5 стадий принятия

       — Да он нам на хуй не нужен, этот ваш Арсений Попов! — кричит Шастун, и по ощущениям: будто бы огромный булыжник со спины сбрасывает. Будто небо, упавшее на него, разламывается и осколками срывается вниз. И Шастуну, такому умиротворённому и растянувшему рот в ухмылке, ядовитость которой заставляет Драко Малфоя нервно курить в сторонке, абсолютно плевать, кого и как цепляют слетевшие вниз осколки.       Ему, Шастуну, хорошо, он скалится и протяжно выдыхает. Высказался.       Эфир не прерывается, земля не сходит с орбит, и эта фраза всего лишь повисает в воздухе как нечто незаслуженное, но произнесённое так искренне, что на какое-то мгновение это становится правдой.       Ему есть на что злиться. Он, если подумать, иметь право быть в ярости. Изоляция и карантин, напрочь сбитый режим сна, отложенные, а, возможно, и отменённые проекты. Есть от чего сойти с ума: от василькового поля, сотканного цветом его глаз, от мягкости его рук и остроты его мыслей.       Антон лезет на стену и ищет виноватых. Кто там в списке сегодня? Байден или Чубайс? Аллах или Будда? Вселенная или космос? Кто из всех ниспослал на его голову голубоглазого чудика, кто заставил его погрязнуть в нём так глубоко, что утопающему в болоте путнику и не снилось? Ответа нет, как и нет сил его больше искать. Всё, что остаётся, это лезть на стену в бессмысленном молчании и барахтаться в гневе.       Арсений. Арсений. Арсений. Везде он: куда ты ни глянь, хоть его так абсолютно и бессмысленно нет в этой чёртовой изоляции. Но всё зашло слишком далеко, он слишком увяз, и Арсений везде: в каждом прикосновении, в каждой молекуле воздуха, в каждом глотке чая, в каждом сне. И вот: теперь и в эфире.       «Прочь из моей головы», — поёт Саша Васильев.       «Он нам нахуй не нужен, этот ваш Арсений», — в сердцах восклицает Шастун, и Арсений верит. ***       Когда карантин заканчивается и маски слетают с лиц, Антон видит лицо Арсения: перекошенное и презрительно искривившееся при виде его. Не то чтобы Антон не догадывался. Сотня пропущенных звонков и три сотни непрочитанных сообщений о чём-то да говорят. Но это же Арсений: с ним всегда нельзя быть уверенным. У него семь пятниц на неделе и семь времён года на дворе. И Антон краешком своего воспалённого мозга надеялся, что вдруг, мало ли, Арсений не видел эфира и не слышал его экспромта. Хотя Антон, как никто другой, знал, что Арсений смотрит каждую передачу с ним. Каждую, ещё до того, как она станет достоянием общественности, Арсений изучает досконально (Шастуну иногда кажется, что под микроскопом), чтобы потом, когда их никто не видит или, наоборот, видят все, шепнуть зазевавшемуся Шастуну что-то типа:       — А Шаст был хорош в «Контактах».       Или:       — Как Шаст разъебал Гудыча.       Или ещё более важное:       — Давай, Шаст!       Или просто то, чем грешит и сам Шаст, но от его, от Арсеньевского, сердце и вовсе делает ебоньк и бьётся в истерике:       — Лучший. ***       На взбеленённого Арсения и смотреть страшно. И Шаст точно знает, кто и что тому виной.       — Сень, — складывает он губы, но тут же представляет, как кулак Арса летит в его лицо и попадает в цель: за такое сокращение и в добром здравии Арсения можно вывести из себя, а когда он весь съёмочный пул старательно игнорирует Шаста, то о последствиях ненавистного имени можно только догадываться. — Арс.       Арс. Это уже лучше. Это уже хорошо. Арсу нравится, когда его так называют. Арс, правда же?       — Чего тебе? — не поворачивая головы, бурчит Арсений, поспешно закидывая вещи в рюкзак. Сейчас умчится в свой Питер — и ищи-свищи его.       Антон сначала кивает головой вбок, мол, не при всех же, в гримёрке, а потом запоздало понимает, что Арс не смотрит. Повернулся к Серёже, притворяется, что очень занят.       — Выйдем?       Арсений сначала пытается сделать вид, что не слышит, что не выйдет и никуда с ним не пойдёт, и вообще: Серёжа — лучшая в мире компания, а ещё телефон и рюкзак, за этим всем можно спрятаться от Шаста. Но плечи Арсения дёргаются, как от удара, и тоже — от невысказанной злости. Арсу есть на что злиться: на дурачину Шастуна, который сначала говорит, а потом думает, и потом — на самого себя, который знает эту его дебильную привычку и прощает. Потому что либо ты принимаешь человека со всеми потрохами, дурными привычками и способностью разбивать вдребезги своё собственное сердце по тысячи раз на дню, либо нет. Иначе зачем это всё? И Антон знает, что Арс повернётся к нему ещё до того, как это происходит.       — Спорим, не подерутся? — говорит Дима им в спину.       — Спорим, поебутся? — вторит Серёжа и начинает ржать.