Несколько быстрых слов о любви

Ши Цинсюань поглядел в холодное лицо Черновода решительно и твердо, хотя его глаза и были полны слез. — Повтори, что ты сейчас сказал, — потребовал Хэ Сюань, и сдержался, не дрогнул голосом. Ши Цинсюань с шумом втянул в себя воздух, сглотнул слезы и затравленно уставился на Черновода. — Я люблю тебя, — прошептал он убито. — прости... Хэ Сюань только плечами пожал. Такого расклада он явно не ожидал, месть этого не подразумевала и жизнь к тому не готовила. Но Ши Цинсюань не зря числился среди небожителей Повелителем Ветров — он и был ветром, то ласково целующим щеки, а то поднимающим бурю и сметающим все на своем пути. От него стоило ожидать чего-то подобного. В планы Черновода он вмешался сам по себе, и ещё в самом начале, когда мёртвое сердце дрогнуло перед звоном и обаянием жизни. Ши Цинсюань был тем, кого стоило ненавидеть за каждый шаг, за каждую улыбку и за каждую глупость, слетевшую с языка. Ши Цинсюань бездумно пользовал то, на что не имел права. Не ему принадлежало это бессмертие, эта удача и эта лёгкая слава, газовая, как тень утра на оперении ночи. Ши Цинсюань потерял свой шанс на счастье, он должен был сгинуть во мраке, умереть по вине, терзаясь от безысходности. Но он не умер. Черновод знал, от чего уберег вздорного братца двуличный Ши Уду. Хэ Сюань, который был виноват только неудачным расположением чисел, сгорел в этой агонии сам, сгорел без остатка. Надо ли говорить, что в посмертии, объятый непродходящим голодом и вечной яростью, он каждое мгновение ненавидел двух братьев Ши и сделал из своей ненависти силу? Но совершенная месть не умалила огня, нет. Она лишь разожгла его, раззадорила, будто на угли плеснули не черной водой, а маслом. И костер запылал ещё неистовее и страшнее, а Черновод вернулся во тьму и продолжил влачить в ней одинокое существание. Он запрещал себе думать, что погубил невинного дурачка, использующего его дар и судьбу по незнанию, того дурачка, которого полюбил. Он запрещал своему сердцу бредить эту любовь, будто в ней могло быть что-то преступное. Черновод убедил себя не вспоминать Ши Цинсюаня. Однако временами он забывался, нет-нет, да и воскрешал память о светлой улыбке, ярких глазах и тонком лице, красивом как в юношеском, так и в девичьем облике. Временами ему мерещились тонкая тень, объятая многослойным шелком сложно расшитых одежд, локон, вьющийся по плечу и долгие серьги из аквамарина и серебра, звенящие при ходьбе. Потом Черновод, будто проснувшись, всякий раз с ненавистью гнал этот облик из памяти. Да, он полюбил Ши Цинсюаня. И что с того? Он так долго страдал в одиночестве, что возжелал тепла и ласки, как возжелал мести, как возжелать мог только покой. Но покоя ему не дали. И лучистые глаза Повелителя Ветров были тому виной. Ши Цинсюань пошел по миру, добровольно выбрав изгнание. И в том был бы какой-то смысл, возврати это к жизни покойников, верни потерянную судьбу невинно пострадавшему от чужого проклятия. Но ушедшего было не возвратить, и истертая судьба Черновода осталась выброшенной на обочину, как сор, как ненужное: ее настоящий хозяин страдал в мраке посмертия, мнимый же выбрал путь смертного и с горем пополам выживал, побираясь и перебиваясь объедками. А Черновод убедил себя не вспоминать и не думать, сколь унизительно и печально все вышло и как нелепо сложилась судьба изнеженного Бога Ветров. По крайней мере, ему казалось, что он убедил себя в этом. На деле же вышло иначе. На деле он продержался лишь несколько жалких лет, а потом выплыл из глубин Черных вод в мир смертных, смешался с людьми и отправился на поиски Ши Цинсюаня. Для чего? Что он хотел сказать ему, что хотел увидеть, что желал сделать? Черновод не смог бы дать ответа на эти вопросы. Он искал Ши Цинсюаня вопреки всему, искал не почему-то, а зачем-то, и когда нашел, не знал как подойти и с чем обратиться. Однако Ши Цинсюань приметил его сам и пришел, неловко пряча глаза. Быть может, случайной мыслью подумалось, бывшее божество способно чуять инаковость в тех, кто только прикидывается человеком. В тот миг Хэ Сюань готов был ко всему, разумеется, кроме того, что услышал. Ши Цинсюань пришел, чтобы повиниться в любви. А разве таковых призывают к ответу? — Я люблю тебя, — повторил он, ободранный, жалкий, голодный, и в его глазах была пустота и боль. — Я не могу тебя разлюбить. Прости. Я знаю, что ты ненавидишь меня. Я тоже должен, верно? Теперь между нами кровь... Хотя она была всегда. Ты убил моего брата, мстя за себя и своих близких. Но... — Хватит, — оборвал его Черновод, ощущая, что не выдержит больше. И Ши Цинсюань покорно замолчал, болезненно сжавшись. Они помолчали, стоя в узкой подворотне, где пахло грязью и разложением. Ши Цинсюань теребил край перештопанной рубахи и чертил на вязкой земле израненной ступней какие-то узоры. Черновод тоскливо глядел на это и тонул в черных водах своей души, понимая, что вновь потерял все, и мечтая о смерти. Потом он осторожно притянул вздрогнувшего Ши Цинсюаня к себе и поцеловал ледяными губами, отчаянно и болезненно, жалея об этом и ненавидя себя. Ши Цинсюань поддался этому поцелую и вдруг заплакал. Это был их первый и единственный поцелуй, и он пах отчаянием и безысходностью, горькой речной водой и тоскливой агонией медленного умирания. — Возвращайся на Небеса, — сказал Черновод хмуро. — эта судьба теперь не моя. Не стоит отбрасывать ее за ненадобностью. Это вдвойне оскорбление. Ши Цинсюань заплакал отчаяннее и горше, замотал головой. Черновод помедлил, желая взять его руки в свои, но в последний момент передумал. Очень медленно он вынул из волос шпильку, похожую на рыбью кость и бросил под ноги Ши Цинсюаню. — Возвращайся на Небеса, — сказал Хэ Сюань равнодушно и строго, а после отворотился. Помолчал. И сделал шаг в сторону, как топящийся шагает в объятия смерти, увязая в холодной воде. — Это мой прах, — сказал Черновод хмуро, не глядя. — можешь сломать. Тогда я умру, и никто не станет тебя ненавидеть. Избавь меня от мучений. Мне нечего делать на этой земле. — Почему?.. — донеслось до него шёпотом стылого ветра, того, что целует губы покойника в миг погребения. — Мстя, я желал обрести покой, — сказал Черновод, решив быть честным. — но не обрёл. Ты пробудил во мне нечто, что продлевает мою агонию, держит меня на земле. Освободи меня, сделай милось. А после — возвращайся на Небеса.