы и честь знать. - Вова, вторя собственным словам, шустро забирается на забрызганный грязью "Урал", подтягивая к себе ноги и окончательно закрывая себя в своем импровизированном коконе, не дающим право на оспаривание. - А если мы заблудимся? - Пама это, в общем-то, не особо волнует. Незаметное за тяжелыми свинцовыми облаками солнце уже давно начало клониться к горизонту, а на густую чащу плавно опускались сырые и промозглые осенние сумерки, но, даже этот факт не пугал Егора сильнее, чем предстоящая встреча с опытной ведуньей. Он, скорее, просто дежурно интересуется у участкового на предмет возможных последствия, внимательно глядя на Хромого, стряхивающего тлеющий пепел длинным и корявым пальцем. - Че вам тут блудить-то? До Шурки рукой подать, обратно до машины той же дорогой вертайтесь. Ориентир вам: вон та куча валежника в виде Ворсы. - Вова кивает на плотно сплетенные друг меж другом опавшие ветви, и в их очертаниях, при должной доле старания, и впрямь, можно углядеть силуэт лешего - завсегдатого и щепетильного хозяина местных лесов. - Ну и фантазия у тебя, Вова. Только сказки писать. - Качает головой Таня, которой не приходится повторять дважды. Девушка уверенно шлепает по густой грязи к машине, закрывая окна, и вытаскивая оттуда все самое необходимое, возвращаясь обратно, и протягивая Егору его собственный рюкзак. - Ладно, поняли мы. Если что, телефонами обменялись, найдемся как-нибудь. - А вы не затупливайтесь лишний раз, и созваниваться не придется. Как наобщаетесь - жду вас на опорнике. Через Мурзино вам теперь ход есть, так что, не ссыте никого. Не обидят. - Хромых ободряюще подмигивает, туша сигарету о покрытый толстым слоем глины резиновый коврик "Урала", и оставляет ту там же, предусмотрительно не разбрасываясь бычками на не подвластной человеку земле. - Ворса! Прими гостей городских! Они не со злыми помыслами, так, к Шурке в гости пришли! Не крути людей приезжих, проведи до колдуньи. - Егора совершенно не удивляет и не ставит в тупит тот факт, что местные, взращенные на территориальном фольклоре, искренне и внимательно чтут складывающиеся многими веками обычаи и традиции. Все, живущие на здешних землях, суеверны до дрожи, а значит, что и приезжим не следует ходить в чужой монастырь со своим уставом, и уважить лесных духов, взаправду имеющих силу закружить до бессилия и притопить в качестве учения в местных болотах. - Ладно, Вова, спасибо тебе. И за то, что проводил, и за инструктаж тоже. Не смеем тебя больше задерживать. - Пам с ощутимой долей удивления замечает за собой невольно перетянутые на себя шаманские фразы, проскакивающие в его разговорах все чаще и чаще. Даже сейчас, будучи на почтительном расстоянии от дяди Коли, он умудрился едва ли не полноценно скопировать чужую интонацию, поставив в тупик, в первую очередь, самого себя. Егор старается не обращать на это должного внимания, благодарно хлопает Хромых по острой коленке, и отходит в сторону, подтягивая за собой Таню для того, чтобы их не окатило дождем из грязных глинистых брызг, взметнувшихся из-под колес тронувшегося с места мотороллера. - Чего, тут, правда, что ли, леший водится? - Таня вопросительно округляет глаза в момент, когда Вова скрывается за поворотом, и выжидательно выставляется на Егора, требуя от того вдумчивых объяснений, как от живого и настоящего представителя местной краевой нечисти. Чудинов, в свою очередь, только искренне и обезоруживающе улыбается, уверенно протягивая девушке руку, призывая держаться за себя, не собираясь пугать Воронину прямыми и безжалостными ответами. Та, пусть и смотрит искоса, отчасти, даже настороженно, но руку, все же, принимает, накрепко цепляясь теплыми пальцами за запястье пама, спускаясь по скользкому пригорку ближе к едва виднеющейся среди пожухлой и мокрой травы лесной тропе. Колдун притормаживает совсем ненадолго. Оборачивается на припаркованную у дороги машину, продолжительно всматривается в глухую чащу по ту сторону, и глубоко вдыхает в себя влажный и чистый воздух, мысленно прося хозяев леса быть благосклоннее. Бессловно здоровается, представляется, коротко склоняет голову в знак уважения местной силы, и решительно перешагивает через незримую черту, отделяющую два разительно-отличающихся друг от друга мира, утягивая за собой Татьяну. Сдавливающие тиски опоясавшей череп головной боли моментально распадаются в разные стороны, стоит лишь паму оказаться в неожиданно-тихом бескрайнем пространстве, звенящую и хрустальную тишину в котором нарушали только негромко шелестящие густыми ветвями многолетние деревья. Егор даже снова замирает на какое-то мгновение, вдыхая еще глубже, до головокружения и распирания в груди, и, невольно начинает ощущать себя на своем месте. Именно там, где ему быть положено. С самого начала времен. - Ты чего замер-то? - Воронина, будто поймав общую атмосферу, спрашивает тихим и свистящим шепотом, крепче стискивая ладонь Чудинова, неосознанно приваливаясь ближе плечом, а Егор только качает головой. Он хотел бы поведать подруге о собственных ощущениях, но, обещает себе сделать это чуть позже, вновь двигаясь с места, выхватывая в постепенно сгущающемся полумраке протоптанные следы в сырой траве. И, с каждым шагом, все больше и больше понимает Шуру, покинувшую шумный и загазованный город, безоглядно бросившись в мощные, но ласковые объятия природы. - Так тихо, да? - Таня все еще крепко цепляется за ладонь колдуна, будто опасаясь, что разрыв контакта неминуемо отбросит ее в потустороннюю невидаль, выхода откуда для нее уже не будет. - Точно. Так странно. Ни людей, ни машин, лес один. - Егор оставляет Ворониной более-менее видную тропу, держась рядом, аккуратно перешагивая через торчащие из земли корни и хаотично переплетенные сучья, покрытые голубым лишайником. - Кстати, насчет тачки. Ничего с ней не случится? Все-таки, на видном месте стоит. Мало ли кто тут катается. - Таня резко, коротко дергается от попавшей на нос особенно крупной капли воды, свалившейся сверху, и растирает тот ладонью, поглубже натягивая на себя капюшон. - Никто кроме нас ее не найдет. Не переживай. - Егор вытягивает из кармана прибереженный заранее фонарик, и щелкает выключателем, запуская на поблескивающую в полумраке траву сконцентрировавшийся в приборе седой лунный луч. Будь он один - не использовал бы дополнительной подсветки, но Татьяне, как и любому нормальному человеку, требуется видеть происходящее впереди хотя бы на несколько шагов. - Типа памские штуки, да? - Наличие света значительно успокаивает девушку. Ее, доселе мертвая хватка пальцев, расслабляется, делаясь менее нервной и куда более естественной. - Ну, вроде того. - Дядя Коля учил его не просто так. Егор в силах напустить мороку для того, чтобы оградить взятую в аренду вещь от любопытных глаз как проезжающих, так и местных. По мере постепенного, но неотвратимого наступления темноты, в груди пама неосознанно поселяется нарастающее чувство тревоги. Шаман предупреждал его. А Чудинов, в очередной раз, не послушал, оказываясь куль знает где, нарушая данное Ошу обещание быть в безопасности в установленный срок. Егор с замиранием сердца ждет скорого и обязательного звонка Николая, имеющего полное право разнести пама в пух и перья, и настолько погружается в собственные мысли, что едва не отпрыгивает в сторону, краем сознания выхватив хруст веток в нескольких метрах от них. Чудинов пугается сам, и неосознанно пугает подпрыгнувшую на месте Таню, резко вскидывая фонарик на одиннадцать часов, всматриваясь в темноту, еще крепче сгущающуюся вокруг луча света, направленного вдаль. И не может не сдержать шумного и облегченного выдоха, выхватывая меж деревьями до боли знакомый силуэт, встречающий их на подступах к своей территории. - Шура, как же ты нас напугала... - Егор прижимает ладонь к груди, пытаясь проглотить заплясавшее в горле сердце, и косится на Таню, согнувшуюся в три погибели, упирающую ладони в колени, стараясь отдышаться от внезапного выброса адреналина в кровь. Жена Мурзина, вопреки всему, лишь тепло и пространственно улыбается, скрестив пальцы в замок, прижимая их к подбородку, по-матерински ласково рассматривая перепуганную до полусмерти молодежь. - Пам локтiсь. Кай локтiсь - сьӧлӧм менам. К Шуре локтiсь. Ме дыр видзчисьны* ("Пам пришел. Птица пришла - сердце мое. К Шуре пришли. Я давно ждала") - Чудинов не видел Шуру уже много лет, но, та почти не изменилась, даже несмотря на ушедшие в небытие годы. Пам опускает мешающий и слепящий фонарик, передавая его Тане, выхватывая в открывшейся для него картине карикатурную и потусторонне-прекрасную марийскую колдунью. Все та же. Разве что в густые и вечно всклокоченные темные волосы пробралось чуть больше серебристой седины, но, в остальном - такая же родная, искренняя и совершенно неземная. - Чего?.. - Таня все еще шумно пыхтит и скалится, совсем позабывшая теткин язык, очевидно, перепугавшись куда сильнее, чем им всем того хотелось бы, и виновато улыбается, выпрямляясь и подсвечивая силуэт Мурзиной, все еще зачарованно любующейся прибывшими к ней гостями. - Говорит, что Птица и пам к ней пришли. И что ждала давно. - Как бы не учился местному говору сам Егор, ему, все одно, куда привычнее изъясняться на родном и понятном русском, как и Ворониной, в свою очередь, сходящей с тропы и уверенно двинувшейся по направлению к колдунье. - Менам сьӧлӧм. Сердце мое. - Шура, наконец, и сама отмирает, подходя к девушке и порывисто заключая ее в короткие и сумбурные объятья. Кажется, проявление подобной контактности для нее до сих пор дается с большим трудом, но Таня - совсем не чужой ей человек. Оттого ведунья и не хочет так долго отпускать Воронину от себя, прихватывая за щеки, оглаживая по лбу, и светлым волосам, сбивая капюшон, рассматривая, заново изучая черты изменившегося с годами девичьего лица. - Красавица выросла. Женщина выросла. Взгляд костин забрала. Совсем большая стала. Не стой, пам. Подойди тоже. - Марийка машет замершему в стороне Чудинову рукой, и тот послушно кивает, до этого все никак не решавшийся нарушить теплое семейное воссоединение. - Здравствуй, Шура. - Егор улыбается, понимая, что не виделся с женой Мурзина так давно, что теперь ему попросту непривычно смотреть на нее сверху вниз. Ведьма обнимает и его. Крепко, до щелчком вставшего на место позвоночника, вот только не может сдержаться от тихого шипения, цепляя Чудинова за скулы и крутя бритую голову в пальцах, изучающе рассматривая цепким взглядом сверкающих черных глаз. - Вына пам* ("Сильный пам"). Только медведем весь пропах. Насквозь пропах. - Ведунья цепляет его за ворот куртки и клонит ближе к себе, по-звериному шумно принюхиваясь к коже на лице и приоткрытом горле, морщясь, фыркая, и качая косматой головой. - Совсем пропах. Надо свой запах иметь. Пора. - Шура гладит теплыми и сухими пальцами по щекам, проводит ногтем по перебитой переносице, и снова качает головой, хмурясь и проникая взглядом до самой души. - Сильный станешь. Сильнее Ош шамана. Учись больше. Тогда сам пахнуть станешь. Как нужно. - Егор вылавливает суть лишь отчасти. Придерживает марийку за запястья, глубоко радуясь отсутствию острого отторжения к чужому звериному запаху, и косится на притихшую Таню, старающуюся не задевать ярким светом настроившихся на полумрак колдовских глаз. - Мун. Мун чожажык - идем скорее. К свету надо, к костру надо. Замерзли, устали, морок ходит. Мун. - Шура также порывисто отстраняется, потянув ребят за собой за рукава курток, и Егор, с детства склонный доверять колдунье, кивает Тане, пропуская ту вперед, оставаясь замыкающим. - Морок? - Чудинов следит за Ворониной, готовый, в случае чего, подхватить, и параллельно проверяет мобильный телефон, на экране которого не отображается ни одного пропущенного вызова. Сети здесь, кажется, отродясь не водилось, а это значит, что придется предупреждать Николая о безопасности другими доступными ему способами. - Морок, тӧдісь* ("колдун"). Темный тӧдісь. Тебе медведь говорил. Правду говорил. - Шура коротко оборачивается, встречаясь взглядом с памом, будто коря его за недальновидный и беспечный поступок, и указывает рукой в нужном направлении, резко меняя траекторию движения. - Боится, демон. За тебя и за силу боится. Мун, мун! К огню надо. - Марийка идет так быстро, что даже им, молодым, становится все труднее за ней угнаться. Сейчас у них нет возможности выяснять причину, потому что за Шурой приходится буквально бежать. Благо, что это не длится слишком долго, потому что уже через несколько минут замелькавшиеся меж деревьев взгляды ребят упираются в весело потрескивающий неподалеку костер. Егор и Таня сбавляют темп, выходя к поросшей травой и мхом бревенчатой землянке ведьмы, следуя ее безмолвным указаниям, и бросая вещи около лежащих подле огня бревен, опускаясь на них с заметной долей облегчения. - Молодые, а ходят, как старики. - Шура трясет копной густых волос, стряхивая с них приставшую влагу, и скрывается в землянке, по-хозяйски загремев оттуда чем-то металлическим. - Ты че-нибудь понял? - Таня внимательно осматривается по сторонам, изучая обустроенное под себя место марийской ведуньи, и даже приподнимает крышку на стоящем рядом с огнем большом и щербатом котелке, принюхиваясь и недоуменно поворачиваясь в сторону пама. - Походу, суп. - А ты думала, зелье колдовское? - Егор тянет угол рта в улыбке, и выставляет заледеневшие ладони ближе к огню, шипя и растирая между собой негнущиеся от холода пальцы. - Одно понял: темных колдунов тут тоже хватает. Надо быть осторожнее и держаться ближе к Шуре, пока не рассветет. - Воронина довольствуется малым, кивая и не налегая на пама с лишними вопросами, обходя небольшую территорию, изучающе рассматривая разбитое на крупном булыжнике марийское капище, на котором даже от костра виднелось нагромождение мелких костей, пучков засушенных трав и стоящих на страже кукол-плетенок. Шура защитила свою территорию всеми возможными способами. Егор еще на самом подходе к землянке ощутил пронизывающую насквозь, сканирующую светлую энергетику, пропускающую к месту силы лишь тех, кто не имеет к ведунье злых и темных помыслов. - Совсем без Ош шамана греться не умеешь. Ленишься. Плохо, пам. Учись, и сильным станешь. - Шура снова мягко корит колдуна за очевидное нежелание использовать собственные силы в таких мелочах, возвращаясь из землянки с набором обшарпанных эмалированных тарелок, ложками и большим черпаком, протягивая имущество встряхнувшемуся Чудинову. - Наливай. Кай, пойдем. Отсӧт* ("поможешь"). - Таня отрывается от изучения магических артефактов, сваленных на большом, поросшем мхом и лишайником валуне, и улыбается, пожимая плечами, оставляя Егора хозяйничать наедине с поварешками. Только сейчас, в самом деле, пам понял, насколько сильно он хочет есть. Даже голова отказывается работать в полной мере, оставляя сознанию лишь наработанные с годами базовые рефлексы. Пам с любопытством сует нос в побулькивающий на углях котел, поддевает содержимое черпаком, и самым краем разума неумолимо проваливается в ностальгию по ушедшему детству. Он часто гостил у Мурзиных, и еще тогда Шура суетилась с такой же уютной и хозяйской долей безапелляционности. Несмотря на древние колдовские корни - готовила марийка хорошо. Вкусно, душевно, по-домашнему. И сейчас Чудинову кажется, что тех семи лет разлуки попросту не существовало. Он неосознанно принюхивается, ощущая режущее урчание в собственном животе, и разливает варево по глубоким металлическим тарелкам. Пахнет, в общем-то, прекрасно, но, что-то подсказывает паму, что не следует спрашивать Шуру об имеющихся ингредиентах. Вроде бы, на первый взгляд Егору мерещится курица, но, зная марийку, в котле вполне может кипеть пойманный самой же Мурзиной таежный рябчик. Хотя, как подсказывал ему опыт просмотренных в "Tik-Tok" кулинарных видео, мясо дичи должно быть более темным и волокнистым, но да ему ли строить из себя Джейми Оливера в глухом осеннем лесу? - У нас еще бутерброды есть. Булки, конфеты, ты будешь что-нибудь? - Вернувшаяся из землянки Таня стелет на землю широкую соломенную циновку, сгружая на нее нарезанный широкими ломтями хлеб, деревянную доску с салом, и горсть чищенных чесночных зубцов. Шура только морщится, усаживаясь рядом, и дополняя и без того насыщенный натюрморт миской вяленого мяса, парой крупных головок белого лука, нарезанной на крупные неаккуратные куски, терпко пахнущей желтой репой, и запотевшей стеклянной бутылкой с чем-то знакомо-золотистым. Егор знает о том, насколько скудно и бедно питается сельский народ, не привыкший к обилиям излишеств, оттого лишь поражается тому, насколько тщательно подготовилась к их приезду ведунья. Здешние привыкли есть сытно, но, понемногу, обходясь одним блюдом за раз, и сейчас пам ощущает неумолимо-подступающую к горлу неловкость. Можно было и не стараться специально для них. Они, в общем-то, без особых претензий, могли бы и кашей обойтись, вот только колдунья, очевидно, решила закатить в честь встречи настоящий марийский пир. - Мертвая еда. Нельзя. Это - живая. Ешьте, ешьте, чожа* ("живо"). - Шура слегка подталкивает тушующегося Егора в бедро, и кивает на циновку с разложенными на ней продуктами. - Живой в городе мало. Совсем белые, как покойники ходящие. Изморил город. Потому и в лес ушла. - Ведунья открывает влажную от конденсата бутылку, и разливает содержимое по эмалированным кружкам, поочередно протягивая те приезжим. Только по одному запаху и Егор и Таня сразу же понимают, чем именно собралась поить их местная ведьма. Терпкий медовый дух ударяет в ноздри, словно боксерская перчатка, и пам невольно улыбается, вспоминая, сколько же пуро (традиционной марийской настойке на меду) ими было попито на мурзинской кухне втихаря от дяди Кости. Главное - не переборщить, иначе крепчайшая, пульсирующая головная боль нагонит тебя уже через полчаса - уж это они запомнили раз и навсегда. Чудинов аккуратно ударяется кружкой о емкости окружающих его родных женщин, и пьет залпом, на коротком выдохе. Обжигающее тепло тут же бежит по пищеводу, проникая в каждую клетку тела, и паму всерьез начинает казаться, что он окончательно сопьется за эту непродолжительную, но насыщенную поездку. Немудрено ли, когда буквально каждый первый пытается плеснуть тебе в стакан чего-то согревающего и сорокаградусного. Они сидят долго. Больше не пьют, остановившись на трети армейской кружки, согревшись и расслабившись от тепла костра, алкоголя и горячей пищи. Разговаривают, в общем-то, обо всем и сразу. Об учебе, о работе, о Мурзине, о том, как строится шурин быт, о том, как та обходится в здешней местности в холодное время года, и, отчего же, наотрез отказалась селиться в старом костином доме. Шура, несмотря на длительное отсутствие контакта, раскрывается сразу же, именно так, как привыкла делать это с близкими людьми, не испытывая неудобств и не отбрасываясь короткими и не емкими дежурными фразами. Егор и подумать не мог, что в лесу может быть так спокойно и по-домашнему уютно. Правильно говорят, что не место красит человека, а человек - место. В данном случае - марийка раскрашивает собой и собственной энергетикой все пространство, погружая ребят в давно позабытую атмосферу материнского тепла. Правда, как бы хорошо и приютно им ни было, пам все одно не забывает предупредить Николая о том, что с ними все в порядке. Неподалеку от капища, на самой границе шуриных владений, обозначенных навязанными на деревья плетенками-обережницами, ему удалось поймать одно крошечное деление мобильной сети. И, пусть протянутый до Перми звонок заикался и бубнил многочисленными помехами, ему, все же, удалось пробиться к шаману и перекинуться с ним парой слов. Что показалось особенно странным - за весь непродолжительный разговор он так и не смог выхватить ни грамма напряженной и холодной ярости по ту сторону. Судя по всему, сама почва подле марийской землянки на энергетическом уровне излучала свет, спокойствие и безопасность. Николай ощущает это на расстоянии, оттого, кажется, снова верит терзающемуся совестью паму, искренне желая спокойной ночи, и не забывая попросить ребят не высовывать любопытные носы до самого рассвета. А Егор и спорить не собирается. С Шурой, всяко, теплее, уютнее и безопаснее. Они прибираются, моют в ведре с холодной речной водой накопившуюся посуду, заваривают чай, а Чудинов все никак не может набраться смелости для того, чтобы начать шипами колющийся в горле тяжелый разговор. Шура, и без того ожидавшая весь вечер, чувствующая беспокойство Чудинова на интуитивном уровне, все же, не выдерживает первой. - Баитны* ("рассказывай"), пам. Вижу, терзаешься. - Марийка подсаживается к держащемуся за кружку обеими руками, хмуро притихшему Егору чуть ближе, неосознанно побудив Таню подняться со своего места, потягиваясь и разминая спину. - Я пойду, наверное. Не буду вам мешать. - Воронина искренне не хочет встревать в личные темы, очевидно, предполагая, что при ней Чудинов не захочет озвучивать мучившую его проблему, но тот только резко тянет руку, прихватывая девушку за рукав. Пам, в свою очередь, не собирается прогонять подругу от теплого костра в сырую и неприветливую землянку только лишь потому, что дело неумолимо и должно пойдет о его не слишком привычном для окружающих взаимодействии с медвежьим колдуном. - Кольччыны* ("останься"), Кай. Не помешаешь. - Шура мягко переводит глаза обратно на нагретое Таней место, и та задумчиво жует порозовевшие от тепла и свежего воздуха губы, непродолжительно оттормаживаясь, и все же, принимая решение, плавно опускаясь обратно. Егору и самому кажется, что так будет спокойнее им всем. Ему не придется на пальцах передавать заинтересованной Ворониной марийские слова в последующем, а сама Таня не будет ощущать себя лишней и неуместной, тактично скрываясь от чужого разговора в ветхом лесном жилище. Да и Шуре будет полезно как можно дольше пробыть в обществе горячо любимой, пусть не кровно родной, племянницы. - Ну? - Мурзина вопросительно и выжидательно всматривается в лицо Чудинова, очевидно, искренне желая услышать пересказ картины именно из его уст, но, видя явное юношеское колебание, тяжело и глубоко вздыхает. - Хочешь, сама увижу? Только Ош берегитны чöвтны* ("только медвежий оберег сними"). - Марийка аккуратно и располагающе тянет к нему тонкие, но сильные женские руки, но Егор лишь отрицательно качает головой, невольно отклоняясь в сторону. В конце-концов, он пам, или так, покараулить поставили? Чудинов собирается с силами, поглубже набирает в грудь воздуха, и прикрывает глаза, растирая веки потеплевшими пальцами, думая, с чего ему следует начать. Ведунья уже и без того, наверняка, знает все и без остатка, но, передать ей собственные ощущения напрямую он все одно обязан, как бы неуверенно не жалось под ребрами трусливое колдовское сердце. Пам старается не растекаться мыслью по древу, рассказывает лаконично, вдумчиво и обстоятельно, не лепя лишних подробностей, и не утаивая ничего стратегически важного, с головой погружаясь в собственные мысли, чувства и воспоминания. Говорит и о том, что было, и о том, что есть сейчас, поведав марийке о беспричинных терзаниях шаманского тела, а, когда заканчивает, хмуро замолкает, концентрируясь взглядом на пляшущих язычках пламени, то и дело нервно прихватывая зубами нижнюю губу. - Ош шама-ан... - внезапно тянет доселе не перебивающая пама колдунья, качая головой, и устремляя черные глаза к неожиданно расчистившемуся от облаков ночному таежному небу. - Задурил, закрутил, привязал. Подлый, черный, за то и платит. Тело его отторгает. Земля носить не хочет. - Шура, вообще-то, говорит куда мягче, чем могла бы, несмотря на то, что дело напрямую касается Николая, вот только даже эта самая мягкость не спасает Егора от обжигающей волны страха, внезапно прокатившейся по всему телу. - Что ты имеешь в виду? - Пам порывисто разворачивается к ведунье, но та лишь опускает глаза, с обреченной и горькой лаской, витающей в сыром воздухе, оглаживая теплой ладонью сжавшийся в напряжении чудиновский кулак. - Николай - хороший. Всегда был. А Ош - жестокий. Сильный, черный, хитрый. Как икота, долго от человека питался. Тянул, сосал, вытаскивал. Но, всему предел есть. - Мурзина неумолимо смурнеет лицом, явно не имея ни малейшего удовольствия от того, что рассказывает сейчас замершему на месте Егору, затаившему дыхание, но, даже несмотря на обилие сконцентрировавшихся в воздухе неприятных ощущений, все же, продолжает. - Большего захотелось. Он затем-то тебя и взял. Узнал про чудского наследника, и сам тебя нашел. Под опеку взял. Привязал. Не думал только, что сам привяжется. Ему твоя сила нужна была, ее и растил, укреплял, болью да яростью кормил. Как паразита. Чтобы потом себе забрать. А когда передумал - поздно стало. Ты теперь сильный, сильнее Оша, он не может больше тобой питаться. Теперь твоя сила стала его жрать. Медведь гибнет, и цепляется за человечье нутро, да вот забирать оттуда ему уже нечего. Потому и плохо Николаю. Ош его за собой в Вакрамеш тащит. - Шура заканчивает, замолкая также резко, как и начала, и поднимает на Чудинова переполненные искренним пониманием черные глаза, окончательно добивая до этого накрепко оцепеневшего от ужаса Егора. Его подкидывает на бревне, словно ужаленного. Встряхивает, мелко колотит, заставляя сердце зайтись в глотке, а картину перед глазами померкнуть от нашедших на глаза антрацитово-черной пелены. Эмоции лезут наружу, льются, фонят, мелькая перед зрачками сотнями разгорающихся искр, а пам лишь порывисто отходит в сторону, зажимая ладонями пульсирующие виски, стараясь загнать обратно заполняющую до краев магию. Егору хочется то ли заорать, то ли заплакать, то ли взорваться нестерпимо-распирающей злостью, не имея возможности уместить в сознании все рассказанное ему ведуньей. Чудинов упирается ладонью во влажный ствол дерева, удерживая равновесие, и опускает почугуневшую от переизбытка чувств и мыслей голову, яростно призывая себя к вдумчивости и рассудительности. Дышит глубоко, шумно, ощущая, как собственные глаза неумолимо наполняются безвольным и слабым бессилием, срывающимся по щекам крупными и горячими солеными каплями. В мозгу безжалостно разверзается всеобъемлющее и отключающее сознание непринятие. Этого ведь не может быть? Или, напротив, еще как может? Егор пытается протолкнуть в себя холодный осенний воздух, но тот застревает в сведенном спазмом горле, заставляя пама прижать ладонь к кадыку и постараться как можно стремительнее взять себя в руки. В противном случае, он попросту задохнется от собственных эмоций прямо здесь и прямо сейчас. Чудинов искренне пытается считать про себя. Смещает внимание на все и сразу, впиваясь ногтями в ладонь, вжимая костяшки в потрескавшуюся и жесткую древесную кору, плавно и неумолимо приводя себя в чувства. И с заметной долей облегчения замечает, как постепенно сходит на "нет" внезапный приступ сумбурной бесконтрольности, испаряясь с раскалившейся на лице кожи вместе с неосторожно пророненными слезами. Пам много лет приучал себя в первую очередь думать головой, а не эмоциями, и сейчас это, наконец, начинает служить ему верную и такую необходимую службу. Егор устало разворачивается, выжженный самим собой, грузно приваливаясь окаменевшей спиной к стволу, и с силой растирает лицо негнущимися пальцами, вместо гулкого стука собственного сердца начиная постепенно выхватывать воцарившуюся на шуриной территории звенящую гробовую тишину. Ему, в самом-то деле, уже совершенно насрать на то, для чего именно он был нужен шаману с самого начала. Опутавший сознание страх пришел вовсе не поэтому. Пам до немого одурения боится потерять Николая, пожираемого потусторонней силой, сладить с которой тот не смог даже несмотря на многолетний и отчаянный труд. Более того - памская сущность вовсе не призывает медвежьего шамана к балансу и равновесию. Напротив, лишь усугубляет ситуацию, перетягивая последнее на самого себя. Вот только ни ярость, ни жалость и ни страх сейчас не смогут помочь им прийти к однозначно-верному ответу, сохраняющему жизни сразу обоих. Не для того ли он, в конце концов, к Шуре приехал? - Есть ведь этому какое-то решение? - Наконец, подает осевший голос Егор, отрывая ладони от лица и поворачиваясь к затихшим возле костра женщинам. Таня бела, как снег, и сейчас пам начинает горько жалеть о своем необдуманном решении оставить девушку невольным свидетелем всего сложившегося разговора. - Есть, пам. И не одно. - Шура, очевидно, осознающая чрезмерный переизбыток информации в бритой и молодой голове, интуитивно переходит на более доступный и понятный ему русский язык. - Самое верное - оставить Николая. Тогда твоя сила не станет глотать чужую, и Ош перестанет жадно жрать человечий дух. Привыкнет, успокоится. Другое, опасное, почти невозможное - позволить человеку по доброй воле отказаться от Оша, а Ошу - от человека, дав тому прожить отмеренные судьбой годы. Но тот слишком силен. И станет цепляться за Николая до последнего. - Колдунья говорит тоскливо, но твердо, строго и внимательно наблюдая за разобранным на части Чудиновым, понимая, что ни один из имеющихся вариантов попросту не сможет устроить молодую и беснующуюся чудскую душу. И резко замолкает, как бы между делом подбирая с земли длинный и корявый сук, вороша им прогорающие угли в потрескивающем недовольством, растревоженном чужими эмоциями костре. - Еще что? - Егор до искр перед глазами надавливает пальцами на сомкнутые веки, и нутром чувствует, что все перечисленное вовсе не является исчерпывающим, но марийка, в свою очередь, лишь упрямо молчит, стискивая зубы и заостряясь побелевшими от напряжения скулами. - Шура, скажи. - Настырный. В мать весь. - Колдунья шипит, как разозленная змея, распаляясь вместе с вновь забушевавшим пламенем, резко поворачиваясь к Чудинову и сверкая глубоким первобытным гневом в ставших еще более черными глазах. - Можешь сам от силы отказаться. Отдать ее шаману. Тогда простым человеком станешь. Вот только после этого и сам вскоре в Вакрамеш отправишься. - Происходящее, и до этого не вызывающее восторга, начинает нравиться Егору все меньше и меньше. Ведьма плюется колкими фразами с ощутимой на расстоянии горечью, и жмет посеревшие губы в тонкую линию, явно не желая раскрывать паму всю изначальную, но, тяжелую для него правду. А тот и не собирается долго размышлять. Лишь отклеивается от поддерживающего равновесие ствола дерева, и спешно возвращается к огню, вновь занимая место рядом с ведуньей, и внимательно всматриваясь в горящие, как угли, глаза. - Если откажусь от силы - проживу человеческими годами столько, сколько отмерено, разве нет? - Чудинов уточняет очевидно не сходящуюся по логике информацию, но Шура лишь тяжело и горестно выдыхает, накладывая теплую ладонь на покрытый испариной, напряженный лоб непроходимого и заблудившегося в собственных эмоциях городского. - Пам... такой сильный, а такой глупый. Сожрет тебя Ош до изнанки. До сих пор не сожрал только потому, что магия в тебе чудская. Древняя. Отдашь - и проживешь ровно столько, сколько сам шаман решит. Хотел подле него остаться? Останешься. Да вот надолго ли? - Шура неумолимо смягчается и лицом, и голосом, оглаживая упрямую бритую голову пальцами, а Егор все никак не может переварить и осознать все сказанное марийской ведуньей. - Не понимаю. Ему-то какая выгода меня губить, если силы нет? - Чудинов готов умолять колдунью на коленях, лишь бы она объяснила ему более доходчиво, собирая разбитую на куски душу, вправляя режущие острием осколки на прежние места. - Потому что черный. Потому что жадный. Потому что натура такая - губить. Сейчас его ты, да Николай в узде держите. Чтобы не вредить ни себе, ни тебе, как прежде. А как Ош памскую силу получит, так человечья душа с ним сладить уже не сможет. Выжжет он тебя. Задушит. Задавит. Как пама не может. Как человека может. Понимаешь? - Шура говорит рвано, бито и абстрактно, и Егор только морщится, слыша явственный скрип разума в собственной голове. Шестерни пытаются набрать необходимые обороты, но снова и снова проворачиваются в холостую, не давая нужного эффекта. Оттого Чудинов только тяжело, тоскливо вздыхает, виновато глядя на марийку, и отрицательно качает головой: - Ничего не понял. - В другой ситуации ему было бы стыдно за свою глупость, но сейчас он считает более уместным переспросить лишнюю сотню раз, только бы понять все до самого конца. Таня позади него только цыкает языком, шумно пропуская через легкие воздух, а Шура, в свою очередь, коротко и яростно шипит, звонко шлепая Чудинова по лбу узкой ладонью. - Проснись, пам! Кай не тӧдісь, а уже поняла! - Марийка крепко вцепляется пальцами в скулы Егора, и перехватывает затуманенный взгляд черными, как глухая ночь, глазами. - Смотри. Хорошо смотри. - Шура цедит сквозь зубы, уже давно потерявшая какое-либо терпение, и Егор слушается. Внимательно всматривается в черные радужки, выхватывая в них лишь собственное отражение, и тихо выдыхает, расслабляясь телом, и отпуская собственное сознание, постепенно погружаясь в разверзающуюся вокруг него черноту. Он видит четко, ясно, и так много, что неосознанно перестает даже дышать, ощущая, как лесное пространство вокруг перестает существовать для него, сменяясь чредой ярких и цветных картинок собственного ушедшего прошлого. Пам снова видит обшарпанные металлические корпуса детдомовских коек, широкий подоконник, за место на котором приходилось драться до разбитых носов и костяшек, видит щель в приоткрывающейся двери, и осторожно заглядывающего в почти пустую комнату Николая. Егор и забыл, каким тот был молодым. Совсем юным, ненамного старше, чем пам есть сейчас. Он смотрит, и вспоминает заново. Как Чудинов просит слезть с нагретого места у окна, как опускается на корточки, доверительно всматриваясь нестерпимо-яркими голубыми глазами, как представляется, и как спрашивает Сотникова, не хочет ли тот поменять фамилию и, наконец, покинуть ненавистные отсыревшие детдомовские стены. Пам снова видит себя, уверенно тычущим расцарапанным пальцем Чудинову в лоб, чтобы проверить того на подлинность, вот только теперь невольно замечает кое-что еще. Невнятную и густую тень за его спиной, в которой даже тогда уже явственно узнавались мощные звериные очертания. Почему Егор не видел той раньше? Оказалось, что тень преследовала Николая всю их совместную жизнь и задолго до. Шла попятам, ложилась в постель, толкалась незримым третьим на кухне, наблюдала лишней парой угольно-черных глаз, постепенно сгущаясь, нарастая и принимая все более и более четкие очертания. Егор не углядел ее и тогда, когда шаман отметил его своим самым ярким и заметным клеймом, зато явственно видит сейчас. В ту секунду за спиной Николая был вовсе не холодильник с хаотично расклеенными по нему магнитами. Все пространство позади загородил он - окрепший, вскормившийся, поднявшийся на задние лапы Ош. Про́клятый медведь, собравший в себе столько силы и ярости, что в нестерпимо-черной тьме явно угадывались очертания мелких и жестких шерстинок. Егор ошибался: пам поднялся совсем не тогда, когда ощутил на языке металлический привкус шаманской крови. Он встал на защиту Чудинова в тот самый момент, когда Ош стал пугающе и смертельно опасен как для них обоих, так и для всех вокруг. Выпрямился, поднял голову, и твердо решил защищаться во что бы то ни стало. Ош еще пытался достать его после. Скалил клыки, тянул когтистые лапы сквозь грудь вечно встающего на пути Николая, пытавшегося уберечь, но неумолимо слаб, мадел и блек, будто выставленная на ярком солнце цветастая вывеска. Его становилось все меньше, густая тень за спиной шамана рассеивалась и меркла, и Егор невольно вспоминает их двоих еще совсем недавно. Николай окончательно сдался паму, снимая замок, отпуская самую крепкую привязку в его жизни, оставляя позади себя лишь едва внятное, почти неуловимое облачко дымчатой серости, бывшей некогда мощнейшей колдовской сутью. С тех-то самых пор все и началось. Ош исчез, а Николай внезапно начал болеть без видимой на то причины. Колдовская сила перестала нуждаться в яркой и внимательной концентрации, а буквально все начинания пама стали обретать неминуемый успех. Делать что-то стало также легко, как и дышать, пока старший Чудинов метался по кровати в глухой ночи, пугая до нестерпимой дрожи и слабости в коленках. Теперь вовсе не Ош диктовал свои темные и яростные правила. Теперь именно пам неосознанно заставил плясать их обоих под свою чудскую дудку. Егор громко и рвано вдыхает, резко отстраняясь от шуриных рук, выныривая из омута собственных воспоминаний, разворачиваясь к огню и пытаясь отдышаться. Воздух с трудом поступает в легкие, заставляя закашляться, прижимая ладонь к горлу, ощущая, как горит под пальцами длинный и косой шрам от звериных когтей. Кто-то прихватывает его за локоть, мягко, крепко приваливается к плечу, похлопывая по спине, призывая дышать ровнее и глубже. Пам не сразу отпускает пелену мыслей, застилающую глаза, и лишь через пару мгновений узнает подле себя перепуганную до полусмерти, бледную, как мел, Таню. Несмотря на полумрак - зрачки девушки сужены от накатившего волной страха, и только это приводит в чувства быстрее, чем хваленый самоконтроль, рассыпавшийся горсткой пепла еще в самом начале разговора. - Теперь понял. Все понял. - Егор перехватывает ледяные пальцы Ворониной, сжимая их в ладони, и ободряюще поддевает ту локтем, не выдавливая из себя улыбки, но, живея запавшим ранее взглядом, отмирая лицом. - Откуда он вообще взялся? - Пам постепенно выравнивает дыхание, вновь обернувшись на Шуру, спокойно разбивающую особенно крупные головешки в никогда не потухающем костре. Колдунья ведет плечом, качает головой и коротко смотрит на Чудинова, мимолетно сверяясь с его состоянием. Удовлетворенно кивает, и снова погружается в созерцание пляшущих в бесноватом танце языков пламени. - Не я тебе про то ведать должна. Самого спросишь. Бӧбӧтны не лысьтны, все баитны* ("врать не посмеет, все расскажет"). - Шура снова тянется к оставленной рядом бутылке пуро, коротко плеснув по кружкам и протягивая притихшим приезжим, приводя в чувство терпким и сладким медовым запахом. Егор пьет, не думая, растирая нос рукавом куртки, и упираясь локтями в колени, постукивая по металлической кружке кончиками пальцев. - А че ему делать-то теперь? - Таня перегибается через Чудинова, озвучивая пульсирующий в голове вопрос, настойчиво требующий стремительного и вдумчивого ответа, но марийка лишь резко машет рукой, разрезая пространство, словно оттяпывая от него незримый для их глаз кусок воздуха. - Ме а в сёровно тӧдны* ("я все поведала"). Теперь сам думать должен. Хорошо думать. Как пам. - Шура стучит указательным пальцем по своему лбу, вскидывая смоляные брови, и крепко хлопает замолчавшего Егора по плечу, поднимаясь на ноги. - Не повны, пам* ("не бойся, пам"). Ты сильнее. Хорошо думать будешь - хорошо сделаешь. А сейчас - ложитесь. Поздно. Спать надо. - Мурзина подкидывает в костер несколько поленьев, и уверенно кивает в сторону землянки, а Егор не устает поражаться силе нервной системы этой женщины - ему теперь до самого утра вряд ли глаза сомкнуть получится. Таня не хочет оставлять Чудинова одного, но тот одним лишь взглядом настаивает на обратном, встряхиваясь, и провожая девушку до самой землянки. Они еще с самого начала договорились о том, что женщины будут спать под пусть и ветхой, но все же крышей, и сейчас он лишь в очередной раз убедился в верности принятого решения. Остаться одному сейчас кажется одной из самых лучших имеющихся идей. Даже несмотря на то, что кружащие голодной стаей воронов мысли готовы в любую секунду разорвать его на сотни мелких кусков.